Дачники
1
Машину было искренне жалко. Их «Форд» совсем не предназначался для таких дорог. Его создавали для комфортной езды по городским улицам и многочасового маринования в пробках. Но теперь он вынужден тащиться по проселочной дороге, аккуратно переваливаясь через огромные колдобины и стараясь не увязнуть в глубоких грязевых лужах, больше похожих на топкие болота. Здесь гораздо уместнее был бы другой «Форд» - пикап или обычный внедорожник. Но это в случае, если действительно выбирать жизнь вне суеты большого города. Иначе здоровенный вездеход скорее обуза, чем помощник.
Семья, передвигавшаяся на седане, не собиралась здесь задерживаться дольше, чем на выходные. Максимум две ночи, и всё. Каждый, кто ехал в машине, надеялся получить свою выгоду. Хозяин семейства, затеявший эту поездку, рассчитывал на солидную прибыль. Солидную, конечно, громко сказано, далеко не миллионы, но любые деньги, свалившиеся с неба, можно считать солидными. Небольшие усилия ему всё же пришлось приложить: промониторить рынок недвижимости и дать объявления на несколько онлайн-досок. Но это такая мелочь, особенно учитывая, что сделал он это, не отрываясь от основной работы. Теперь предстояло потратить ещё немного времени и привести дом в порядок. Платить клининговой службе он, само собой, не собирался.
Пришлось преодолеть сопротивление семейства. Супруга категорически отказывалась ехать, испытывая неприязнь к загородной жизни в первую очередь из-за насекомых, которых она на дух не переносила (пришлось закупиться немалым количеством средств против последних). Дочь, как и любой современный подросток, не собиралась проводить выходные без выхода в интернет. «Посты нужно выкладывать каждый день, иначе никакой лояльности аудитории не будет», - заявила четырнадцатилетняя Алина. - «Я не собираюсь терять подписчиков из-за какой-то дачи». Но в конечном итоге поехать ей, конечно, пришлось. Последнее слово всё равно было за ним.
Сейчас дочь сидела на заднем сиденье, уставившись в телефон, постепенно превращающийся в черный кирпич, тратя зарядку на тщетный поиск мобильной сети. Олег посмотрел на неё в зеркало заднего вида.
- Алина, отложи уже телефон и посмотри вокруг. Пусть глаза хоть чуть-чуть отдохнут от города и от экрана.
Это прозвучало так же шаблонно, как в сотнях современных фильмов, и сказал он эти слова только ради того, чтобы прервать тишину, повисшую в машине несколько десятков километров назад. Когда они свернули с оживлённого шоссе на лесную, изъеденную временем и природой просёлочную дорогу, словно этот съезд был незримой границей, за которой говорить уже не имело смысла и пришло понимание, что назад дороги нет.
Алина демонстративно швырнула телефон на сиденье и уставилась в окно потерянным взглядом. Казалось, она не видит ничего дальше стекла пассажирской двери.
Олег перевёл взгляд на жену. Ирина молчала всю дорогу. Она давно смирилась с маниакальной страстью мужа к экономии и прекрасно понимала, что ничего не сможет повлиять на его решение, если впереди замаячила прибыль. Сильным мотиватором её смирения была уверенность, что деньги, каким бы способом они ни были получены, не уйдут мимо семьи. За годы совместной жизни она убедилась в этом не единожды. Но всё равно поездка не вызывала никаких положительных эмоций. Скорее, глухое, липкое предчувствие, что она добровольно едет туда, где её личное пространство будет нарушено.
- Такое ощущение, что я вас на смертную казнь везу. - Улыбнулся Олег, пытаясь разрядить обстановку. - Это всего лишь деревня. Это всего лишь два дня.
- Давай расскажи про смену обстановки или что там ещё принято говорить в таких случаях, потому что про телефон ты мне уже сказал. - Пробурчала Алина, не отрывая взгляд от окна.
Олег никак не отреагировал на слова дочери и продолжил:
- Может быть, вообще вам там понравится, и вы ещё будете убеждать меня не продавать дом. И тогда я вам напомню, тебе, Ира, про трагичное молчание, а тебе, доча, про полный ненависти взгляд. - Он опять посмотрел в зеркало.
Она не удостоила его вниманием. Супруга также молчала.
- Как знаете. - Олег начинал немного злиться, но старался держать себя в руках, искренне веря, что излишнее проявление эмоций ни к чему хорошему не ведёт. - Но я вас предупредил.
Алина наконец соизволила проявить хоть какую-нибудь активность и передвинулась на середину сиденья, немного наклонившись вперёд.
- А долго нам ещё ехать? - Спросила она немного издевательским тоном.
- Не уверен. - Искренне ответил отец. - Но половина пути позади, это точно.
- Учитывая нормальную дорогу? - уточнила Ира.
Олег покосился на супругу.
- Учитывая нормальную дорогу, - ответил он и крепче сжал руль. - Я не могу ехать быстрее по этой… по этому направлению. Нашу лошадку надо пожалеть, ей сейчас сложнее всех.
Олег старательно высматривал наиболее оптимальные способы избежать глубоких колдобин. Дорога, хоть это и не самый подходящий вариант названия для поверхности, по которой вперевалку тащился «Форд», петляла между деревьями в густом лесу. Казалось, за каждым поворотом будет тупик, но, несмотря на то что с каждой сотней метров дорога становилась всё отвратительнее, тупика так и не было. Слава всем святым и духам леса вокруг, им никто не встретился, решивший неожиданно поехать в город. Олег сомневался, что на этом участке смогут разъехаться даже два небольших седана, не говоря уже о грузовике, отправившемся за очередной порцией навоза, так любимого российскими дачниками. Он успокаивал себя мыслями о том, что, скорее всего, в пятницу, тёплым летним вечером, мало кто будет ехать в сторону города.
Так оно и оказалось, а вскоре и дорога стала лучше. С одной стороны лес отступил на значительное расстояние, уступая место бескрайним полям, засеянным чем-то, что городским жителям было невдомёк, да и интереса они к этому не проявляли. Где-то на середине поля окончательно пропала сотовая связь. Захрипела и потерялась радиостанция, игравшая тихим фоном, чтобы хоть чуть-чуть скрасить тишину, нарушаемую только тяжёлым дыханием супруги и недовольным сопением дочери.
Спустя ещё полчаса Олег сообщил недовольным попутчицам:
- Кажется, мы почти приехали.
Длинный затяжной поворот, огибающий поле, выводил к деревянному забору, теряющемуся среди тонких и кривых берёз и сосен. Дорога упиралась в металлические двустворчатые ворота, в центре каждой створки пятиконечная звезда, из которой лучами расходились тонкие металлические трубы. Сверху красовалась старая, изъеденная временем и ржавчиной вывеска.
СНТ «Рассвет».
«Форд» замер у ворот, будто принюхиваясь к ржавым железным створкам, выросшим из спутанных зарослей бурьяна. Он остановился на почтительном расстоянии, чтобы не стать жертвой внезапного решения этой древней конструкции жить собственной, не зависящей от законов физики жизнью. Если тяжёлые створки, подхваченные порывом ветра, решат распахнуться наружу, они не просто поцарапают капот. Они исполосуют его с небрежной жестокостью. Любая царапина на машине - это не просто повреждение. Это цифра в квитанции из сервиса, которая жжёт карман. Это молчаливый упрёк самому себе. Вот, Олег, во что превратилась твоя разумная экономия.
Олег вёл осаду домочадцев больше месяца, и это была целая кампания, не менее стратегически сложная, чем планирование военного похода. Он атаковал их не прямым штурмом, а измором, методично подрывая оборону логикой, цифрами и холодным расчётом. Объяснял, что нанимать клининговую службу для такого пустяка - это не просто расточительство. Это преступление против здравого смысла, личное оскорбление семейного бюджета.
«Представьте, - говорил он за ужином, размахивая вилкой, как дирижёрской палочкой, - мы потратим эти деньги не на уборщиков, а на что-то настоящее. Например, на ту самую сумочку, Ира».
Олег позвонил в одну из контор с названием вроде «Чистый стандарт» и устроил им настоящий допрос, выведав пошаговый прайс-лист на каждую операцию. Мытьё окон, вынос хлама, оттирание многолетней въевшейся пыли. Когда ему озвучили итоговую сумму, которая казалась ему не платой за труд, а откровенным грабежом средь бела дня, он не просто записал её. Он вывел её жирными цифрами на листе бумаги и положил на середину кухонного стола.
Вроде сработало. Жена согласилась.
Алина же оставалась неприступной. Она старательно воротила нос, уткнувшись в экран, демонстрируя всем видом, что её цифровой мир куда реальнее и важнее. И тогда Олег пошёл на крайнюю меру - пообещал бонусы. Не конкретные, максимально размытые, но соблазнительные. «Часть прибыли мы пустим на твои нужды», - сказал он, и эти слова повисли в воздухе, пахнущем жареной картошкой. Он знал, что эти «нужды» в его понимании и в её, две вселенные, никогда не пересекающиеся. Но формально переговоры завершились успехом. Пусть и с оговорками.
2
Дом, который стал причиной травмировать семейный «Форд», был последним материнским посланием. Он достался Олегу не в качестве дара, а скорее как долг, как невыполненное домашнее задание от женщины, с которой его связывали лишь нити формального родства, давно истончившиеся до невидимости. В последние годы они не общались. Если, конечно, не считать общением редкие, вымученные звонки, где паузы между фразами тянулись дольше, чем сами слова.
«Как дела?» - «Нормально». «С праздником». - «Спасибо, и тебя».
Это был не диалог, а простой обмен сигналами, подтверждающий, что оба ещё живы и, в сущности, не нуждаются друг в друге.
Причин для этой тихой холодной войны хватало. Главной была её вечная, разъедающая всё, как ржавчина, неуступчивость. Она была мастером превращать любое его достижение в повод для нового недовольства. Удачная, как ему казалось, карьера? «Сидишь целый день за компьютером, здоровье угробишь, это не работа». Жена? «Ноги холодные, детей завести не может, смотри, не останься у разбитого корыта». Он устал биться головой о эту бетонную стену её картины мира, где единственной легитимной валютой был пот, пролитый на заводе у станка или в колхозном поле. Она, может, в силу возраста, а скорее в силу того, что её сознание было навсегда отлито в броню советского коллективизма, так и не смогла принять, что деньги в новом мире могут рождаться из воздуха, из цифр на экране, из умения договориться, а не только из физического труда, от которого ноет спина.
Вся тяжесть заботы о стареющей, киснущей в своей правоте женщине легла на плечи младшего брата - того, кто остался жить рядом, кто выбрал путь наименьшего сопротивления и тихого упрёка. Именно его голос, обезличенный и плоский, прозвучал в трубке тем утром: «Олег, мамы не стало. Сердечный приступ».
Олег тогда отложил телефон, сел за кухонный стул и погрузился в странное, почти лабораторное исследование собственной души. Он прислушивался к внутренним ощущениям, выискивая трещину горя, щемящую боль утраты, хоть что-то, что подтвердило бы, что он действительно был её сыном. Но внутри была лишь тихая, оглушительная пустота, белый шум невысказанного. Лишь на мгновение проклюнулась маленькая, острая червоточинка сожаления, что не успел, не договорил, не нашёл тех слов, которые пробили бы её броню. Что она, в конце концов, не виновата, что её отлили в ту эпоху, где выживали сообща, но и осуждали сообща, где личное всегда было под подозрением. Что ему стоило быть мягче. Но эта мысль, хрупкая и нежная, без подкормки живым общением, без почвы взаимных воспоминаний, быстро увяла, сморщилась и превратилась в далёкую, почти невидимую точку на горизонте. Ещё одна нерешённая задача. Ещё один долг, который теперь не вернуть. И этот дом, материальное доказательство этой тихой, никому не нужной истории.
Уже на похоронах, стоя у свежевырытой ямы, от которой тянуло сырым глинистым холодом, брат коснулся его локтя. Прикосновение было лёгким, но неожиданным, как удар током. «Приходи потом, на оглашение», - пробормотал он, глядя куда-то мимо Олега, в серое небо. Олег лишь кивнул. Он уже знал, что услышит.
Кабинет нотариуса пах старыми книгами и формальностью. Слова завещания звучали сухо. Двухкомнатная квартира в спальном районе - брату. Ему - участок в садовом товариществе в шестидесяти километрах от города, который он помнил лишь по смутным детским воспоминаниям. Запах перезревших яблок, пыльные занавески и мать, вечно на что-то ворчащая.
Олег принял это с таким спокойствием, что оно было почти пугающим. Он ожидал чего-то подобного. Более того, в их с братом редких, натянутых разговорах тема завещания и имущества была табу. Он видел праведную усталость брата, его, неприметную, как пыль, жертвенность. Квартира была не подарком, а заслуженной платой.
Ира восприняла новость иначе. Для неё это был не акт справедливости, а акт вопиющего неравенства. «У него даже семьи нет! - Возмущалась она. - Зачем ему двухкомнатная? У него же уже есть однушка! Это же нелогично!»
Олег тогда посмотрел на неё, на идеально подведённые глаза, сузившиеся от возмущения, и почувствовал приступ глубочайшей усталости. Он не стал вдаваться в мораль, в долг, в чувство вины. Он постарался убедить её очень просто, на языке, который, как он полагал, она могла понять. «Пожалуйста, не превращайся в яжемать, - сказал он, глядя на дорогу. - Ты же не такая. Я сам в состоянии заработать на нашу жизнь. Без помощи человека, который… который никогда в меня по-настоящему не верил». И произнёс он это с лёгкостью. И она вроде бы согласилась. Сжала губы, кивнула, замолчала. Молчала по другому, не так как сейчас, на подъезде к воротам.
Тишина обрушилась на салон, как тяжёлое, пыльное одеяло, едва Олег выключил зажигание. Гул мотора, до этого заполнявший собой всё пространство, сменился навязчивым хором сверчков и шелестом высокой травы, подступившей к самым дверям. Олег открыл дверь и ступил прямо в эту зелёную чащу, ощутив, как влажные, упругие стебли обнимают его ноги по самые колени. Он недовольно вздохнул. Воздух пах перегноем, пыльцой и чем-то кисловатым, забродившим. Совсем не городской запах.
