Дар для Лесного царя

Глава 1

— «Кто скачет сквозь ветер дорогой ночной?

То всадник усталый, с ним сын молодой.

Рукою отец крепко сына держал,

От ветра ночного его укрывал», —

дребезжащим старческим голосом выводила нянька, подслеповато щуря глаза и склоняясь ближе к подсвечнику; её узловатые пальцы, кривые, будто куриные лапы, крепко держали кожаный переплёт толстой старинной книги.

— «О, милый ребёнок, иди же со мной!

В волшебные игры сыграем с тобой».

Старуха мерно раскачивалась в ритм стихотворных строк, отчего пламя свечей колыхалось, а тени, отбрасываемые от трясущейся головы с выбившимися из-под платка прядями волос, рисовали на стенах детской уродливых чудовищ с ощеренными пастями и вздыбленной шерстью.

— «Спокойно, малыш! Успокойся, родной!

То ветер играет сухою листвой».

Тильда подтянула одеяло к подбородку и прикусила губу, чтобы не расплакаться; ветер, будто бы уловив её настроение, ударил в ставню, заставив вздрогнуть и прижаться к холодной каменной стене.

— «Сынок, это вновь показалось тебе:

То старые ивы трепещут во мгле».

Она накрылась с головой, но мерный речитатив всё равно достигал слуха, ввинчиваясь в уши обещанием кошмара.

— Прекрати! — не выдержала она. — Хватит!

Но старая нянька не слышала тонкого детского голоса из-под одеяла и продолжала творить свой ежевечерний ритуал чтения.

— «Меня покорил образ ангельский твой.

Захочешь, иль нет — но пойдёшь ты со мной!»

Тильда зажала уши руками и закричала так громко, как только могла:

— Перестань! Не надо! Мне страшно!

— «Со скоростью ветра отец поскакал,

Ребёнка кричащего крепко держал,

Когда же приехал домой он в слезах —

Малыш его мёртвым лежал на руках…»*

По лестнице прогрохотали шаги, дверь с визгом распахнулась и глухо ударилась о стену.

— Совсем из ума выжила, старуха? — князь Манфрид Зальм выхватил книгу из рук няньки и швырнул её в камин. — Чтоб я больше этих сказок в своём доме не слышал! И в своём княжестве тоже!

Тильда выскочила из кровати и как была — босиком и в одной рубашке — подбежала к отцу и вцепилась в его ногу, орошая слезами грубую ткань брюк. Манфрид дёрнулся в сторону, как от удара, но дочь от себя не оттолкнул, а осторожно расцепил маленькие руки и перенёс её обратно в постель.

— Я пришлю тебе новую няньку, — глухо произнёс он, глядя в сторону, — поумнее и помоложе. Старая больше сюда не вернётся.

— Отец, — Тильда подняла на него полные надежды глаза, — можно мне жить вместе с братьями, а не одной в башне? Обещаю, я буду вести себя очень хорошо, как и положено дочери князя.

Ей так редко удавалось увидеть отца, да и вообще кого-либо, кроме слуг, что она просто не могла не попытаться изменить хоть что-то в своём положении.

— Нет, — князь отвернулся в сторону, черты его исказились мукой, — ты останешься здесь.

Он хотел уже подняться с постели, когда дочь подалась вперёд, пытаясь заглянуть ему в лицо:

— Но почему? Почему? В чём моя вина?

Манфрид помедлил с ответом, раздумывая; кустистые брови напряжённо сошлись к переносице, а желваки на впалых щеках заходили туда-сюда, заставляя Тильду испуганно отпрянуть назад.

— Так надо, — он, наконец, посмотрел на неё и протянул руку, чтобы коснуться светлых кудрей, — и тут же отдёрнул ладонь, будто обжёгся, — смирись и прими свою судьбу с достоинством, как и положено отпрыску княжеского рода. А теперь спи.

Тильда послушно склонила перед князем голову, как её учили, и легла на бок, подложив руки под щёку и подтянув колени к груди: её ожидала очередная ночь, наполненная страхом, темнотой и одиночеством. А затем новый день, проведённый в стенах комнаты, откуда ей запрещено было выходить, и всё, чем она могла раскрасить своё унылое существование, сводилось к наблюдению за двором замка сквозь оконное стекло.