Он подошёл к воротам, двум покосившимся железным створкам, больше похожим на крылья раненой птицы. Они были испещрены шрамами ржавчины, которая осыпалась пылью при малейшем прикосновении. Никакого навороченного замка, лишь здоровенный, проржавевший насквозь засов. Олег с силой дёрнул на себя, металл скрипел и стонал, словно не желая отпускать то, что ему доверили охранять. С треском, похожим на выстрел, засов поддался. Ворота, как выяснилось, открывались внутрь.
Вернувшись в машину, Олег достал из бардачка папку с бумагами. Он сверился с адресом, бормоча себе под нос цифры и слова:
- Третья линия, нечётная сторона, участок номер пятнадцать.
Рык ожившего «Форда» на мгновение прогнал давящую тишину этого места. Машина медленно, будто нехотя, вползла на территорию. Никакой реакции от родных не последовало. Ни возмущённого вздоха Иры, ни саркастичного комментария Алины. Олег мельком глянул в зеркало заднего вида и застал неожиданную картину. Взгляд дочери, обычно устремлённый в цифровой мир, теперь скользил по окну, ловя проплывающие мимо образы иного для неё мира. В её глазах теплился слабый, едва уловимый проблеск интереса. Она разглядывала покосившиеся, похожие на пьяных, заборы из штакетника, домики, прячущиеся в зарослях, кусты одичавшей вишни, усыпанные мелкими, как бусины, ягодами, яблони с кривыми, тянущимися к солнцу ветвями. Олега на миг кольнуло что-то похожее на радость. Сработало, сменилась обстановка, вырвала из привычной спячки. Но он сразу же осёкся, поймав себя на этой глупой надежде. Нет, это не пробуждение. Это просто сменилась однообразная картинка за стеклом. Декорации поменялись, но спектакль остался тем же. Скоро она снова уткнётся в телефон, и этот мимолётный интерес растворится без следа.
Его собственный телефон лежал на панели, и на экране вместо привычных палочек сигнала красовалась безрадостная, лаконичная надпись - «Только экстренные вызовы». Фраза, отсекающая их от привычной жизни, от работы, от соцсетей, от всего, что делало их существование осмысленным. Олег глухо вздохнул, ощущая, как этот тихий, технологический вакуум сжимается вокруг них.
«Форд» нехотя поплыл дальше по узкой, разбитой грунтовой дороге. Справа, вросший в землю, стоял самодельный указатель из покоробленной доски, на которой чьей-то неуверенной рукой было выведено синей краской «Первая линия». Впереди угадывался поворот на Вторую линию. Где-то там, в глубине, должна была быть и их. Третья.
3
Несмотря на то что календарь утверждал, что сегодня вечер пятницы - священное время для дачников, время заслуженного отдыха с шашлыком и бутылкой пива после недели трудов, садовое товарищество «Рассвет» производило впечатление вымершего. Олег вёл машину со скоростью пешехода, и его глаза, привыкшие выхватывать малейшие детали в городском потоке, теперь безуспешно искали хоть какой-то признак жизни.
По всем законам жанра, здесь должна была кипеть активность. Должен был стоять густой запах жареного мяса, смешанный с дымом от мангалов. Должны были доноситься обрывки разговоров, смех, звон бутылок, лай собак на цепях. Но вместо этого была лишь гробовая тишина, нарушаемая скрипом колёс и навязчивым, монотонным стрекотанием кузнечиков, звучавшим как треск дозиметра в зоне отчуждения.
Он пытался оправдать это отсутствие. Все сидят по своим участкам, за высокими заборами, занятые прополкой грядок или починкой теплиц. Но его мозг, уже настроенный на частоту лёгкой паранойи, тут же подкидывал контраргумент. Он не видел ни одной машины. Ни стареньких «Жигулей», ни аккуратных городских кроссоверов, на которых приезжало молодое поколение. Обычно машины ставили прямо на проезде, жертвуя удобством ради лишней грядки с огурцами. Это был незыблемый, универсальный закон всех садоводств. Но сейчас проезд был пустынен. Ни одного автомобиля. Ни одной живой души. Это было похоже на сцену из постапокалиптического фильма, где всё население внезапно испарилось, оставив после себя лишь свои тщательно возделанные огороды, готовые принять новых обитателей.
Олег почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не связанный с вечерней прохладой. Он непроизвольно прибавил газу, и «Форд», вздрогнув, понёс их глубже в эту звенящую, безжизненную тишину, в направлении Третьей линии.
- У меня странное чувство, - произнесла Ирина.
Олег повернул голову. Он хорошо знал каждую её интонацию, каждую гримасу. И сейчас он увидел не привычную маску раздражения или скуки, а нечто иное. Её лицо было серьёзным, даже напряжённым.
- Я понимаю, что это, скорее всего, из-за того, что я не была в подобных местах уже, наверное, лет двадцать, - продолжила она, глядя прямо перед собой на пустынную дорогу. - И это не более чем моё воображение... Но тебе не кажется, что здесь никого нет, кроме нас?
Олег не ответил сразу. Он снова посмотрел вперёд, на глухие калитки, на темнеющие окна дач, на абсолютно пустую дорогу. Его собственное, тщательно подавляемое ощущение неправильности этого места нашло наконец голос. Голос его жены. И это было хуже, чем если бы это чувствовал только он один. Он медленно выдохнул, сглотнув внезапно появившийся ком в горле.
- Мне кажется. - Произнёс он наконец, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. - Может, они все на каком-нибудь собрании? Или... - Он замолчал, потому что никакого логичного «или» его мозг, отравленный городским скепсисом, предложить не мог. - Да, непривычное ощущение. Но я думаю, ещё не все приехали из города. К вечеру здесь будет не протолкнуться. Само собой, в той мере, в которой это здесь уместно.
Он ещё прибавил газу. Машина рванула вперёд, будто пытаясь убежать от этого общего, невысказанного вслух ощущения.
- Да, ты прав, - задумчиво, без всякой убеждённости ответила Ирина, не отрывая взгляда от окна.
Она изучала проплывающие мимо участки, и её взгляд скользил по линиям крыш, выступающим над заборами. Это было сюрреалистическое зрелище, настоящее архитектурное безумие, пышущее диким, неукротимым разнообразием. Казалось, здесь собрались все возможные и невозможные варианты кровель, созданные не по чертежам, а по смутным воспоминаниям о них. Дорогая еврочерепица соседствовала с волнистым шифером советской эпохи, который, в свою очередь, уступал место листам профнастила, покрашенного в ядовито-зелёный цвет, а кое-где крыши были и вовсе покрыты чем-то, что напоминало старые рекламные баннеры или куски рубероида, прижатые по углам кирпичами. Олег сомневался, что некоторые из этих материалов вообще подходили для того, чтобы быть на крыше. Но, как говорится, голь на выдумки хитра, многие строили из того, что удавалось заполучить на халяву. А тут, как известно, и уксус сладким покажется и рубероид вполне себе черепицей.
Впрочем, заборы вряд ли могли пожаловаться на меньшее разнообразие, хотя большинство из них были сколочены из обычного горбыля, кривых, неочищенных досок, которые напоминали рёбра какого-то древнего животного. Они стояли, покосившиеся и неуверенные, подпёртые для видимости равновесия случайными деревянными балками. Казалось, одно неловкое движение, один сильный порыв ветра, и вся эта хрупкая конструкция рухнет, открывая взгляду тщательно скрываемые за ней тайны.
Олег вёл машину почти наугад. Ощущение, что они плутают в лабиринте из одинаковых унылых дорог и заборов, нарастало с каждой минутой. Улицы-линии упрямо не желали выстраиваться в логичную последовательность. Потихоньку пробуждалась паранойя, что никакой Третьей линии не существует в природе, что они так и будут ехать по этому бесконечному «Рассвету», пока бензин не кончится, и тогда их поглотит это молчаливое, равнодушное пространство, заросшее вишнёвой порослью. Казалось, ещё немного, и они проедут товарищество насквозь, вырвутся на проселочную дорогу и отправятся в закат, обратно в город, с чувством бесконечного облегчения. Но в самый последний момент, за неисчислимым количеством одинаковых воротин и покосившихся заборов, они неожиданно вынырнули на крошечный, невзрачный перекрёсток. На нём, посреди упорядоченного хаоса, на покосившемся деревянном столбе, болтался самодельный указатель. Он был старым, и буквы на нём расплылись от дождей, но прочитать ещё можно было: «III линия →», «II линия ←». Указатель словно стыдился своего существования и пытался спрятаться в густых зарослях дикой вишни, ветки которой царапали по ржавому металлу, пытаясь стереть надпись.
Логики в этом не было никакой. Если Первая и Вторая линии шли параллельно, то Третья, вопреки здравому смыслу, уходила перпендикулярно, вглубь какой-то чащи. Вероятно, её не планировали изначально, втиснули позже, когда земля закончилась, и прокладывать пришлось куда придётся. Повесить кривой указатель было, конечно, проще, чем менять кадастровые планы.
- Нам направо, - сообщил Олег с видимым, почти театральным облегчением, поворачивая руль. - Осталось совсем немного.
Никто не ответил.
Спустя ещё полчаса мучительных блужданий по кошмарному лабиринту из ухабов и рытвин, после того как подвеска их городского седана отчаянно стонала на участках дороги, засыпанных крупным, словно намеренно подброшенным сюда щебнем, Олег резко затормозил.
Машина замерла перед неожиданно приличным забором из ребристого профнастила, который слепил глаза, беззастенчиво блестя на почти спрятавшемся за горизонтом солнце. Над металлом торчала знакомая по фотографии крыша, покрытая самым обычным рубероидом, почерневшим от времени и порванным в нескольких местах. Из дыр торчала серая вата утеплителя, похожая на внутренности мертвого животного.
Да, Олег едва не выругался вслух. Такое состояние кровли, безусловно, снижало цену и дома, и всего участка. Любой потенциальный покупатель, увидев прорехи, мысленно отнимал от запрошенной суммы стоимость нового перекрытия. И он это прекрасно понимал. Но мысль о том, чтобы самому возиться с этой кровлей, вызывать сюда бригаду вечно пьяных строителей, нюхать запах горелого битума, вызывала в нём острое, почти физическое отвращение. Даже если расходы на ремонт были бы меньше, чем потенциальная потеря в цене при продаже. Он предпочёл бы снизить цену, лишь бы не погружаться в этот ад. Пусть этим займётся новый владелец. Задача Олега проста - поскорее избавиться, получить деньги и забыть.
Как бы там ни было, само прибытие к пункту назначения снизило внутреннее напряжение. Олег с облегчением выключил двигатель, потянулся к бардачку и достал оттуда связку ключей, тяжёлую, увесистую, словно от тюремной камеры. Ему были нужны только два. От навесного замка на калитке и от такого же, ржавого, на двери домика. Олег вышел из машины, с трудом разминая затёкшие после долгой дороги конечности. Спина отозвалась тупой, привычной болью, ноги были ватными.
Он тихо застонал и направился к калитке, сильно хромая. Ключ с самой большой зубчатой бородкой подошёл идеально. Замок щёлкнул с сухим звуком. Но когда он попытался открыть калитку, раздался ужасающий стальной скрежет, а потом дверь уперлась во что-то упругое и неподатливое. Дальше путь преграждал огромный, разлапистый куст, выросший вплотную к забору, словно охраняя вход. Олег не знал его названия, но по его агрессивному, почти наглому виду было ясно, это был матёрый, беспринципный сорняк, чувствующий себя здесь полноправным хозяином, не желающим уступать свою территорию.
- Можно разгружаться, семья! - Крикнул Олег в сторону, и его голос прозвучал неестественно громко в загородной тишине.
Он боком, с усилием протиснулся в щель между калиткой и наглым кустом, чувствуя, как металл царапает его куртку. Из-за его спины донёсся звук открывающихся дверей, сначала одной, потом другой, почти одновременно, а затем одна из них захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, эхо прокатилось по всей Третьей линии. Скорее всего, это Алина демонстративно продолжала немой спектакль протеста. Олег мысленно махнул рукой, отгоняя раздражение. Пусть дуется. Он решил сначала осмотреть участок, а уже потом тащить из багажника основной груз: вёдра, тряпки, химию для уборки и небольшой запас еды для пикника. Он не собирался заставлять семью только работать, отдых тоже никто не отменял. В конце концов, он и сам не помнил, когда они в последний раз куда-то выбирались все вместе. Не в торговый центр, а именно на природу.
Олег сделал ещё шаг вглубь участка, и его нога утонула по щиколотку в прошлогодней листве. Воздух пах влажной прелой землёй и тишиной. Он остановился на пороге своего нового, старого владения, и перед ним открылась картина тотального запустения. Это было зрелище, от которого на мгновение перехватило дыхание, не от восторга, а от подавляющего чувства безнадёжности. Трава поднялась ему почти по пояс, буйная, жирная, победно колышущаяся на вечернем ветру. Грядки, когда-то аккуратные, теперь были едва заметны под слоем сорняков, словно земля старательно стирала память о человеческом труде, чтобы подготовить почву для чего-то нового. Едва угадывающиеся тропинки вели в никуда, теряясь в этой зелёной пустоши. Это была территория, которую природа уже почти полностью вернула себе.
И посреди этого хаоса стоял дом. И он, как это ни парадоксально, выглядел почти сюрреалистично нормально. Несмотря на раненую кровлю, двухэтажное строение держалось с неким достоинством. Первый этаж - добротный бревенчатый сруб, почерневший от времени, но всё ещё крепкий. Пластиковые окна, неожиданно новые, смотрелись чуждо. Массивная дверь, выглядевшая настолько надёжно, что, казалось, охраняла не дом, а какие-то давние, позабытые тайны. Второй этаж был явной надстройкой, прилепленной много позже - нелепый акт архитектурного оптимизма. Но и там была своя изюминка, небольшая мансарда с красивыми, явно купленными, а не сколоченными на коленке, резными перилами. Они так выбивались из общего стиля кустарного самостроя, что казались ошибкой в матрице, единственным намёком на чью-то мечту о красоте.
Олег прекрасно понимал, что настоящая ценность этого места не в этом странном доме-гибриде. Ценность была под ногами. Земля. Единственный ресурс на планете, которого больше не становится. Эту фразу, произнесённую когда-то с умным видом одним из его деловых партнёров над бокалом виски, он запомнил, как мантру, даже вставил её в текст объявления о продаже, считая главным козырем. Дом был лишь приятным, хоть и потрёпанным бонусом.