У новой няньки, молодой, но не слишком умной, язык болтался из стороны в сторону, как овечий хвост, и в первый же день Тильде стала известна тайна её появления на свет.

— Так маменька ваша, упокой Господь её душу, скончалась родами. Вот и не празднуют ваше рождение, поскольку князь Манфрид в тот день скорбит по безвременно ушедшей жене, а ваши братья — по почившей матери. Какие уж тут празднества, когда сердце болит от горя? А уж какая красавица была Альберта, — она в восхищении почмокала губами, — краше всех девушек княжества. У нас ведь как повелось? Испокон веков князь супругу не за родовитость берёт или богатство, а за красоту и добрый нрав. Выл ваш батюшка раненым зверем, оплакивая жену, да что поделать, против судьбы ни слова не вымолвишь, пришлось ему смириться и жить дальше… Так и не женился больше, ни на одну девицу с тех пор не глянул, никто ему по сердцу не пришёлся.

Гребень с трудом продирался сквозь отросшие за зиму локоны, но Тильда не замечала боли и жадно внимала нянькиным россказням. Впервые за её недолгую жизнь с ней разговаривали — свободно, без недоговорок и не пряча глаз.

— Поэтому отец меня не любит и не желает видеть? — задала она мучивший её вопрос.

— Да кто ведает, что там у него на душе, — нянька обрызгала Тильде волосы розовой водой. — Вы, княжна, в матушку пошли и лицом, и мастью, такая же красовитая и ладная… Вылитая Альберта, только ростиком маловаты и худоваты. Ну да ничего: были бы кости, а мясо нарастёт. Может, тяжко ему узнавать в вашем лице любимые черты, вот и сторонится родной дочери… Или ещё по какой причине, кто знает? В братьях-то ваших княжеская порода сызмальства была видна: крупные да мосластые бегали, как щенки волкодава. И лица, как топором тёсанные, если и не знаешь, так всё равно угадаешь, чья кровь. Непохожи вы промеж собой, как неродные. Кто знает, кто знает…

Так шли годы… За окном зима сменяла лето, братья давно уже сражались настоящими мечами вместо учебных деревянных, седина отца расползлась с висков на всю голову — и только Тильда по-прежнему не покидала пределов башенной комнаты, да на подоконнике в день её прихода в мир исправно появлялась свежесрезанная роза. Кто и как приносил её ночью на такую высоту, оставалось загадкой. Нянька, суеверная, как все женщины, при виде цветка крестилась и шептала молитву.

— Матушка ваша, упокой Господь её душу, шлёт вам своё материнское благословение. Видит, бедняжечка, с небес, как вам тяжко живётся сиротой и посылает раз в году знак своей вечной любви.

В день своего совершеннолетия Тильда проснулась затемно, когда ночная мгла только-только начала рассеиваться, знаменуя скорый восход солнца. Птицы, так задорно славящие появление светила весной и летом, с наступлением хмурых осенних непогод попритихли, и в предутренней тиши можно было различить лишь редкий лай собак да приглушённое кукареканье петухов в хлеву. Пол, как всегда гладкий и холодный, неприятно коснулся тёплых со сна ступней, и последняя сладкая истома слетела с сонного тела. Что бы ни говорила нянька, а она так и осталась худой и невысокой, только бёдра с возрастом раздались. Лицо же, тайно разглядываемое в давно припрятанный осколок зеркала, всё так же сохраняло детскую припухлость щёк.

Этой ночью ставни остались открытыми — Тильда ждала. И дождалась: красное пятно на тёмном дубовом брусе означало одно — её помнят, о ней заботятся.

На лестнице послышались шаги, и она поспешила вернуться в постель, притворяясь спящей.

— Подымайся! — отец бросил на кровать свёрток. — Нужно выехать из замка, пока не рассвело.

Он подошёл к окну и смял цветок в кулаке.

— Ну же! Я жду! — не оборачиваясь, поторопил он, и Тильда, удивлённая и обрадованная, вскочила на ноги и принялась спешно одеваться. В свёртке оказалась одежда: новая, красивая и, насколько она могла представить, дорогая.

— Я готова, — Тильда застегнула последнюю пуговицу и расправила кружево на вороте. Очень хотелось увидеть своё отражение в зеркале, но она не осмелилась ослушаться отца. Тот обернулся, пристально вглядываясь в лицо дочери, подошёл ближе — и подтолкнул её к выходу.

— Идём.

С непривычки сбилось дыхание, и ноги налились тяжестью, пока они спускались по многочисленным ступеням башенной лестницы, но Тильда старалась не выказывать слабость, чтобы отец не передумал и не отправил её обратно. Внизу их дожидалась карета, запряжённая четвёркой лошадей, а внутри находился ещё один человек, которого она узнала сразу — Йохан, старший брат, наследник, недавно женившийся и ожидающий появления на свет первенца.

— Кто это, отец? — удивлённо спросил он у князя. — Я никогда её раньше не видел.

— Это твоя сестра, — нехотя, будто через силу, ответил Манфрид, — она воспитывалась отдельно.

— Бастард? — тот удивился ещё больше.

— Нет, у вас одна мать. Она родилась ровно восемнадцать лет назад.

— Но ребёнок умер!

— Для всех — да. Причину объясню позже. Трогай! — велел он кучеру.

Тильда не знала, куда смотреть в первую очередь: прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки находился брат, совершенно недостижимый ранее, но такой близкий сейчас; за окном кареты проносились улицы города и деревянные домишки близлежащих поселений, реки, поля и леса. Она припала носом к стеклу, жадно разглядывая невиданные доселе пейзажи, и даже попыталась было завести разговор, но отец осадил её грозным окриком:

— Тихо!

Часа через два карета остановилась в лесу, и князь с отпрысками продолжили путь пешком, по-прежнему не обменявшись ни словом. Вскоре лиственный лес сменился хвойным, а потом и вовсе превратился в глухую чащу, полную дурных запахов и жутких звуков. Манфрид остановился и прислушался.

— Туда, — указал он рукой направление и, наклонившись, нырнул под груду поваленных деревьев. Когда Тильда, запыхавшаяся и нацеплявшая еловых иголок в волосы, выбралась с другой стороны, то в испуге попятилась назад, как и её брат, следовавший за нею.

Лес в этом месте расступался, образуя по краям плотный частокол из стволов и ветвей, переплетённых между собой, а посередине, насколько хватало взгляда, простиралось болото, покрытое ряской и поросшее по краям осокой. Дальнейший путь был невозможен.

Князь подошёл к самой кромке и откашлялся.

— Лесной царь! — произнёс он громко. — Я, князь Манфрид Зальм, пришёл выполнить условие договора, — голос его дрогнул, — и отдать тебе обещанное.

Какое-то время ничего не происходило, лишь тишина сделалась такой оглушительной и вязкой, что Тильда испуганно придвинулась ближе к отцу. Но вот ряска дрогнула, по поверхности чёрной воды пошла рябь — и земляные кочки всплыли вверх, образуя собой неширокую тропу, ведущую вглубь болота.

— За мной! — Манфрид первым ступил на зыбкую опору, но не провалился, а вполне уверенно зашагал вперёд, кивком головы велев дочери следовать за ним. Завершал процессию Йохан, тревожно оглядывавшийся по сторонам.

Тропа привела их к небольшому островку земли, на котором росло одинокое чахлое дерево. Князь остановился и заговорил, обращаясь к старшему сыну.

— Йохан, много лет назад отец привёл меня сюда, а спустя ещё много лет тебе придётся вернуться с собственным сыном, чтобы передать ему то, что я сейчас тебе скажу, — он сглотнул. — Как ты думаешь, Йохан, почему наше княжество не знает ни болезней, ни засухи? Почему его обходят стороной варвары-кочевники, а леса полны дичи? Почему в полях колосится рожь, а рыбы в реках так много, что она сама выпрыгивает из воды на берег?

Иохан смешался, но тут же собрался с духом и поклонился.

— Потому что вы мудрый правитель, князь. И ваш отец был мудр, и дед. Надеюсь, я унаследовал это качество, и смогу справедливо и разумно управлять княжеством, когда настанет мой черёд.

Манфрид криво усмехнулся и покачал головой.