Да, земля была далековато. Но он твёрдо знал, найдутся люди, которые заплатят именно за эту даль, за эту тишину, за возможность убежать от вечного городского гула. Найдутся те, кто, как и его партнёр, слепо верят в святость квадратных метров земли и скупают их, не глядя. В городе-миллионнике всегда найдётся несколько таких чудаков. Он даже позволил себе помечтать, что среди них начнётся торг, что кто-то предложит сумму выше заявленной. Но это была просто сладкая иллюзия человека, который знает цену деньгам и всегда, всегда хочет чуть больше. Он глубоко вздохнул, и запах влажной земли и прошлогодней листвы внезапно показался ему запахом не упадка, а будущих денег.
4
Олег услышал за спиной осторожные шаги, шуршание одежды о разросшийся бурьян, и обернулся. Его близкие пересекли границу участка. Они стояли рядом, жена и дочь, две женщины из разных поколений, но с абсолютно идентичным выражением на лицах - смесью недоумения, легкого отвращения и полного отсутствия энтузиазма. Их взгляды скользили по буйному морю травы, по покосившимся остаткам забора, по мрачному дому с его раненой крышей, и казалось, они видят не потенциальную собственность, а гигантскую, неприятную обязанность.
- Я надеюсь. - Произнесла наконец Ира, и её голос прозвучал сухо. - Что, хотя бы трава не наша забота.
- Как и обещал. - Быстро ответил Олег, стараясь, чтобы в его голосе звучала уверенность, а не то раздражение, которое он чувствовал. - Только внутренности домика. Нужно выбросить хлам и по возможности отмыть его. Сюда будут приезжать люди, смотреть. Надо создать хоть какой-то приличный вид.
Он говорил это, глядя на дом, пытаясь заразить их хоть каплей своего делового прагматизма, но тщетно.
- Вряд ли это возможно, - прозвучал голос Алины, плоский и безразличный.
Она даже не смотрела на него. Вместо этого она водила телефоном из стороны в сторону, снимая панораму окружающего травоапокалипсиса. Олег точно знал, что сейчас происходит у неё в голове. Она собирает материал. Материал для жалобных постов в соцсетях о том, как тиран-отец заставляет её, несчастную, проводить выходные в богом забытом месте, среди грязи и насекомых. И её будут жалеть. Десятки, а то и сотни виртуальных друзей поставят лайки, напишут слова поддержки, осуждающие его. Он это знал наверняка. Но знал он и другое, искренности в этой поддержке будет гораздо меньше, чем в итоге получится порядка на участке номер 15, что на Третьей линии в садовом товариществе «Рассвет». Её страдания были тщательно срежиссированным спектаклем для удалённой аудитории. Он вздохнул и потянулся за ключом от домика. Пора было заглянуть внутрь этого «приятного бонуса».
Последние полчаса прошли в молчаливой рутине. Вытащить сумки, вёдра из багажника и разложиться в домике оказалось проще, чем он ожидал. Внутри дома царил затхлый, но относительный порядок, пыль лежала ровным слоем на мебели, не было того хаоса и завалов хлама, которых он опасался. И, о чудо! Электричество работало. Лампочка под потолком загорелась жёлтым, неярким светом, но его было достаточно, чтобы отогнать самые мрачные мысли. Пока Ира и Алина с нескрываемым отвращением осматривали внутреннее убранство, Олег, оставив их наедине с моющими средствами, решил провести более детальную разведку территории, которая теперь, по документам, принадлежала ему.
Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Мир вокруг был наполнен звуками, непривычными городскому жителю. Плотный кокон из миллионов мелких шорохов, стрекотов и шепотов, которые в городе если и были слышны, то тонули в гуле машин. Здесь же они правили бал. Насекомые суетились в траве, листья шелестели, а где-то вдалеке доносились странные звуки, щелчки, посвистывания, которые городской житель не смог бы идентифицировать. Олег и не пытался.
Но одно оставалось неизменным. Никаких признаков других людей. Ни гула подъезжающих машин, ни обрывков разговоров, которые в этой атмосфере должны были бы разноситься на километры. Не было даже лая собак. Только бесконечный гул природы.
Поэтому, когда внезапно раздались громкие удары по калитке. Не стук, а именно удары, будто по ней били куском трубы, Олег вздрогнул так, что ощутил резкую слабость в коленях. Сердце заколотилось с тройным усилием. Ему пришлось инстинктивно упереться ладонью в шершавый косяк, чтобы не осесть на землю. Он замер, прислушиваясь. В наступившей после ударов тишине показалось, что замерли даже насекомые.
Спустя несколько секунд, ровно столько, чтобы понять, что это не померещилось, стук повторился. Тот же мерный, настойчивый, железный. А потом раздался голос, с лёгкостью пробивающий профнастил.
- Хозяева! Это соседи!
Голос принадлежал женщине. Олег смахнул со лба неизвестно откуда взявшуюся испарину и шумно выдохнул.
- Да, - ответил Олег, но его голос прозвучал слабо и потерянно. Он быстро понял, что сквозь металл калитки и плотную стену зелени его никто не услышит. Он сделал глубокий вдох, набрав в лёгкие воздух, пахнущий пыльцой, и почти крикнул: - Да! Сейчас подойду!
Пока он ковылял по заросшей, едва заметной тропинке обратно к калитке, его мозг лихорадочно проигрывал возможные сценарии. Он с неприятным холодком в животе вспомнил, что они даже не закрыли калитку на небольшой внутренний засов. Вряд ли эта хлипкая железная скоба стала бы серьёзной преградой для кого-то, кто действительно захотел бы ограбить зазевавшихся городских. Но этот маленький элемент был таким же символом иллюзорной безопасности, как и цепочка на двери их городской квартиры. По крайней мере, так называемые соседи не стали без приглашения вламываться на участок. Олег не сомневался, что в таких местах подобное в порядке вещей - зайти к соседу без спроса, как к себе домой. Значит, те кто пришли сейчас, люди всё-таки воспитанные. Или просто осторожные.
Его размышления прервал голос из-за двери дома.
- Что там такое? С кем ты разговариваешь?
Ирина выглянула из домика, приоткрыв дверь. Она уже успела переодеться в одежду, которую считала наиболее подходящей для пребывания за городом - синие трико с тремя полосками, старая футболка с логотипом футбольной команды, когда-то эта футболка принадлежала Олегу. Он незаметно улыбнулся. С этой футболкой были связаны вполне романтические воспоминания, которым уже гораздо больше десяти лет.
- Да ничего, - бросил Олег через плечо. - Выяснилось, что мы всё-таки не одни здесь. Там соседи знакомиться пришли. Хочешь, вместе пойдём?
- Не, - коротко, без колебаний ответила Ира, и её фигура мгновенно растворилась в тёмном проёме двери.
Олег пожал плечами и направился к калитке, чувствуя себя почему-то виноватым. Когда он отодвинул тяжёлую створку, скрипнувшую на весь безмолвный участок, перед ним предстало зрелище, одновременно комичное и внушающее невольное уважение.
На пороге стояла классическая бабушка, чей возраст, казалось, давно перешагнул все мыслимые и немыслимые границы человеческих возможностей. Один из тех феноменальных экземпляров, которые в городской квартире передвигаются с трудом, опираясь на палочку, но здесь, на земле, преображались в титанов. Эта же бабушка, без тени сомнения, могла бы ворваться в переполненный автобус, расталкивая локтями всех на своём пути, чтобы потом целый день, согнувшись в три погибели в позе не то лебедя, не то злобного гоблина, ковыряться в земле, ведя свою священную войну с вездесущими сорняками. А вечером повторить марш-бросок обратно.
Не каждый молодой спортсмен выдержал бы такие нагрузки, но бабушек это, похоже, только заряжало. Да, почему-то это почти всегда были бабушки. Пенсионеры-садоводы мужского пола встречались, но они были скорее редким исключением, лишь подтверждающим незыблемое правило. Русский огород - это священная женская территория, где хрупкие с виду старушки обретали силу былинных богатырей.
Она смотрела на Олега внимательными, острыми, как буравчики, глазами, оценивающим, почти хозяйским взглядом. Она скользнула взглядом по его широким плечам, по прямой спине, задержалась на его руках, и в этом взгляде не было старческой усталости. В нём читалось холодное, расчетливое одобрение, словно портной осматривает добротную, но пока бесхозную ткань.
В руках у старушки, крепко сжатых узловатыми пальцами, покоились две стеклянные банки. Вместо крышек их горлышки были затянуты белыми тряпочками, стянутыми на манер мешочка. Гостья широко, почти девически улыбнулась, и Олег невольно отметил про себя ослепительно белый ряд идеальных зубов. «Не бедствует старушка, - автоматически мелькнула у него мысль. - Наверняка дети помогают, или пенсия хорошая. Ну, или удачно торгует на рынке тем, что выросло на этом самом участке».
- Здравствуйте, - быстро проговорила она, словно боялась, что он сейчас же захлопнет калитку.
- Добрый вечер, - ответил Олег, продолжая с лёгким недоумением разглядывать визитёршу. Но глазу, по правде говоря, зацепиться было не за что. Таких старушек миллионы, раскиданных по бесконечным садовым товариществам необъятной России. Разве что её одежда, решительно не соответствовала представлениям о «садовом гардеробе». Она была одета опрятно и даже немного нарядно, чистая кофта без намёка на потёртости, аккуратная юбка. Пожалуй, даже Олег захватил с собой для работы на участке более потрёпанную и поношенную одежду.
Объяснение, впрочем, нашлось практически сразу. Она специально надела самое лучшее, чтобы сходить в гости к новым людям, впервые появившимся в «Рассвете». То, что она знала об их прибытии, было самым нормальным явлением в этом месте. Олег бы не удивился, если бы узнал, что она уже знает их имена. Не удивился бы, если бы выяснилось, что эта самая старушка когда-то общалась с его матерью. И если это было так, он мог только с содроганием представить, что именно успела наговорить соседке его мать о нём, о его семье, о его «неправильной» жизни и «не той» жене. Банки в её руках внезапно показались ему не просто гостинцами, а разведывательными снарядами, за которыми кроется целый арсенал соседского любопытства и, возможно, предвзятого мнения.
- Мы слышали, что вы приехали, - продолжила она, всё так же лучезарно улыбаясь, и её взгляд скользнул за спину Олега, задерживаясь на фигуре Ирины, выглядывающей из-за угла дома. - Решили познакомиться. Да и помочь чем можем. Вы же новенькие. Вам всё в новинку тут. А молодость - она ведь такая расточительная, силы зря тратит на эту городскую суету. Жалко, когда такое хорошее здоровье впустую уходит. Я вам варенье принесла, своё домашнее, по секретному рецепту времён Сталина ещё. После длинной дороги с чаем самое то...
- Но... мы даже не знакомы, - быстро ответил Олег, пока его собеседница с идеальными зубами (он снова невольно отметил этот факт) набирала воздух для следующей тирады.
Ему показалось, что пожилая женщина не ожидала, что он успеет вставить слово. Она даже слегка поперхнулась, но мгновенно взяла себя в руки, и в её тоне Олегу почудилась лёгкая, но ощутимая обида.
- Нина Петровна. - Отчеканила она, как пароль. - А варенье... У нас же тут все свои. Как в коммуналке живём. Считай, семья. Только в магазин садовый ходить не надо, там же химия одна. А это... - Она почти торжественно протянула ему обе банки разом. - Своё. Натуральное.
- Спасибо. - Олег автоматически принял неожиданный дар, почувствовав под пальцами прохладу стекла и шершавость тряпичных крышек. - Только мы сюда ненадолго. Совсем.
- А что так? — Нина Петровна искренне, по-детски удивилась, и на её лице появилось неподдельное огорчение. - Неужели совсем не понравилось, с первого дня?
- Не в этом дело, - ответил Олег и уже собрался было рассказать, что сад достался ему от матери, но вовремя остановился. Не хватало ещё разводить с соседями сантименты. Он решил ограничиться общими, как ему казалось, понятными и не вызывающими лишних вопросов фразами. - Не наше это всё. Мы типичные городские. И привыкли к химии в магазинах.
Он надеялся, что этот лёгкий сарказм и самоирония будут поняты правильно, как мягкий, но уверенный отказ от дальнейшего общения. Но по тому, как блеснули глаза Нины Петровны, он понял, что она восприняла его слова не как шутку, а как вызов.
- Слыхали мы такое, - махнула рукой Нина Петровна, и в её голосе зазвучали нотки мудрой, много повидавшей пророчицы. - Да только вот, все всегда остаются. Даже городские до мозга костей. Природу не заменить искусственным молоком и грязным воздухом. Мы ведь не чужие, Олег. Мы ведь теперь одна семья. А в семье всё общее, и заботы, и... возможности. Мы вот со Степаном моим вообще перестали в город ездить. Квартиру сдаём, а все деньги внукам отдаём. Земля нас полностью обеспечивает.
Конечно, так и не ездите. Наверно, и зубы такие тоже земля-матушка подарила. Если так, то я даже готов остаться здесь, - язвительно подумал про себя Олег, мысленно представляя, как эта бодрая старушка с идеальными керамическими винирами ковыряется в грядках. Но вслух сказал: - Посмотрим, но пока таких планов нет.
- Вот вы варенье моё попробуете, а там уже решите, - Нина Петровна вновь сверкнула своими слишком белыми зубами. - А то знаете, нас же здесь совсем мало осталось, и новые люди нужны.
Только что говорила, что все остаются, - мысленно покачал головой Олег.
- Конечно, попробуем, - бодро соврал он, чувствуя, как банки с якобы сталинским вареньем становятся в его руках тяжелее свинца.
- Ну, если надумаете остаться, мой участок через четыре по вашей стороне. Там всегда кто-то есть, либо я, либо благоверный мой. Никогда в помощи-то не откажем. Тебя-то как зовут?
- Олег. - Он сделал паузу, а потом, сам не зная зачем, добавил: - Жена Ирина и дочка Алина. Они в домике, отдыхают. Дорога досюда не самая приятная. Только на внедорожнике и можно ездить.
- Ну тогда не буду мешать. Оно, конечно, отдыхайте, - её интонации внезапно стали напоминать довольное куриное кудахтанье. - Утро вечера мудренее. Вот увидите, как здесь с утра красиво, и сразу расхотите обратно в свой город. Набирайтесь сил. Они вам ещё пригодятся. А мы, старики, мы ведь тоже пожить хотим. В тепле. В молодости.
Последнюю фразу она произнесла так тихо, что Олег подумал, будто ему послышалось.