— Нет в человеке такой мудрости, которая пригнала бы дождевую тучу в знойное лето или завела в болото лихих разбойников — это неподвластно человеческой воле.

— Тогда как же? — удивился Йохан. — Что тому причиной?

— Воля нечеловеческая, — произнёс князь с горечью. — Благоденствием и процветанием княжества мы обязаны Лесному царю. Когда-то давно наш предок, князь Бертольд Зальм, заключил с ним договор — и с тех пор все беды и несчастья обходят наши земли стороной.

Йохан побледнел, как полотно, но постарался не выдать страха, хотя голос его заметно дрожал, когда он начал говорить.

— И какова плата за помощь и охрану? Вряд ли Лесной царь желает золота…

Манфрид согласно кивнул и продолжил:

— Обязанность каждого правителя — продолжить род. Если ты вспомнишь историю предков, то в каждом поколении у князя рождалось не менее трёх детей. И тому есть причина: первый ребёнок — наследник, второй — запасной, а третий, — он посмотрел на Тильду, — откупной. Хозяин леса всегда выбирает самую красивую девочку, знаменуя свой выбор цветком на окне. Мы по договору обязаны вырастить её целой и невредимой, а в день совершеннолетия привезти в это место. И оставить свой дар здесь.

Он положил руку на плечо младшей дочери и чётко, даже торжественно проговорил слова, смысл которых ускользнул от её понимания.

— Дочь, на тебе лежит ответственность за жизнь всех жителей княжества. Ты Зальм по рождению и была избрана Лесным царём для откупа. Прими свою участь с достоинством и не ропщи на судьбу. Помни про уговор, который мы обязались исполнять.

— Но я ни о чём с Лесным царём не договаривалась! — голос Тильды дрожал от страха и звенел возмущением в лесной тишине. — Я не хочу здесь оставаться!

Из-под земли выпросталось корневище, оплетая её ноги и стреноживая, как коня. Тильда дёрнулась от неожиданности, не удержала равновесия и упала на сырую траву, пачкая грязью золотистую парчу платья.

— Идём, — князь подтолкнул Йохана в спину и резко зашагал прочь, низко опустив голову и до боли сжав кулаки.

— Отец! Брат! — отчаянно закричала Тильда, голос её сорвался на рыдания. — Не оставляйте меня здесь, молю!

Йохан замедлился, оглянулся, намереваясь вернуться — и тут же кочка под его ногой ушла в воду, и он по колено провалился в трясину.

— Если не хочешь остаться здесь навсегда, — Манфрид за шкирку вернул его на тропу, — не оглядывайся и следуй за мной! Помни, что дома тебя ждёт жена и титул князя.

Княжич кивнул послушно, подчиняясь родительской воле, но не удержался и бросил прощальный взгляд через плечо. И столько в этом взгляде было вины, горечи и боли, что Тильда утратила последнюю надежду и закрыла лицо руками, дав волю слезам.

Шаги спешно удаляющихся путников стихли вдалеке, тропа ушла под воду, и ряска вновь ровно распределилась по поверхности болота, временами расходясь в стороны от чавкающего звука лопавшихся пузырей. Неподалёку что-то громко плюхнуло, и кто-то, бесшумно подошедший, заговорил совсем рядом.

— Мелькают века, сменяются поколенья, а Зальмы как были трусами без чести и достоинства, так ими и остались.

Тильда шарахнулась в сторону испуганной ланью, но бежать с островка было некуда, поэтому она схватилась за тонкий ствол единственного деревца — вроде ольхи — в поисках защиты и помощи. Её с интересом разглядывал высокий мужчина с длинными волосами, одетый в расшитый золотом бархатный камзол. Черты лица его, неправильные, но вполне человеческие, не казались отталкивающими, но застывшее выражение глаз и скривившийся в усмешке большой, как у лягушки, рот делали облик жутковатым и внушающим страх. Он протянул Тильде костлявую кисть с длинными пальцами:

— Идём! Ты теперь моя.

Она протестующе замотала головой и ещё крепче вцепилась в дерево.