- Не могу ничего обещать. - Он улыбнулся так широко и неестественно, как только мог, демонстрируя, что у него тоже с зубами полный порядок. Надеялся, что эта улыбка станет финальным аккордом их встречи.
- Пойду, Степан всё равно ужин затребует скоро. Вы отдыхайте, а завтра обязательно заходите в гости.
- Обязательно, - соврал Олег во второй раз за две минуты, уже чувствуя себя заправским лжецом.
Она развернулась и отправилась по пыльной просёлочной дороге, освещённой тёмно-оранжевым солнцем, немного прихрамывая на правую ногу. Но шла она довольно бодро для своих лет. Определенно, какое-то воздействие на пенсионеров сад действительно оказывает. Олег вернулся на участок, предварительно закрыв калитку на металлическую щеколду, которая противно скрипнула, пронзительно оглушая вечернюю тишину. Он поморщился и направился к домику.
И вдруг, уже на пороге, он с удивлением обнаружил, что делает глубокий, полной грудью вдох. Воздух, который минуту назад казался ему спертым и пыльным, теперь пах чем-то сладковатым и дурманящим, как те самые банки в руках старухи. А хроническая, ноющая боль в пояснице, мучившая его всю дорогу, на мгновение странно притупилась, словно кто-то невидимый выключил тумблер. Он списал это на адреналин и усталость.
5
Алина забралась на второй этаж по узкой, крутой лестнице, которая несколько раз неожиданно заворачивала, словно вела не в мансарду, а в какую-то потайную башню. Она едва не ударилась головой о низкий дверной косяк и оказалась в комнате, зажатой под острым углом крыши. Воздух здесь был густой, неподвижный, пропитанный ароматом старой древесины с лёгким привкусом смолы и сухой, пыльной травы. Пахло временем, которое здесь не просто остановилось, а законсервировалось.
У стены, под самым скатом, стояла узкая кровать с грубо сколоченным деревянным каркасом. Напротив, потертый стол, испещренный выбоинами. На нём царил бардак из разбросанных книг: собрания сочинений, потрепанные томики классиков. А ещё было много архивных картонных коробок. Некоторые были аккуратно заклеены скотчем, другие зияли раскрытыми крышками.
Алина присела на край кровати. Матрац едва слышно скрипнул, и девочка живо представила, как из него выскакивают ржавые пружины и впиваются ей в тело. Она поёжилась и заглянула в ближайшую раскрытую коробку. Там тоже оказались старые книги, пахнущие пылью и чем-то кислым, напоминающим сухую кожу. Алина брезгливо отодвинула коробку ногой и достала из поясной сумки телефон.
На второй этаж она поднялась только для того, чтобы оказаться одной, подальше от родителей, устроивших ей, наверное, самые никчёмные выходные за последний год. Как правило, всё её свободное время она была предоставлена самой себе. Отец круглосуточно на работе, а мать проявляла к ней интерес ровно на том минимальном уровне, который ещё позволял формально называться матерью четырнадцатилетней дочери.
Экран телефона светился пустым индикатором сигнала. Она уже сделала миллион фотографий унылого дома и заросшего участка. Как только появится хоть капля сети, она ринется выкладывать это в сеть. Но двух дней вполне достаточно, чтобы придумать действительно интересную историю. Уборка садового домика категорически не подходила под определение «интересного». Придётся выкручиваться.
А если ещё в одной из этих коробок окажется что-то действительно стоящее. Старый фотоальбом, дневник, письма... Тогда эту поездку можно будет вспоминать тёплыми словами как отправную точку её взлёта. Она уже представила, как рассказывает на встрече с фанатами: «Успех пришёл ко мне, когда я научилась самую безысходную ситуацию превращать в возможность».
Алина закрыла глаза и откинулась на спину. Матрац натужно заскрипел. Внезапно эта душная мансарда с запахом старой бумаги показалась ей не ловушкой, а местом, где рождалась её будущая легенда.
Но улыбка мгновенно сползла с её лица, когда взгляд зацепился за одну из неровных досок, которыми была обшита крыша изнутри. В полутьме, в тусклом свете, пробивавшемся из окна, она не могла разобрать, что именно там было написано, но какие-то тёмные, неровные штрихи явно складывались в буквы. Она встала на кровать, едва не ударившись головой об острый угол ската, и включила фонарик на телефоне. Плотный пучок холодного белого света выхватил из мрака шершавую, потрескавшуюся поверхность дерева.
Буквы размером с сигаретную пачку, написанные чем-то тёмно-бурым, почти чёрным. Неровные, угловатые, они складывались в одно-единственное слово, от которого у Алины по спине пробежал ледяной холодок:
УЕЗЖАЙ.
Алина повела рукой, и дрожащий луч света пополз по доскам, выхватывая причудливые узоры сучков. Других надписей не было. Только это одно, чёткое, недвусмысленное послание. Тогда девушка, движимая уже не страхом, а азартом блогера, нащупавшего золотую жилу, включила камеру. Она пыталась поймать наилучший ракурс, чтобы надпись выглядела максимально эффектно и жутко, и так увлеклась, что не заметила, как встала на самый край кровати. Край матраца коварно прогнулся. В следующую секунду раздался глухой удар по крыше прямо над её головой. Грохот заставил Алину вздрогнуть и пошатнуться.
Сверху, со стороны кровли, послышались торопливые, отчаянные хлопки крыльев. Это просто птица. Приземлилась или, одурев от темноты, врезалась в доски. Алина широко, почти до ушей, улыбнулась. Страх уступил место чистой радости. Недостатка в контенте точно не будет.
Желание бездельничать пропало бесследно. Она была абсолютно уверена, что в одной из этих коробок найдёт что-то такое, от чего у подписчиков перехватит дыхание. Алина покосилась на коробку, которую недавно отодвинула. На столе, среди книг, она заметила большие металлические ножницы, слегка припудренные рыжей ржавчиной. Она с усилием разрезала толстый слой старого скотча на ближайшей запечатанной коробке.
Внутри не оказалось ничего, кроме всё тех же книг. Скучища.
Следующая коробка оказалась гораздо легче. Алина смахнула с крышки густой слой пыли, от которого несколько раз громко чихнула, и заглянула внутрь. Её губы озарила короткая, но очень довольная улыбка. Внутри лежала старая картонная папка для документов. Она извлекла её и прочитала на обложке, выведенное красивым, аккуратным, почти каллиграфическим почерком:
Только для внутреннего использования. Отчёт от 16 августа 1953 года.
Чуть выше надписи красовался сильно выцветший, но всё ещё различимый красный оттиск штампа: Мясокомбинат №3.
Коричневая картонная обложка поддалась с тихим, шелестящим вздохом. Несколько листов выскользнули наружу, рассыпавшись веером по деревянному полу. Алина наклонилась. Бумага была тонкой, почти прозрачной от времени, с лёгким желтоватым оттенком по краям. Текст, отпечатанный на старой машинке, выглядел странно чётким, будто кто-то в ярости вдавливал каждую букву, чтобы они врезались в бумагу и сохранились на десятилетия, как шрам.
Она принялась читать, и воздух в мансарде постепенно становился гуще.
«С момента происшествия прошло четыре дня. После того, как выяснили, что он сбрасывал жертв в емкость для фарша, цех был закрыт, весь персонал выведен с работы, без объяснения причин. Поставки продукции четвертого цеха временно приостановлены. Руководством принято решение не сообщать о произошедшем в правоохранительные органы. С каждого ответственного за устранение последствий и непосредственно участника событий 12 августа 1953 года взята подписка о неразглашении».
Слова «емкость для фарша» стояли перед глазами, жирные и чёрные. Алина непроизвольно сглотнула.
«Также были установлены личности сотрудников, причастных к кражам готовой продукции цеха четыре. Было принято решение также не сообщать о них в правоохранительные органы, с целью ограничить распространение информации о происшествии. Нина Петровна Белова, Степан Петрович Белов, Илья Захарович Смертин, Николай Валерьевич Пилатов, Александр Алексеевич Кузнецов были уволены задним числом без сохранения заработной платы».
«Также задним числом были уволены Сергей Петрович Марченко – технолог по производству, и Андрей Феофантович Зарубин – начальник отдела безопасности труда».
«Были приняты меры по устранению всех последствий происшествия: зачистка емкостей смешивания, уборка помещений, замена труднодоступных частей линии производства. На момент 16 августа все последствия считаю устраненными. Цех может приступать к производству».
Чуть ниже была неразборчивая подпись и дата. Остальные листки, выпавшие из папки, оказались заявлениями на увольнение всех этих людей. Безликие формулировки: «по собственному желанию», «в связи с переездом».
Алина медленно, будто в трансе, убрала лист обратно в папку, папку в коробку и задвинула коробку глубоко под кровать, в самый тёмный угол. Её пальцы слегка дрожали.
Поездка точно заиграла новыми, яркими и немного ядовитыми красками. Это был не просто кладезь контента. Это была бомба. И если она найдёт подробное описание того самого «происшествия»... если найдёт, кого именно и зачем сбрасывали в ёмкость для фарша... то она с полной ответственностью сможет заявить, что это самые жуткие и самые продуктивные выходные за всю её жизнь.
Контент будет просто взрывной.
6
В доме на другой стороне Третьей линии свет в окнах погас уже давно. Но подвал, скрытый от чужих глаз, жил своей жизнью.
Этот дом подходил для их целей лучше всех остальных в «Рассвете». Два просторных этажа, большая летняя пристройка и огромный подвал, где помимо встроенных стеллажей было ещё два погреба, идеально подходящие для хранения продукта. Предосторожность с приглушённым светом была излишней. В СНТ «Рассвет» не было чужих. А если таковые и появлялись, они надолго не задерживались. По тем или иным причинам. И это была чистая правда. А если и находились те, кто был готов остаться, то их судьбу решали присутствующие на этом собрании в подвале, который больше напоминал винный погреб старого особняка, чем сырое помещение в садовом домике.
Они, как обычно, расселись вокруг круглого стола из тёмного дерева. Состав практически не изменился с того самого дня в далёком пятьдесят третьем, когда они в один миг потеряли работу и обрели нечто большее. Только Коля Пилатов больше не присутствовал на их сходках. Сердце его оказалось слабее, чем у других. Но даже своим уходом он сослужил определённую службу, о которой старались не вспоминать. Его вклад в общее дело был... исчерпывающим.
Нина Петровна с глухим стуком закрыла тяжёлую дверь, ведущую в подвал, и задвинула массивный деревянный засов, которого раньше здесь не было. Его приспособил на дверь Степан - её благоверный. Это была дополнительная мера предосторожности после того инцидента, когда на их собрание совершенно случайно заглянул новый участковый из соседней деревни. Молоденький паренёк, только назначенный, не был в курсе, куда здесь можно заглядывать, а куда категорически не стоит. Он услышал и увидел слишком много. Пришлось решать проблему. Исчезновение представителя власти могло аукнуться громким скандалом, но в тот раз всё обошлось. Приезжали его коллеги, расспрашивали, но разве можно подумать на пенсионеров-дачников, что они под благовидным предлогом заманили в дом молодого человека, имя которого они даже не запомнили, хотя он, кажется, представлялся перед тем, как... преставиться. Нина Петровна усмехнулась своей удачной игре слов и вернулась к столу.
И хотя в тот злополучный день уволили не только их, именно им грозила самая серьёзная ответственность за хищение государственного имущества в особо крупных размерах. Страшно подумать! Сейчас, спустя много десятилетий, после того как поменялась страна, поменялись люди и законы, их преступление вряд ли кто-то заметил бы. Но их мир законсервировался в том августе пятьдесят третьего.
С тех пор, никто из них больше не работал. Теперь в этом просто не было необходимости. Вообще, с того рокового периода многое изменилось, их приоритеты, желания, потребности. Больше не имели значения вещи, так сильно занимавшие большую часть населения планеты, накопление, потребление, обладание. Что иронично, к этому состоянию их подтолкнуло как раз то, что они украли ту самую партию колбасы именно для того, чтобы стать немного ближе к материальной мечте. Но потом, когда они окончательно и фатально слились воедино с тем самым рецептом, исчезла необходимость быть винтиками в обществе потребления. Они создали своё собственное, особенное сообщество. Со своими правилами и своей, очень специфической диетой.
Теперь их обогащение измерялось не в рублях, а в чем-то другом. В тишине, что их окружала. В долголетии, которое уже давно перешагнуло все разумные границы. И в том непередаваемом чувстве сытости, которое наступало после удачной «заготовки» и длилось так приятно долго, пока снова не наступал знакомый, томительный голод. Как сейчас.
Нина Петровна опустилась на стул напротив мужа. По правую руку сидел Александр Кузнецов, его некогда мощные плечи теперь казались ссутулившимися под тяжестью лет, кожа на лице обвисла, как плохо сшитый, изношенный костюм. По левую руку, Илья Смертин, его пальцы нервно барабанили по столу, выбивая тихую, тревожную дробь. Он тоже постарел на десятки лет за последние несколько недель без полноценного питания. Но сегодня у неё хорошие новости.
Шестьдесят лет назад их совместный план по краже трёх десятков батонов колбасы с родного предприятия казался идеальным. Всё должно было произойти за несколько минут, пока рабочие, ремонтирующие забор, ушли на обед. Степан припарковал «Волгу» неподалёку от бреши. Оставалось сделать несколько быстрых ходок и загрузить машину специально припрятанным товаром.
Всё пошло наперекосяк ближе к концу смены. Заполненная до краёв «Волга» послушно ждала хозяина, а в цех, где Нина и Степан с показным усердием приступили к отмывке ёмкностей, неожиданно ворвался директор Зрячихин, а следом двое начальников помельче. Издалека не было слышно слов, но Зрячихин отчаянно жестикулировал, его лицо было багровым от ярости.
Нина поискала глазами самое слабое звено - Колю Пилатова. Этот маменькин сынок, не способный на решительные действия, стоял возле стены, за металлическим баком. Даже с двадцати метров было видно, что Коля белее снега, а его тело сотрясает крупная, неконтролируемая дрожь.
И действительно, оказалось, что повод для ярости директора совсем не касался банды грабителей, решивших поставить на поток торговлю краденой колбасой. Правда открылась страшная. Несколько недель подряд один из работников четвёртого цеха, Алексей Ермолин, тихий и неприметный мужчина, оказался грабителем куда более беспринципным и изощрённым. Он подстерегал возвращавшихся с ночной смены в тёмных переулках, грабил, а потом расчленял тела и сбрасывал останки в гигантский бак для приготовления фарша. Трудно было сказать, сколько именно человек покинули этот мир таким чудовищным способом, растворившись в колбасном фарше. Но Нина Петровна была уверена, не меньше десятка. Минимум полтора месяца одним из ингредиентов их колбасы была человечина.