— Предпочитаешь остаться здесь? Или, может, лелеешь надежду вернуться в отчий замок? Для чего, ответь мне, — он усмехнулся. — Разве твоя жизнь была так легка и весела, что стоит всех этих слёз? Вспомни, единственным, кому до тебя было дело, был я! Это я навещал тебя в дни рождения, я дарил тебе цветы, я любовался тобой спящей, отмечая, как ты растёшь, взрослеешь и как расцветает твоя красота. Ни отец, ни братья, ни прочие жители княжества не удостоили тебя ни добрым словом, ни ласковым взглядом. И к ним ты хочешь вернуться? Глупая!

Он обвёл рукой свои владения.

— Здесь тебя ждали целых восемнадцать лет, тешась надеждой на тёплую встречу. Видимо, зря. Впрочем, что для меня этот срок? Капля воды в болоте, не более. Иди, возвращайся назад, я подожду следующего договорного ребёнка. Скоро у твоего брата родится первенец, и если она окажется девочкой и будет достаточно красива для меня, то получит знак избранной. А ты, прекрасная и бесполезная, закончишь свои дни в опостылевшей башне. Если, конечно, тебя до этого не растерзают жители княжества за нарушение договорённостей. Кому хочется хоронить близких, павших от ножа разбойника или умерших голодной смертью в неурожайный год? Будь уверена, они быстро вычислят виновницу своих бед и разорвут её голыми руками.

Тильда уже не всхлипывала, а чутко внимала словам Лесного царя, зародившим в её душе мучительные сомнения.

— Что значит для толпы жертва одного в обмен на благополучие многих? Она не ценнее песчинки на речном берегу.

Дрогнула вода, расступаясь и выпуская на поверхность тропу из земляных кочек.

— Я буду настолько великодушен, что даже позволю тебе невредимой покинуть мою обитель. А уж как ты станешь искать обратную дорогу в лесу, не моя забота.

Он развернулся, намереваясь уходить, но был остановлен тихим голосом.

— Подожди. Я согласна. Я останусь с тобой.

В глазах Лесного царя мелькнул огонёк интереса — и тут же погас, вновь сделав их тусклыми и невыразительными. Он протянул ладонь, помогая Тильде встать, ухватил её за подбородок тонкими пальцами и принялся разглядывать, поворачивая голову из стороны в сторону.

— Ты идеальна! Я не ошибся в своём выборе. Надеюсь, ты пробудишь радость в моей душе и теплоту в сердце.

— Разве жизнь Лесного царя столь безрадостна, что лишь жалкая смертная может сделать её лучше?

— Живая смертная, — поправил её хозяин леса, и лягушачьи губы расплылись в улыбке, — ты добавишь живое тепло в моё неживое существование. Это… меня развлечёт. На время. Увы, век людей короток.

Болото расползлось в стороны, открывая каменные ступени, ведущие вниз, и вновь сомкнулась над их головами, когда они опустились на глубину человеческого роста. На стенах тоннеля зажглись факелы, освещая путь к величественному строению, по красоте способному сравниться с замком короля, виденному Тильдой на рисунке в книге сказок.

— Я живу один, — рассказывал тем временем хозяин болот, — прислуживают мне мои дочери, которые появились на свет от союза с другими откупными из рода Зальм. Они уже не люди, но по-прежнему смертны. Тебе они понравятся, я уверен.

Не то чтобы Тильда была опытна в этом вопросе — вряд ли можно потерять невинность, будучи запертой в башне — но кое-какое представление о супружеской жизни она всё же получила: из книг и из нянькиных рассказов. Поэтому она постаралась не выказать ухватившее её беспокойство и осторожно спросила:

— А какая роль уготована мне? Что мне нужно будет делать?

Лесной царь повернулся и притиснул её к стене, одной рукой обхватив за талию, а другую запустив в волосы.

— Развлекать меня своим присутствием, — прошептал он, приблизившись вплотную к лицу гостьи-пленницы, — и делить со мной постель.

— Как любовница? — произнесла Тильда, холодея от ужаса.

— Как жена, — рассмеялся Лесной царь и провёл языком по её губам. — Невинное дитя! Ты так прекрасна в своей непорочности.

От прикосновения холодной плоти в сочетании с затхлым дыханием Тильде сделалось дурно, и она обеими руками упёрлась в скрытую бархатом грудь.

— Пожалуйста, не надо.