И весь тот продукт, которым была до краёв забита их «Волга», припаркованная за забором, был таким же. Той самой, особой рецептуры.
Нина Петровна почувствовала, как её желудок сжимается в спазме. Она не раз ела эту смесь. На перекурах, украдкой, с гордостью пробуя плоды своего «труда». Она вспомнила этот вкус, особенно насыщенный, пикантный, с какой-то глубинной, животворной силой.
В тот миг их мелкое преступление стало абсолютно незначительным. Они оказались соучастниками чего-то невообразимо чудовищного. Не потому что помогали маньяку, а потому что стали его невольными потребителями. Потребителями в самом буквальном смысле. Именно тогда, глядя в обезумевшие глаза директора и чувствуя на языке привкус той, особенной колбасы, Нина Петровна поняла - обратной дороги нет. Их жизни, какими они были, закончились. Началось что-то другое. Что-то, что навсегда свяжет их вместе этой ужасающей тайной.
Лишь спустя две недели после увольнения, когда Саша Кузнецов, бледный и с помутневшим взглядом, отыскал их в саду, в товариществе «Рассвет», всё встало на свои места. К тому моменту они с Степаном уже практически доели все свои запасы «особой» колбасы. Однако Кузнецов пришёл не только для того, чтобы разделить их участь изгнанников. Он пришёл с вопросами. С теми самыми, что уже начинали грызть изнутри и их.
- Откуда у меня эта безумная тяга? - Его голос срывался на шёпот, а глаза бегали по сторонам. - Я не могу пройти мимо человека, чтобы не оглянуться ему вслед и не облизнуться... Хотя бы мысленно!
И самое главное, у него больше не было диабета. Он больше не нуждался в инсулине. И он забыл, когда у него в последний раз болела язва. Он чувствовал себя на двадцать лет моложе. За исключением одной, но очень мощной детали - всепоглощающей тяги к человеческому мясу.
Нина и Степан переглянулись. Они не знали, что ему ответить. У них были те же вопросы. Та же противоестественная жажда и то же пугающее физическое процветание. Когда им удалось дозвониться из телефонного автомата до Смертина и Пилатова, выяснилось, что у них абсолютно та же ситуация.
Естественно, первое и самое логичное объяснение - последствия употребления той самой колбасы. Но тогда они не должны быть единственными. Может, партию не успели распродать полностью. Или концентрация поглощения имела значение, а последние две недели колбаса была их основным блюдом.
Именно тогда, в тот вечер, в садовом домике и состоялось их первое собрание. Было принято несколько судьбоносных решений. Поселиться здесь, в СНТ «Рассвет», подальше от лишних глаз. Пытаться продолжать... питаться. Сначала доесть остатки колбасы, а потом попытаться заменить мясо животным. Никто, никто кроме них, не должен знать о том, что происходит.
Однако второй пункт плана очень быстро провалился. Мясо животных, говядина, свинина, курятина, не пробуждало в них ни аппетита, ни жажды жизни. Оно казалось безвкусным, пресным, почти отталкивающим. А после его употребления все былые болячки возвращались с утроенной силой, словно наказывая их за попытку обмануть свою новую, извращённую природу. Диабет Кузнецова возвращался, язвы начинали жечь, суставы ныть.
Становилось ясно, их тела отвергали обычную пищу. Им требовался особый рацион. Тот самый, что они невольно отведали на мясокомбинате. Их новое «нормальное» существование оказалось напрямую связано с тем самым «особым ингредиентом». Они были обречены. Обречены искать. Обречены добывать. Обречены хранить свою страшную тайну, став рабами собственного, вечно голодного тела, которое требовало не просто еды, а самой жизни.
7
Решение перейти на соседей по участку далось им на удивление легко. Наверное, ещё и потому, что соседи Нины Петровны были, по её твёрдому убеждению, не самыми лучшими людьми. Муж Тамары был заведующий рынком, а это означало лишь одно - у них было всё то, о чём среднестатистический советский гражданин мог только мечтать. Нина мягко говоря недолюбливала Тамару и её мужа, которым, как ей казалось, её семейство всегда было не достойно даже взгляда сверху вниз. В каждом из соседей она вполне могла найти недостатки, и успешно находила. Да, они просто ели их со всеми недостатками. Готовили, конечно. Они же не звери какие-нибудь, сырое мясо жрать.
Эффект, который давала та самая колбаса, не прошёл, он закреплялся с каждой новой порцией «блюда с особенностью». Это был единственный способ поддерживать своё странное, продлённое существование, свою неестественную силу и здоровье. Единственный известный им.
Радовало то, что она со Степаном не успела завести детей. Дети стали бы серьёзной помехой, не только эмоциональной, но и практической. Их тоже нужно было бы кормить, а значит, добычи требовалось бы больше. У Пилатова тоже не возникло моральных терзаний, семьи у него не было. Ну а два вечных забулдыги в прошлой жизни Илья и Саша, в новой утратили интерес к алкоголю, обретя другую, куда более сильную зависимость.
За несколько десятилетий садовое товарищество «Рассвет» заметно опустело. И их рацион становился всё скуднее с каждым годом. Это, наконец, начало отражаться на их внешности. Морщины, ранее почти незаметные, прорезались глубже, здоровье начинало давать сбои. А Пилатова и вовсе подловил сердечный приступ, отправив его прямиком к ним на стол. Была слабая надежда, что блюдо из бывшего коллеги, пропитанного тем же самым, что и они, даст усиленный эффект, вернёт былую мощь. Но надежды не оправдались. Не произошло ничего особенного.
И теперь, сидя в подвале и глядя на голодные глаза своих спутников по несчастью, Нина Петровна понимала: новые жильцы в доме Марии Семёновны не просто гости. И они не могли их упустить. Голод - не тётка. Особенно такой, как у них. Нормального питания не было уже несколько месяцев. Да и то, последний, кто побывал у них на столе, был заплутавший в соседнем лесу грибник, возрастом, пожалуй, превосходящий их всех. В общем, было не то чтобы очень сытно. И вот наконец по пустующим, заброшенным участкам раздался шум двигателя. А значит, пора было проводить собрание.
Нина Петровна пришла последней. У неё была уважительная причина - она ходила смотреть на вновь прибывших. Подарила им варенье. В котором, несмотря на все обстоятельства, не было ни снотворного, ни чего-то подобного. Это действительно было самое обычное варенье. Человечина человечиной, а чай с вареньем - это святое.
- У нас долгожданное поступление, - начала Нина Петровна, занимая своё место во главе стола. - На этот раз сразу трое. И довольно упитанные. Чистые. Молодые. Я предлагаю действовать по старой схеме.
- Нам не хватает еды для нормального существования! - Неожиданно, резко сменил тему Саша Кузнецов. И что-то в его голосе совсем не понравилось Нине Петровне. — Мы поговорили, и дальше так продолжаться не может. Я, да и не только я, начинаю чувствовать себя старым. Дряхлым. Тело скрипит, как старое пальто, которое вот-вот развалится на части.
- Ну, так вот же еда сама приехала! - Развела руками Нина Петровна. - Что ещё нужно? Я не понимаю.
- Скажи, Илья. - Саша посмотрел на своего соседа по столу. Он старался показать, что не один придерживается этой новой, опасной позиции.
Илья несколько раз кашлянул в кулак, его пальцы нервно барабанили по столу.
- Я поддерживаю. Нам не хватает еды. И Пилатов не даст соврать, не было бы у него никакого инфаркта, если бы мы питались регулярно и нормально. Сюда уже никто не приезжает годами. Мне надоело питаться редкими грибниками и животными. - Он произнёс последнее слово с таким отвращением, словно всю жизнь был вегетарианцем. - И вообще, у грибников такой привкус своеобразный. Землистый.
- Точно. - Мрачно подтвердил Саша. - Ни с чем не спутаешь. Был бы у меня выбор, я бы никогда больше не стал их есть.
- И что вы предлагаете? - Степан говорил резко, в его голосе звучала тревога. - Переехать в город? Мы же много раз это обсуждали и всегда приходили к одному решению. Это самоубийство.
- Я и не спорю, - согласился Саша. - Но посмотри на нас! Мы становимся дряхлыми развалинами. Буквально вчера у меня давление подскочило, я был готов на стену лезть. Даже не представляю, как обычные люди с этим живут. Я понимаю все риски и не вижу смысла перечислять все проблемы, которые могут возникнуть у нас в городе. И я предлагаю не переезд.
- И что же ты предлагаешь? - Нина Петровна сложила руки на груди и внимательно, исподлобья посмотрела сначала на Сашу, потом на Илью. - Или это вы оба что-то предлагаете?
- Я... Мы предлагаем значительно расширить наш ареал обитания, - Саша сделал паузу, чтобы слова прозвучали весомее. - Нам здесь, в этом закутке «Рассвета», больше ловить нечего.
- И как ты себе это представляешь? - Ехидно поинтересовалась Нина Петровна. - Ты же понимаешь, стоит нам засветиться где-то ещё, и мы уже не отвертимся. Как ты думаешь, сколько ты продержишься на тюремной баланде? На какие стены будешь пытаться взобраться там, когда тебе прижмёт?
Саша посмотрел на неё угасающими, но ещё жадными глазами.
- А что ты предлагаешь? Медленно сдохнуть здесь? Продолжать жевать этих вонючих стариков-грибников, пока мы сами не превратимся в таких же высохших мумий? А когда наступит зима? Нет. Я лучше рискну.
- Не каждый риск вознаграждается шампанским. - Медленно, тщательно подбирая слова, сказала Нина Петровна. Ей было трудно скрыть раздражение. - Мы не должны разделяться. Должно быть понимание, что неудача одного потянет за собой других. Это неизбежно. Никто не имеет права подвергать риску всю группу.
- Пока мы остаёмся здесь, мы рискуем медленно превратиться в трухлявое дерево, вроде той яблони на твоём участке. - Саша встал со своего места и отошёл к стене. Далось это ему с видимым трудом. Возраст. - Не знаю, как вы, а я здесь не останусь. Это тупик, конец дороги, и мы должны свернуть.
Нина Петровна посмотрела на бывшего коллегу и нынешнего подельника, прищурив глаза.
- Что ты скажешь, когда на твоих руках застегнут браслеты? - Спросила она ледяным голосом. - Сдашь нас всех, чтобы хоть немного скостить себе срок?
- А что ты сделаешь, когда окончательно закончится еда? - Саша посмотрел ей прямо в глаза, не моргнув. - Ляжешь помирать со спокойной душой? Я вот даже представить такого не могу. Мне страшно умирать. Мне страшно лежать и гнить. Одному богу известно, какие мучения нас ждут перед смертью. Никто из нас не знает, как наш... образ жизни повлиял на организм. Наши болячки могут вернуться с такой силой, что мало не покажется. Я тебе больше скажу: я уверен, что умирать мы будем настолько мучительной смертью, что за каждый день, прожитый за счёт других, за каждую каплю... мы ответим адской болью.
- Гляди-ка, - усмехнулась Нина Петровна, но в её глазах не было веселья. - Что это в тебе, страх пытается прикрыться совестью? Не обманывай хотя бы себя. Ты такое же чудовище, как и мы все.
- Да, я и не спорю. Но в отличие от вас, мне не безразлична моя судьба. С вами или без вас.
На некоторое время за столом воцарилось тяжёлое молчание, которое нарушил Степан.
- Сейчас не время для раскола. Как бы там ни было, мы должны разобраться с новыми гостями. Нам всем сейчас нужны силы и здравомыслие. И, как минимум, это дело мы должны сделать вместе. А потом, поделив... еду... поровну, каждый примет решение, которое считает нужным. Хотите уйти, уходите с Ильёй. Никто не станет вас уговаривать остаться.
- Золотые слова, Степан, - поддержала мужа Нина, её голос вновь приобрёл стальной оттенок. - Серьёзные решения должны приниматься на полный желудок. И никак иначе. Зачем нам город, когда нам принесли всё на блюдечке? Идеальная... основа.
Саша смерил всех троих злобным, полным ненависти взглядом, но молча вернулся на своё место. Протест был подавлен. На время.
- Значит, так, — подытожила Нина Петровна, её пальцы постучали по столу, призывая к порядку. - Каждый знает свою роль. Действуем по плану. Как и всегда.
Она обвела взглядом стол. Голодные, жадные глаза, привыкшие к темноте, встретились с её взглядом. В воздухе повисло немое согласие. Охота была открыта.
8
Конечно, она всё понимала, она же разумная женщина. Эта поездка необходима. Олег, несомненно, прав, мир сейчас устроен так, что нужно экономить каждую копейку, выжимать максимум из любой возможности. И она была готова поддерживать мужа во всём, даже в ущерб своим принципам, раздвигая личные границы до состояния болезненной растяжки. Немаловажным фактором была и её уверенность, что в случае необходимости он поступил бы так же для неё. Это был их молчаливый договор, скреплённый не романтикой, а взаимной выгодой и привычкой.
И хотя первой реакцией было острое, почти животное неприятие и внутренний бунт против самого факта, что ей придётся провести две ночи вдали от цивилизации, удобной постели и стерильной кухни с мультиваркой. Она быстро (пожалуй, даже слишком быстро) убедила себя, что два дня не так уж и много. А компенсация, в виде денег от продажи, будет куда значительнее.
На самом деле её пугали не два дня без тёплой пены для ванны. Её пугало нечто другое. Нечто, что заставляло её колени слабеть, а по спине бежать ледяные мурашки, вызывая тихую, почти истеричную панику в каждой клеточке её организма.
Её пугали насекомые.
Все, кто хоть чуть-чуть больше комара. Без исключений. Она не видела ничего милого в ажурных стрекозах, её не восхищали трудолюбивые муравьи, их она боялась даже больше, несмотря на размер, представляя, как целая армия этих черных точек марширует по её телу, заползая в уши, в нос, под веки. Это был не просто страх. Это было глубокое, физиологическое омерзение, доходившее до тошноты. Страх потери границ собственного тела. Она боялась, что они найдут лазейку, проникнут под кожу и начнут перестраивать её изнутри, сделают её чужой.
Она представляла, как потом, уже дома, в своей безупречно чистой ванной, будет выковыривать ватными палочками из ушных раковин личинки, которые они отложили, пока она спала. Противные, полупрозрачные, склизкие комочки на белой стерильной вате. Она видела, как просыпается среди ночи от щекотки на щеке, а по её коже, у самого угла глаза, неспешно ползёт одна из этих мерзких тварей, шевеля тонкими, чёрными усами, ощупывая её поры.
И сейчас, стоя в этой проклятой комнате с пропахшим пылью воздухом, она чувствовала, как по её коже ползают тысячи невидимых лапок. Каждый шорох за стеной, каждый шелест за окном был для неё не звуком природы, а предвестником очередного ужаса, который вот-вот сядет ей на лицо. Она была готова к экономии, к дискомфорту, даже к скуке. Но она не была готова к этому постоянному, тотальному ощущению, что её кожу вот-вот тронет нечто многоногое, холодное и ползающее. Это был её личный ад, оформленный в виде садового домика.
Она приехала сюда, вооружившись до зубов. Не сменной одеждой или продуктами, а целым арсеналом химического оружия. Значительную часть её дорожной сумки составляли не туалетные принадлежности, а спреи, мази, кремы и аэрозоли против укусов, а также целая коробка спиралей от комаров. Это была не просто предосторожность - это была её личная система ПВО, единственный щит против невидимой, шестиногой армии, оккупировавшей её сознание.
И как только она переступила порог этого проклятого домика, первое, что она сделала, даже не сняв куртку, зажгла одну из спиралей. Она положила её на найденное в буфете фарфоровое блюдце с нелепым синим узором и уселась рядом, как факир перед священным огнём.
Она сидела неподвижно, вдыхая едкий, но для неё божественный аромат тлеющего пиретроида. Ира надеялась, что этот запах впитается в её одежду, в кожу, в саму её сущность, создав невидимый химический барьер, который ни одна тварь не посмеет пересечь. Это было наивно, конечно. Где-то в глубине души она это понимала. Но это было неизмеримо лучше, чем просто лечь на эту запылённую кровать и отдаться на растерзание миллионам невидимых лапок, хоботков и жвал. Мысль об этом заставляла её кожу покрываться мурашками.
Ирина сидела и смотрела на сизый дымок, призрачной струйкой поднимавшийся от спирали. Этот специфический, аптечный запах был для неё ароматом безопасности, самым дорогим парфюмом. Она была готова на всё. Готова была даже закурить после десяти лет отказа от сигарет, если бы табачный дым хоть как-то помогал отогнать этих тварей. В этот момент её мир сузился до размеров блюдечка с тлеющим ядом и кольца едкого дыма, за которым маячили лишь страх и отвращение.
Она проводила взглядом дочь, которая стремительно исчезла наверху по крутой лестнице. «Главное, чтобы там не было пчелиного улья», - пронеслось в голове навязчивой мыслью, и она тут же одернула себя. Фобии фобиями, но совсем сходить с ума команды не было. Нужно успокоиться и взять себя в руки. Хотя бы на сорок процентов. Она ничего не ответила Алине, когда та спросила разрешения подняться наверх. Её молчание дочь, привыкшая к подобному, расценила как согласие и упорхнула, словно бабочка.
Бабочек, кстати, я тоже ненавижу, - мрачно констатировал внутренний голос. И это неудачное сравнение заставило её сжать зубы и поднять планку самообладания до пятидесяти процентов. Нужно держаться.
Муж бродил где-то по участку, и Ирина сделала ещё одну попытку расслабиться, окинув взглядом комнату. Ничего не летало, не ползало. Казалось бы, идеальные условия. Но её нервы были натянуты, как струны. И в этот момент раздался оглушительный удар по металлическому профнастилу забора, от которого она вздрогнула всем телом. Почти сразу послышался громкий, напряжённый голос Олега.
Преодолевая волну парализующего страха, а вдруг это что-то большое и жужжащее врезалось в забор? Спустя несколько секунд она услышала голос мужа, не разобрала слова, но уловила вопросительную интонацию. Ирина заставила себя подняться и выглянуть в дверь. Олег стоял спиной к ней и смотрел в сторону калитки, за которой была их машина.
- Что там такое? С кем ты разговариваешь? - Спросила Ирина, надеясь, что муж ответит именно так, как он ответил спустя несколько долгих секунд.
- Да ничего, - ответил Олег, не оборачиваясь. - Выяснилось, что мы всё-таки не одни здесь. Там соседи знакомиться пришли. Хочешь, вместе пойдём?
- Не, - быстро ответила Ирина и поспешила вернуться под защиту пиретроида.
Сверху дочь чем-то громыхнула об пол. Ирина замерла на месте, прислушиваясь, но быстро услышала шаги и не услышала крика о помощи или просто крика. Она выдохнула и вернулась в комнату. Несмотря на обстановку бабушкинского дома, запаха затхлости в доме не было, хотя, может быть, все запахи заменил собой приторный аромат тлеющей на блюдце спирали против комаров. Она решила повнимательнее осмотреться в комнате. В довольно маленькое помещение умудрились влезть большой платяной шкаф, две одноместные кровати с панцирной сеткой, на которых толстыми рулонами покоились два стёганых матраца, два небольших комода, заваленных разнообразным хламом, идентифицировать который сейчас не представлялось возможным, да и не придётся, скорее всего, проще выкинуть. Хотя Олег может и возмутиться, что здесь ему может оказаться что-то дорогое, как воспоминание о матери, о детстве.
Да, ладно. Усмехнулась про себя Ирина, если Олег что-то и захочет оставить, то уж точно не с целью потрепать ностальгические струны своей меркантильной души. Он скорее попробует что-то продать. И возможно, у него это даже получится.
Она взяла с комода старую игрушку, куклу ещё советского производства, поднесла поближе к глазам, чтобы увидеть изрисованное шариковой ручкой лицо. Ирина брезгливо поморщилась. Интересно, это у её мужа были такие фетиши в детстве - поиграть с куклой, а потом разрисовать ей лицо. Нужно обязательно поинтересоваться у него перед сном, что за тёмные секреты прячутся у него в глубоком детстве и почему он раньше молчал о детских увлечениях. Ирина улыбнулась, представив, как говорит мужу серьёзным тоном, что она только что многое узнала о нём. На несколько секунд она даже забыла об огромном рое громадных насекомых, которые только и ждут момента, чтобы ворваться в дом и наброситься на горожанку, которой не посчастливилось оказаться здесь.
- И что у нас здесь…
Руки легли ей на плечи. Ирина чуть не вскрикнула от неожиданности. Она резко повернулась и уставилась в довольное лицо мужа.
- Извини. Не хотел напугать. - Олег увидел выражение лица супруги и поспешил убрать руки.
Ирина усилием воли запустила замеревшее несколько секунд назад сердце и глубоко вздохнула. Олег стоял перед ней, виновато улыбаясь, и в его глазах она прочитала непонимание. Он действительно не осознавал, что её нервы натянуты до предела не из-за него, а из-за всего этого места, этого дома, этого воздуха, который, казалось, давил на плечи с каждой минутой всё сильнее.
- Ты как? - Спросил он, протягивая руку, чтобы убрать выбившуюся прядь с её лица.
- Нормально. - Соврала Ирина, отступая на шаг. - Просто... не подкрадывайся так больше.
Олег кивнул, убирая руку. Его взгляд скользнул по комнате, остановился на кукле с оторванной головой, валявшейся у стены. Он подошёл, поднял её, повертел в руках. Ирина заметила, как его лицо на мгновение изменилось. Стало каким-то отстранённым, словно он увидел не игрушку, а призрак.
- Я помню её. Это мамина. - Тихо сказал он. - Стояла на комоде в её комнате. Я... - Он запнулся, провёл пальцем по разрисованному лицу. - Я написал это. «Мама, не уходи». Когда был маленьким. Мне так казалось, что я писал именно это, хотя так и не скажешь. Она тогда в больницу попала, на неделю. Или просто исчезла. Я думал, что она не вернётся.
Он поставил куклу на комод, головой к стене, чтобы не видеть изуродованное лицо. Ирина смотрела на него и впервые за долгое время видела не расчётливого прагматика, а того мальчишку, который боялся потерять мать. Ей захотелось сказать что-то тёплое, но язык не поворачивался. Вместо этого она спросила:
- Почему ты никогда не рассказывал?
- А зачем? - Олег пожал плечами, возвращаясь в привычную скорлупу рациональности. - Это было давно. Она потом вернулась. А потом... ну, ты знаешь, как у нас сложилось.
Он не договорил. Ирина знала. Годы холодных звонков, пустых фраз и невысказанных обид. Мать, которая так и не приняла его выбор. Сын, который перестал пытаться. И этот дом. Последнее «прости» или последний укор, который она ему оставила. Или, может быть, немое предупреждение, которое он так и не смог расшифровать.
9
Алина спустилась вниз, когда родители уже закончили разбирать сумки, а Олег вышел во двор проверить, насколько тяжело машина пережила дорогу. Девушка держала папку с документами в руках, прижимая её к груди, как нашкодивший котёнок, который принёс хозяину дохлую мышь и теперь не знает, похвалят его или выгонят.
Ирина сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела на догорающую спираль. Запах пиретроида смешивался с запахом старой древесины, создавая тошнотворный коктейль. Она услышала шаги дочери, но не обернулась.
- Мам, - Алина остановилась в дверях. - Я кое-что нашла.
- Что? - Голос Ирины прозвучал устало, почти безразлично.
- На чердаке. Там коробки, старые бумаги. - Алина вытащила из папки пожелтевший лист. - Понимаешь, тут написано, что на мясокомбинате, где работала твоя свекровь, кто-то сбрасывал людей в ёмкость для фарша.
Ирина медленно повернула голову. В первое мгновение ей показалось, что она ослышалась. Но Алина уже протягивала ей лист, и на лице дочери было написано такое торжество, словно она только что разгадала тайну века.
- Что? - Переспросила Ирина, не беря бумагу.
- Ну, понимаешь, там отчёт. - Алина ткнула пальцем в строчку, напечатанную на старой машинке. - «С момента происшествия прошло четыре дня. После того, как выяснили, что он сбрасывал жертв в емкость для фарша». И список сотрудников, которых уволили. И ещё надпись на потолке на втором этаже! Там написано «Уезжай». Крупными буквами, чем-то красным.
Ирина взяла лист, пробежала глазами. Слова «ёмкость для фарша» прыгали перед глазами, не желая складываться в осмысленную картину. Она чувствовала только усталость. Глубокую, въевшуюся в кости усталость, которая не давала ни удивиться, ни испугаться по-настоящему.
- Алина… - Начала она, но дочь перебила.
- Ты только посмотри! Там есть список. Белова Нина Петровна, Белов Степан Петрович, Смертин Илья Захарович, Пилатов Николай Валерьевич, Кузнецов Александр Алексеевич. Их всех уволили задним числом. Потому что они украли колбасу. Ту самую колбасу, которая была из... - Она запнулась, не решаясь произнести вслух то, что было написано в отчёте.
- Из людей, - закончила за неё Ирина ровным, ничего не выражающим голосом.
Алина кивнула. Её глаза горели. Она ждала любой реакции: испуга, ужаса, хотя бы возмущения. Но мать смотрела на неё так, словно она рассказала, что нашла на чердаке старый журнал мод.
- И ты веришь в это? - Спросила Ирина.
- Ну... это же документ. Официальный. С печатью.
- Алина, это просто старая бумага. Которую кто-то напечатал на машинке семьдесят лет назад. Не думаешь же ты, что эти люди до сих пор живут где-то здесь? Я, честно, не понимаю, как у тебя получается совмещать несвязанные между собой события.
- Я не знаю. Я не говорила, что они тут живут. Но может быть...
- Ничего не может быть. - Ирина встала, отодвинула стул. - Люди столько не живут. А если и живут, то лежат в кроватях, а не ходят по гостям с вареньем. Это просто старые бумаги, которые твоя бабушка хранила неизвестно зачем. Выброси их.
- Но надпись на потолке!
- Какая надпись?
- «Уезжай». Красными буквами. На доске, прямо над кроватью. Я сфотографировала.
Алина достала телефон, нашла снимок, протянула матери. Ирина посмотрела на экран. На нём была доска с нечётким, явно старым изображением букв, которые можно было прочитать как угодно. «Уезжай». Или «Уежай».
- Это мог кто угодно написать. - Сказала Ирина, возвращая телефон. - Может, твой отец в детстве. Или его мать. Или просто местные подростки. Люди здесь живут, Алина. Не в этом доме, но в других. Кто-то же владеет этими участками.
- Но здесь никого нет! Мы никого не видели, кроме той старухи, что заходила недавно. – Алина бессильно махнула руками.
- Мы приехали поздно вечером. Люди работают, они приезжают на выходные. Завтра здесь будет полно народу. - Ирина говорила это, и сама не верила, но не могла позволить дочери увлечься этой чушью. Не могла позволить себе поверить в это. Потому что если поверить, то придётся признать, что страх, сжимавший её грудь с той минуты, как они свернули с шоссе, имеет под собой реальную, осязаемую почву. А этого она не хотела больше всего.
В дверях появился Олег. Он выглядел озадаченным, видимо, услышал обрывки разговора.
- О чём спорите?
- Алина нашла на чердаке какие-то старые бумаги, - сообщила Ирина. - Про мясокомбинат. И надпись на потолке.
- «Уезжай», - добавила Алина, поворачиваясь к отцу. - Там написано «Уезжай». И в документах список людей, которые работали на комбинате в пятьдесят третьем. Их уволили за кражу колбасы. Которая была из людей.
Олег взял у неё папку, пролистал. Ирина следила за его лицом. Сначала недоумение, потом лёгкое раздражение, потом, она знала это выражение, привычное желание всё упростить, свести к бытовой, комфортной логике.
- Алина. - Сказал он, закрывая папку. - Это старые бумаги. Твоя бабушка работала в библиотеке, а потом, может, подрабатывала на комбинате. Или просто хранила чужие документы. Люди тогда много чего хранили. Моя мать была... она была мнительной. Ей всё казалось подозрительным.
- Но надпись!
- Надпись, возможно, я сам написал. - Олег грустно усмехнулся. - Когда был маленьким. Меня сюда часто привозили, я бы, мягко говоря, не был в восторге от этого места. Мог и написать. Дети глупости пишут.