— Конечно, — пальцы прошлись по её щеке, — сначала гостью нужно накормить, вымыть и обогреть. Идём, мы почти пришли.

Что двигало ею, когда она послушно разделась под пристальным взглядом Лесного царя и на негнущихся ногах проследовала к кровати? Долг перед родом? Вряд ли. Единственным, кого она почитала за родственника, был отец, стыдливо опасавшийся проявить любовь и привязанность к дочери.

Почему она безропотно развела ноги и позволила холодным пальцам ласкать её, а чужим губам влажно пройтись поцелуями по нежной, никем не тронутой ранее коже? Сострадание к жителям княжества? Отнюдь. Лишь нянька, ходившая за ней последние десять лет, занимала малое значимое место в её сердце, но и она сгорела от лихорадки в прошлую зиму.

Как она выдержала болезненное проникновение ледяной плоти и тошнотворный запах болотной гнили, сопровождавший мучительное соитие? Ради мизерного шанса заслужить благосклонность хозяина? Вовсе нет. С каждым толчком мертвенный холод, охвативший её снаружи и изнутри, усиливался, грозясь дойти до самого сердца и замедлить ток жизни окончательно, и она уже почти утратила связь с миром, когда Лесной царь шумно выдохнул ей в шею и отстранился, сыто улыбаясь.

— Ты такая красивая, — он провёл рукой от шеи до паха, — такая живая и тёплая.

Щёки его порозовели, глаза заблестели — и весь он преобразился до неузнаваемости, будто солнце волшебным образом осветило болотную мглу и раскрасило яркими красками омертвелое лицо.

— Мне холодно, — только и смогла вымолвить Тильда, стуча зубами.

— С непривычки, — её повернули на бок и прижались сзади, обвив сухой рукой, — это пройдёт.

Но мертвенный холод, поселившийся внутри с первой ночи, не уходил, несмотря на жарко натопленный камин, тёплые одежды и горячее питьё. Тильда худела, бледнела и отказывалась от еды, день за днём впадая в сонное оцепенение. Она покорно и равнодушно следовала указаниям Лесного царя, но глаза того больше не сияли жизнью, а сытая улыбка давно покинула недовольное лицо.

— Почему ты такая слабая? — шипел он рассерженно, не в силах получить даже толики тепла. — Других хватало на несколько лет, а ты и двух месяцев не продержалась.

Временами от ярости он терял над собой контроль, и тогда настоящий облик проступал поверх наведённого человеческого лица — полусгнившая коряга с венцом из обломанных веток и горевшими провалами глаз. Но рассеянный взгляд Тильды незаинтересованно скользил мимо, не цепляясь за кошмарный внешний вид — и она устало прикрывала глаза, готовая к любому развитию событий.

Лишь однажды она пришла в себя, когда её схватили за подбородок ветвистой ладонью, принуждая открыть рот, и влили внутрь обжигающую жидкость. Тильда инстинктивно сглотнула, закашлялась и согнулась пополам, силясь перевести сбитое дыхание.

— Что это? — прохрипела она, впервые за долгое время глядя на своего мучителя осмысленным взглядом.

— Ром, — радостно улыбнулся Лесной царь, — и он смог пробудить тебя ото сна. Пей ещё.

Тильда скребла ногтями по мертвенно-бледной коже, даже пыталась лягаться, но цепкие пальцы надёжно удерживали захват, а крепкая жидкость лилась по горлу, наполняя тело теплом, а голову туманом.

Дальнейшие события плохо отложились в её голове. Лесной царь привычно получил свою разрядку и развалился на кровати лицом вниз, наслаждаясь ощущением тепла и вернувшейся радости. Тильда зацепилась взглядом за ополовиненную бутылку, взяла её в руки и начала равномерно выливать оставшийся ром на валяющееся на полу шёлковое покрывало. Затем извлекла из камина занявшееся с одной стороны полено, накинула пропитанный алкоголем шёлк на обнажённое тело — и ткнула горящим концом. Ткань занялась в мгновение*, огонь, ровный и высокий, охватил всю постель, а сам Лесной царь воющим комком скатился вниз, пытаясь сбить пламя резкими движениями и покарать виновницу. Конечности то и дело выстреливали в её сторону, отращивая то корни, то ветви, но Тильда не позволяла им дотронуться до себя, ударяя всё тем же зажатым в руке поленом.