Алина смотрела на отца с недоумением и обидой. Она ждала другой реакции. Она ждала, что они хотя бы удивятся, хотя бы испугаются, хотя бы признают, что это странно и тревожно. Но они стояли перед ней, уставшие, раздражённые, рациональные до зубного скрежета, и отмахивались от неё, как от назойливой мухи.
- Вы что, не понимаете? - Голос Алины дрогнул. - Там список людей. Беловы, Смертин, Пилатов, Кузнецов. Их уволили в один день. В пятьдесят третьем.
- Алина, успокойся! - Сказал Олег.
- Я спокойна! - Она повысила голос. - Я просто хочу, чтобы вы меня услышали. Это странное место. Здесь никого нет. А на чердаке хранятся документы о том, что кто-то сбрасывал людей в мясорубку. И вы говорите мне, что это ерунда?
- Это всё, что там было? - Спросил Олег, немного смягчив тон.
Алина замерла. Потом кивнула, порылась в папке и достала выцветший снимок.
- Вот. Я нашла её на дне коробки. Там подпись: «4-й цех, 1952».
Олег взял фотографию, поднёс к лампе. На снимке были люди в халатах, стоящие в цеху на фоне каких-то агрегатов. Мужчины и женщины, молодые, с серьёзными лицами. Он всматривался в их черты, пытаясь найти что-то знакомое. Взгляд скользнул по лицам, остановился на маленькой женщине во втором ряду. Острая чёлка, внимательные глаза, тонкие губы, сложенные в подобие улыбки.
Что-то кольнуло в затылке. Олег перевернул фотографию, прочитал подпись, потом снова посмотрел на лица. Женщина с острой чёлкой. Он где-то её видел. Но прилагать какие-то усилия, чтобы конкретно задуматься об этом, у Олега не было ни желания, ни сил. Слишком много рациональных задач стояло перед ним.
- Ты кого-то узнаёшь? - Спросила Алина, заметив его замешательство.
- Нет. - Поспешно ответил Олег. - Никого. Они уже тогда не были молоды, вряд ли кто-то из них жив до сих пор.
Он сунул фотографию обратно в папку. Женщина с острой чёлкой. Он видел её сегодня. Он говорил с ней. Он взял у неё банки с вареньем. Олег почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тут же, усилием воли, отогнал эту мысль. Совпадение. Просто совпадение. Все бабушки в этой местности чем-то похожи друг на друга. Или он просто устал с дороги, и воображение рисует невесть что.
- Пап, ты уверен? - Алина смотрела на него с надеждой, что он передумает, что скажет: «Да, это странно, давай разберёмся».
- Уверен, - сказал он, возвращая папку. - Положи всё обратно. Это не наше.
- Но...
- Алина, я сказал. И не вздумай делать из этого контент.
Она хотела возразить, но встретилась взглядом с отцом и замолчала. Взяла папку, прижала к груди.
- Знаешь что, - сказала она тихо. - Делайте что хотите. Я сама разберусь.
Она развернулась и направилась к лестнице.
- Алина. - Окликнула её мать. - Папку оставь.
Алина остановилась на первой ступеньке, сжала папку так, что побелели костяшки. Потом разжала руки, положила её на комод у лестницы и, не оборачиваясь, поднялась наверх.
В комнате повисла тишина. Олег смотрел на папку, Ирина в окно.
- Зря ты так, - сказала она.
- Как?
- Резко. Она же переживает.
- Она ребёнок. Ей нужно в игры играть, а не выдумывать конспирологические теории из старых бумажек. - Олег подошёл к окну, встал рядом с женой. — Ты сама-то не думаешь верить в подобное?
Ирина молчала. За окном было темно. Луна спряталась за облаками, и только редкие звёзды разбавляли черноту неба.
- Не знаю, - сказала она наконец. - Но что-то здесь действительно не так.
- Что именно?
- Я не могу объяснить. Просто... чувствую.
Олег обнял её за плечи, притянул к себе.
- У тебя фобия насекомых, - сказал он. - Ты боишься, и это нормально. Но это не значит, что здесь что-то не так. Это просто старый дом, старый посёлок. Завтра мы всё сделаем и уедем. Алина просто нашла старые бумаги. - Олег говорил уверенно, но перед глазами всё ещё стояло лицо женщины с фотографии. - Люди из списка умерли давно. И никак не связаны с этим местом.
- Ты сказал, что твоя мать была мнительной. Может, не просто так?
- Моя мать была несчастной женщиной, которая видела врагов везде. В соседях, во мне, в тебе. Она не могла принять, что я живу иначе, чем она. И этот дом её последний укор. Понимаешь? Она оставила его мне не потому, что хотела помочь, а чтобы я помнил, что я ей должен. Что я не оправдал надежд. И теперь Алина нашла эти бумаги, и ей кажется, что она раскрыла тайну века. Но это просто мусор. Старый, никому не нужный мусор.
Ирина слушала и не знала, верить ему или нет. В его голосе была боль, которую он обычно прятал за рациональностью и прагматизмом. Она вспомнила куклу с рисунком «Мама, не уходи». Вспомнила, как он смотрел на неё. Может, он прав. Может, всё это просто память о женщине, которая не умела любить, но умела оставлять следы.
- Знаешь. - Сказала она. - Алина права в одном. Это место странное. И мне не нравится, что наша дочь нашла документы о том, как людей сбрасывали в мясорубку, а мы просто отмахнулись.
- И что ты предлагаешь?
Ирина повернулась к нему. В её глазах было что-то, чего Олег не видел давно — может быть, никогда.
- Я предлагаю уехать завтра утром, - сказала она. - Сразу, как рассветёт. Уборку сделаем в другой раз. Машина работает, мы можем уехать в любую минуту.
Олег хотел возразить, но посмотрел на жену и передумал. В её голосе была такая сила, что спорить не хотелось.
- Хорошо, - ответил он, стараясь быть максимально спокойным. - Завтра утром уедем. После завтрака.
- Сразу, как рассветёт, - Повторила Ирина. - Без завтрака.
Олег кивнул. Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели в темноту, не зная, что за той темнотой кто-то смотрит на их дом, на их участок, на них самих, и ждёт. Бездна всматривалась в новых гостей.
Алина наверху сидела на кровати, обхватив колени руками. Она слышала приглушённые голоса родителей, но не разбирала слов. Ей было обидно. Не за себя, за правду, которую они не захотели увидеть. За документы, которые остались внизу, на комоде, потому что она испугалась отстаивать свою точку зрения до конца.
Она посмотрела на потолок, на доску, где было написано «Уезжай». В полутьме буквы казались чёрными, глубокими, словно выжженными. Она снова включила фонарик на телефоне, навела на них.
«Уезжай».
Она не знала, кто это написал. Может, правда её отец, когда был маленьким. Может, его мать. А может, кто-то другой. Кто-то, кто знал то, что знает теперь она. И кто-то, кто не успел уехать.
Алина убрала телефон, легла на спину и закрыла глаза. Спать не хотелось. В голове крутились слова из отчёта: «ёмкость для фарша», «уволены задним числом», «Нина Петровна Белова», «Степан Петрович Белов», «Илья Захарович Смертин», «Николай Валерьевич Пилатов», «Александр Алексеевич Кузнецов».
Она решила, что завтра, пока родители будут собираться, она сходит к соседям. Просто спросит, не знают ли они эти фамилии. Покажет фотографию. Вдруг кто-то из них помнит этих людей. Вдруг кто-то знает, что здесь произошло.
А если окажется, что та старушка, которая приходила к отцу, это та самая Нина Петровна из списка, которая должна была умереть ещё в прошлом веке? Алина отогнала эту мысль. Слишком дико. Слишком неправдоподобно. Даже для неё. Но фотографию она решила взять с собой. На всякий случай. Она сунула её под подушку и закрыла глаза.
Внизу Олег, после минутного сомнения снова взял папку в руки, пролистал ещё раз. Его взгляд снова остановился на списке фамилий. Белова Нина Петровна. Женщина, которая приходила к нему час назад. Женщина с острыми глазами и слишком белыми зубами. Он заставил себя закрыть папку и отойти от комода. Совпадение. Просто совпадение. Таких фамилий тысячи. И фотография старая, лица толком не разобрать. Ему просто показалось.
Он лёг на кровать, выключил свет. Ирина уже спала или притворялась. Он закрыл глаза, но перед ними всё стояло лицо женщины с фотографии: острая чёлка, внимательные глаза, тонкие губы, сложенные в улыбку. Он видел эту улыбку сегодня.
Олег перевернулся на бок, придвинулся к жене, чувствуя тепло её тела, и попытался уснуть. Но сон не шёл. В голове крутились фамилии. Белова. Смертин. Пилатов. Кузнецов.
10
В доме на другой стороне Третьей линии свет в окнах погас уже давно. Но подвал, скрытый от чужих глаз, жил своей жизнью.
Нина Петровна с глухим стуком закрыла тяжёлую дверь и задвинула массивный деревянный засов, который Степан приспособил несколько лет назад, после того случая с участковым. Она медленно, чувствуя каждую косточку в своих старых ногах, спустилась по ступеням.
Внизу её ждали. Степан сидел на своём обычном месте. Саша Кузнецов нервно барабанил пальцами по тёмному дереву, выбивая дробь, которая раздражала Нину Петровну. Илья Смертин сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок, словно видел сквозь бетонные перекрытия то, что происходило наверху.
- Ну что? - Спросил Степан, когда она опустилась на своё место. - Как они?
- Живы. - Нина Петровна поправила воротник кофты, ощущая, как холод подвала пробирается под одежду. - Немного напряжены. Особенно баба. Девчонка что-то нашла на чердаке. Старые бумаги.
Саша перестал отбивать ритм пальцами.
- Какие бумаги?
- Не знаю. Она говорила что-то про комбинат. Про какие-то фамилии, - Нина Петровна поморщилась. - Дура Мария. Я же говорила ей, сжечь всё. А она спрятала. Память, видите ли, захотела сохранить.
- Если они что-то поняли... - Начал Илья, но Нина оборвала его резким жестом. - Они ничего не поняли. Девчонка любопытная, но глупая. Она думает, что это просто старые бумаги. Муж прагматик, он успокоит себя любой логичной чушью, лишь бы не терять деньги. А баба... - Она усмехнулась. - Бабу я возьму на себя. У неё своя беда. Жуков боится.
- Это не шутки, - Саша подался вперёд, и в тусклом свете подвала его глаза казались двумя чёрными провалами. - Если они позвонят кому-нибудь, если расскажут...
- Кому они позвонят? - Нина Петровна обвела взглядом стол. - Связи нет. Никуда они не денутся. Ночью тем более. А завтра я их приглашу на ужин.
Степан кашлянул.
- Ты уверена, что это хорошая идея? Приглашать всех сразу? Может, лучше по одному, как обычно?
- Обычно у нас были соседи, которые жили здесь годами, - возразила Нина. - Мы знали их привычки, знали, когда они приходят и уходят. А эти на два дня. Если мы не возьмём их всех сразу, они могут уехать. А следующего раза может не быть. Ты посмотри на нас, Степан. Мы стареем. Мы голодаем. Пилатова мы съели полгода назад, и что? Он был такой же, как мы. От него не было толку. А эти... - Она понизила голос, хотя в подвале, кроме них, никого не было. - Эти чистые. Молодые. Настоящие. Идеальная добыча.
В подвале повисла тишина. Саша смотрел на Нину Петровну с неприкрытой жадностью. Илья в стол. Степан на свои руки, лежащие на тёмном дереве: узловатые, с вздутыми венами, руки человека, который прожил слишком долго и видел слишком много, но всё ещё мог крепко держать топор.
- Завтра, - сказала Нина Петровна, и это прозвучало не как предложение, а как приговор. - Я приглашу их на ужин. Они придут. А вы будете наготове. Инструменты проверьте.
- А если не придут? - спросил Саша.
Нина Петровна посмотрела на него долгим, холодным взглядом.
- Придут. Куда они денутся? Вежливость - она ведь до гроба.
Она поднялась из-за стола, давая понять, что собрание окончено. Степан вышел первым, за ним Илья. Саша задержался у двери, обернулся.
- Нина, - сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. - А если они откажутся? Если мы их позовём, а они не пойдут?
- Тогда, - Нина Петровна подошла к нему почти вплотную, и в тусклом свете её лицо казалось восковой маской хищника. -Тогда мы пойдём к ним сами. Как в старые времена. Как с участковым. Помнишь?
Саша кивнул и вышел.
Нина Петровна осталась одна в подвале. Она подошла к стеллажу, где на полках стояли банки с заготовками. Её рука скользнула по стеклянным крышкам, остановилась на одной из них. В темноте блеснул большой, остро заточенный кухонный нож, небрежно забытый на краю полки.
- Скоро, - прошептала она. - Совсем скоро.
11
Утро встретило их серым, молочным светом, который сочился сквозь запылённые окна. Олег проснулся первым, затекший, невыспавшийся, с неприятным ощущением, что спал он не на кровати, а на перекладинах лестницы. Матрац, продавленный и неровный, отдавал болью в поясницу при каждом движении.
Он сел, поёжился от утренней прохлады и посмотрел на жену. Ирина спала, свернувшись калачиком, поджав ноги к животу, словно пыталась занять как можно меньше места в этом чужом, враждебном пространстве. Её лицо даже во сне оставалось напряжённым, брови сдвинуты, губы плотно сжаты.
Алина наверху не подавала признаков жизни.
Олег тихо поднялся, натянул джинсы, вышел на крыльцо. Утро действительно было красивым, вчерашняя гостья не соврала. Туман ещё держался в низинах, но солнце уже пробивалось сквозь берёзовые кроны, и воздух был свежим, прозрачным, без единого намёка на городскую вонь. Где-то заливалась птица, и в её пении не было ничего зловещего.
Олег глубоко вздохнул. День начинался неплохо. Если они быстро возьмутся за дело, то к обеду управятся и уедут. Дом вымоют, хлам выбросят, фотографии сделают, и можно будет выставлять объявление. Земля в шестидесяти километрах от города, даже с таким домом, стоит денег. Не миллионы, но несколько сотен тысяч вполне. Он уже мысленно тратил эти деньги.
Он вернулся в дом, разбудил Ирину. Та вздрогнула, распахнула глаза, и в них снова мелькнул тот же страх, что и вчера.
- Всё нормально, - сказал Олег, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно. - Подъём. Работы много, а день не резиновый.