Вскоре к вою горящего хозяина присоединились стоны и плач его дочерей за дверью и шум неспокойной воды за стенами замка. Лесной царь поднял обгорелую корягу-голову и разинул рот, силясь что-то сказать, но древесина не выдержала, и верхняя часть лица отвалилась с треском, рассыпавшись красными углями, которые постепенно прогорали и подёргивались пеплом.

Раздался грохот и скрежет; стены здания пошли трещинами, потолок опасно накренился, грозя погрести её заживо — и Тильда сжалась, подтянув колени к груди и укрыв голову руками. Ещё несколько секунд — и замок развалился на части, лишь тонкие струйки дыма от непогасшего огня поднимались над грудой обломков.

***

Она очнулась, испытывая мучительную боль в затёкшем теле. Холод, такой привычный в последнее время, вновь вернулся, но больше не делал её вялой и медлительной — скорее, наоборот, он побуждал её двигаться и действовать.

Руки и ноги почему-то не шевелились; пришлось открыть глаза, чтобы узнать причину затруднения. Кости проросли корнями в камень, делая движение невозможным, и она напряглась, с удивлением увидев, как отростки втянулись в пальцы, делая их похожими на человеческие.

Она выбралась наружу из-под каменных завалов, покрытых мхом и поросших кустарником, и не обнаружила сверху ожидаемого болота. Почему-то это несоответствие её ничуть не обеспокоило, и она продолжила идти вперёд, надеясь согреться в движении.

Где-то вдалеке раздался странный звук, напоминавший стрекот кузнечика, только во много раз громче, и она втянула носом воздух, ощущая разные запахи: леса, болота, травы и затхлости. Звук оборвался, и послышался голос, на разные лады ругавшийся на вроде бы знакомом, но не совсем понятном языке. С той же стороны тянуло неизвестным запахом и живым теплом, ощутимым даже на большом расстоянии. Она погрузилась в болотную жижу с головой и стремительно приблизилась, чтобы рассмотреть ругавшегося человека.

В трясине, внезапно и незаметно начинавшейся прямо среди деревьев, накрепко завязло ранее не виданное ею средство передвижения с двумя колёсами. По твёрдой суше, опасаясь приближаться ближе, расхаживал молодой человек с короткими волосами и небольшой бородкой. Он держал руку возле уха и эмоционально разговаривал с невидимым собеседником:

— Да почём я знаю, откуда тут болото взялось! Ни на одной карте его нет, я же по навигатору ехал. Еле-еле успел в сторону отскочить, а мотоцикл, похоже, вытащить не удастся. Что я, дурак, в одиночку в трясину лезть?

Такой живой в своём отчаянии… Она усмехнулась в толщу полусгнивших корешков, протянула руку — и убрала твёрдую почву из-под ног человека. Тот испуганно вскрикнул, взмахнул руками, надеясь зацепиться за дерево и выбраться в безопасное место, но тщетно: болотная жижа надёжно захватила ноги, медленно затаскивая его на глубину.

Она подождала ещё немного и подплыла ближе, оставаясь невидимой для незадачливого путника.

— Если хочешь, я спасу тебя.

— Кто здесь? — испуганно шарахнулся тот в сторону.

— Я владею этим лесом. В обмен на жизнь ты останешься со мною навсегда.

— Нет! — испуганно закричали в ответ. — Ни за что!

— Как знаешь, — равнодушно ответила она, и восторг предвкушения волной прошёлся по покрытому корой телу, — позови, если передумаешь.

С интересом наблюдая за медленным погружением непослушного гостя в трясину, она не испытывала ничего: ни угрызений совести, ни вины, ни страха — только радость от скорого прикосновения к живому и тёплому.

Когда на поверхности осталась одна голова, человек вдохнул побольше воздуха и сдавленно выкрикнул:

— Я согласен. Я согласен на твои условия! — повторил он громче, не дождавшись ответа.

— Как тебя зовут?

— Ральф Феттель.

— Хорошо, Ральф из рода Феттель, тогда заключим договор…

*Перевод из интернета.

*Крепость рома — 70 градусов. Он горит.