Ирина села, огляделась. Её взгляд сразу упал на спираль от комаров, которая догорела до основания, оставив на блюдце аккуратную кучку пепла.
- Мы уезжаем? - спросила она хрипло. - Сразу?
- Нет. - Олег покачал головой. - Мы остаёмся. Убираемся, как и планировали. И уедем, когда закончим.
- Олег. - Ирина посмотрела на него так, будто он предложил ей остаться здесь навсегда. - Я не хочу здесь оставаться. Ты обещал, что мы уедем на рассвете.
— Я обещал подумать, — поправил он, хотя вчера действительно обещал. Но утро есть утро. Ночные страхи рассеиваются вместе с темнотой, а жадность просыпается с солнцем. - Ира, посмотри на это рационально. Мы уже здесь. Потратили бензин, время, нервы. Если мы уедем сейчас, мы не вернёмся. Ты это знаешь. И тогда этот дом останется здесь, и ты будешь знать, что мы могли получить деньги, но не получили, потому что испугались старых бумажек и бабушки с вареньем.
- Я не боюсь бумажек, - Ирина повысила голос. - Я боюсь... я не знаю, чего я боюсь. Но здесь что-то не так. Ты сам чувствовал вчера.
- Я чувствовал усталость и голод, - Олег присел на край её кровати, взял за руку. - Ира, это обычный дачный посёлок. Запущенный, старый, но обычный. Никто на нас не нападал, никто не угрожал. Соседка принесла варенье. Да, она странная. Все бабушки в таких местах странные. Это не повод сбегать через двенадцать часов после приезда.
Ирина молчала, кусая губу.
- Давай так, - сказал он мягче. - Мы делаем уборку. Быстро. Я помогу, ты поможешь, Алина поможет. К часу дня управляемся, грузимся и уедем. Даже на обед не останавливаемся. Дома поедим. Хорошо?
- А если что-то случится? - Тихо спросила Ирина.
- А что может случиться? - Олег развёл руками. - В самом крайнем случае прыгнем в машину и уедем.
Он говорил уверенно, но маленьким, едва заметным червячком внутри свербела мысль о женщине с острой чёлкой на старой фотографии.
Ирина вздохнула, отпуская его руку.
- Хорошо, - сказала она устало. - До часу. Но если я скажу, что мы уезжаем, мы уезжаем. Без разговоров.
- Договорились, - кивнул Олег.
Сверху послышались шаги. Алина спускалась по крутой лестнице, держась за перила. Выглядела она не выспавшейся, под глазами залегли тени, волосы спутаны, но в её взгляде горел какой-то странный, лихорадочный огонь. Олег заметил это и внутренне напрягся.
- Доброе утро, — сказала Алина, садясь за стол. - Мы работаем?
- Работаем, - подтвердил Олег. - Быстро и без лишних разговоров.
- Я на улице, - Алина встала, не притронувшись к разложенным на столе бутербродам. - Там полно мусора. Я соберу в кучу, потом решим, что с этим делать.
Олег хотел сказать, что не стоит, что она может порезаться или испачкаться, но передумал. Пусть делает. Такая инициатива нравится ему гораздо больше, чем её контент.
- Только перчатки надень, - сказал он. - В прихожей должны быть.
Алина кивнула и вышла. Дверь хлопнула, и в доме снова повисла тишина.
- Она странная сегодня, - заметила Ирина.
- Неисповедимы пути садоводческие, - улыбнулся Олег.
Участок при свете дня выглядел так, будто здесь никогда и не было людей. Трава стояла по пояс. Сочная, тёмно-зелёная, с толстыми стеблями, которые хрустели под ногами. Грядок не было видно, их поглотила лебеда и крапива. Крапива вообще чувствовала себя здесь хозяйкой, её заросли возвышались над остальной растительностью, и даже через джинсы она больно жалила ноги.
Везде, куда ни глянь, валялся мусор. Старые, полусгнившие доски, обломки шифера, ржавые вёдра с отвалившимися ручками, куски полиэтиленовой плёнки, которую ветер намотал на ветки дикой вишни. В углу участка, почти скрытый буйной порослью малины, стоял мангал, проржавевший насквозь, с дырой вместо дна. Рядом валялась перевёрнутая табуретка на трёх ножках и осколки стекла.
Алина оглядела этот бардак и почувствовала странное удовлетворение. Ей не нужно было ничего придумывать, весь этот хаос был идеальной декорацией для её внутреннего кино, где она была главной героиней, которая вот-вот раскроет страшную тайну. Она натянула старые перчатки, с засохшей грязью на манжетах, и начала собирать крупные куски мусора. Доски и шифер складывала в кучу у забора. Вёдра ставила одно в другое, они противно гремели, и этот звук разносился по всему участку, нарушая мертвую тишину «Рассвета».
Мысли крутились в голове, как бельё в стиральной машине. Она перечитывала документы вчера столько раз, что почти выучила их наизусть. Белова, Белов, Смертин, Пилатов, Кузнецов. Пятеро. Все работали на мясокомбинате. Всех уволили задним числом.
Почему родители решили не уезжать? Подумала Алина, поднимая с земли какой-то мокрый, слипшийся журнал. Почему остались? Ответ пришёл сам собой, противный, как грязь на перчатках. Потому что их не отпустили. Потому что здесь никто никого не отпускает.
Она выпрямилась, разминая спину, и в этот момент услышала скрип калитки.
- Ой, а ты уже работаешь? - Раздался звонкий, притворно-ласковый голос. - Молодец! В наше время таких мало.
Алина обернулась. У калитки стояла старушка. В руках у неё был свёрток, перевязанный бечёвкой.
- Здравствуйте, - сказала Алина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Здравствуй, здравствуй. - Гостья прошла на участок без приглашения, ловко обходя куст у калитки. - А я вам гостинцев принесла. Свежих огурчиков, помидорчиков. Свои, с грядки. - Она поставила корзинку на землю и огляделась. - А родители где?
- В доме. Убираются.
- Ну и славно, ну и славно, - старушка улыбнулась, сверкнув идеальными зубами.
- А ты, я смотрю, шустрая. Помогаешь. Хорошая девочка.
Алина молчала, не сводя с неё глаз.
- Слушай, а вы сегодня вечером что делаете?
- Мы... - Алина запнулась. - Мы хотели уехать к обеду.
- Ой, да что вы! - Воскликнула соседка, и в её голосе прозвучала искренняя, почти материнская обида. - Только приехали и уже уезжать? А мы со Степаном так хотели вас пригласить! Ужин сегодня, домашний. Всё своё, с огорода. Соседей давно не было, скучно нам, старикам. Вы не представляете, как приятно, когда молодые голоса в посёлке слышны.
Алина смотрела на неё и думала. Если они останутся на ужин, она сможет узнать больше. Сможет спросить про фамилии. Сможет показать фотографию. Нельзя так разбрасываться контентом. И, в конце концов, если она будет рядом с родителями, они в безопасности.
- Я поговорю с родителями. -Наконец ответила девушка после затянувшейся паузы.
- Ой, да что с ними говорить, - Отмахнулась Нина Петровна. - Ты сама скажи, что придёте. Мы будем ждать. Часов в семь. Дом мой сразу узнаешь, через четыре участка по вашей стороне, крыша красная, забор синий. Не пропустишь. Меня Нина Петровна зовут, меня тут все знают. И супруга моего Степана.
Она улыбнулась, развернулась и быстрым шагом направилась к калитке.
- До вечера, Алинушка! - Крикнула уже с дороги Нина Петровна.
Алина осталась стоять с корзинкой в руках, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Алинушка». Никто её так не называл. Особенно люди, чьё имя написано в пожелтевших документах, в документах, в которых они числились уволенными семьдесят лет назад.
В доме пахло хлоркой и пылью. Ирина мыла окна, Олег выгребал хлам из шкафа, складывая его в чёрные мешки. Работали молча, сосредоточенно.
Алина вошла, поставила корзинку на стол.
- Соседка принесла, - сказала она. - Огурцы, помидоры, консервы какие-то. И пригласила нас на ужин.
Ирина замерла с тряпкой в руке. Олег медленно выпрямился.
- Что значит пригласила? - Спросил он.
- На ужин, - повторила Алина и удивлённо посмотрела на отца. - Сегодня, в семь. К ней домой. Она сказала, что мы не должны уезжать, не попробовав её стряпню.
- Мы уезжаем, - резко сказала Ирина. - Договорились же.
- Мам, - Алина повернулась к ней. - Мы всё равно здесь до вечера. Уборка займёт часов пять, не меньше. Посмотри вокруг. Здесь столько хлама, что до ночи возиться. К часу мы не закончим.
Ирина посмотрела на мужа. В её глазах была паника.
- Олег, скажи ей.
Олег молчал. Он смотрел на корзинку с овощами, на свежие, упругие огурцы, на помидоры, ещё хранящие тепло грядки. Потом перевёл взгляд на дочь.
- Ты хочешь пойти? - спросил он.
- А ты нет? — ответила Алина вопросом на вопрос. - Пап, это просто ужин. Соседи. Что с нами может случиться?
Олег знал, что может случиться. Он читал отчёт. Но прагматик в нём упрямо твердил, это старые бумаги, им семьдесят лет, людей из того списка давно нет в живых. А эта женщина просто соседка, у которой такая же фамилия. В конце концов, если бы они были опасны, они бы не приглашали на ужин открыто. Они бы действовали иначе. Это была его классическая ошибка, он верил в правила цивилизованного мира там, где их давно не существовало.
- Я думаю, - сказал он медленно. - Что отказаться будет невежливо.
Ирина уставилась на него с недоверием.
- Ты серьёзно? - Ира, посмотри на это с практической стороны. - Олег подошёл к ней, положил руку на плечо. - Если мы хотим продать этот дом, нам нужно хорошее отношение соседей. Потенциальные покупатели будут спрашивать про посёлок, про людей. Если соседи скажут, что мы были нелюдимыми, это может отпугнуть. А если скажут, что мы хорошие, нормальные... - он развёл руками. - Репутация решает.
- Я не хочу, - сказала Ирина, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Спокойное солнечное утро, немного развеяло вечерние страхи.
- Я знаю, - Олег обнял её. - Я знаю, что ты не хочешь. Но нам нужно. Пара часов. Посидим, поедим, поблагодарим. И уедем. Сразу после ужина. Даже не останавливаясь.
Ирина молчала, уткнувшись ему в плечо. Потом тихо спросила:
- А если там будут насекомые?
Олег чуть не рассмеялся, от облегчения, от абсурдности вопроса.
- Тогда я их раздавлю, - сказал он. - Всех. До единого. Я буду твоим рыцарем против мух и комаров.
- И пауков, — добавила Ирина глухо.
- И пауков, — согласился Олег.
Алина стояла в дверях и смотрела на родителей. На мать, которая боялась насекомых больше, чем людей. На отца, который прагматично рассуждал о репутации, хотя сам сжимал плечи матери чуть сильнее, чем обычно. Она не знала, что эта вежливость станет их приговором. Но она знала одно: она возьмёт с собой телефон. Контент сам себя не сделает.
12
Вечер опускался на садовое товарищество «Рассвет» мягко и обманчиво-спокойно. Дорога от их участка до дома Нины Петровны не казалась зловещей, скорее, она была уютно-деревенской, пропитанной ароматами, которые в городе давно стали экзотикой. Высокая трава шуршала по джинсам, пахло прогретой за день землей, дымком из чьей-то далекой трубы и сладковатым запахом цветущей за забором липы. Олег шел впереди, держась прямо и уверенно. День клонился к концу, его прагматичный ум уже просчитывал варианты. Если сегодня удастся наладить контакт с соседями, получить от них хорошую характеристику для будущих покупателей, сделка ускорится. Ирина шла рядом, её рука нервно теребила край куртки, но она уже не цеплялась за мужа так отчаянно, как раньше. Сумерки и тишина действовали на неё усыпляюще, притупляя городскую паранойю. Алина замыкала шествие. В одном кармане её куртки лежал телефон с запущенной диктофонной записью, в другом сложенный вчетверо пожелтевший, хрупкий лист бумаги, извлеченный из старой картонной папки.
Дверь открылась до того, как Олег успел постучать во второй раз. Нина сияла, её лицо было открытым, морщинки вокруг глаз лучились искренним, как казалось, приветствием. На ней был надет чистый, выглаженный фартук с мелким цветочным узором. Рядом, слегка сутулясь, но держась с достоинством, стоял Степан. Он вытирал большие, широкие руки о кухонное полотенце. За их спинами, в теплом, желтом свете прихожей, не было видно никого, но доносился приглушенный гул голосов.
- Проходите, проходите, не стесняйтесь, не стойте на сквозняке! - Нина Петровна распахнула калитку шире, её голос звучал ровно так, как должна звучать голос настоящей, заботливой деревенской бабушки. - Мы уж думали, вы не придёте. Проходите в дом, всё уже готово. Заходите, знакомьтесь толком, это мой благоверный, Степан. А наши гости, Илья Захарович и Александр Алексеевич, уже внутри, чай пьют, вас заждались. Мы тут живем как одна большая, дружная семья. Давно у нас таких молодых, красивых гостей не было.
Они переступили порог. Дом встретил их не запахом сырости или старости, а сложным, многогранным и невероятно аппетитным ароматом. Пахло сушеным укропом, печеным яблоком, старым, натертым воском деревом и чем-то мясным, томленым часами на медленном огне, от чего невольно начинал вырабатываться желудочный сок. В прихожей было безупречно чисто, половые дорожки вытряхнуты, обувь аккуратно расставлена. Никаких признаков ветхости, только добротная, ухоженная старина.
Степан провел их в просторную кухню. Она была светлой, с большими окнами, занавешенными кружевными шторами. В центре комнаты стоял большой деревянный стол, накрытый чистой, вышитой скатертью. За столом уже сидели Илья и Саша. Они не выглядели как жуткие монстры из кошмаров. Это были обычные пожилые мужчины. Саша в вязаной жилетке аккуратно разливал по чашкам темный, ароматный чай из большого заварочного чайника, а Илья, поправляя сползшие на кончик носа очки, что-то неспешно рассказывал, жестикулируя узловатыми пальцами. При виде вошедших они приветливо кивнули.
- Садитесь, молодые, угощайтесь, не церемоньтесь. - Степан Петрович пододвинул стул Ирине, проявляя старомодную галантность. Его голос был глубоким, спокойным, с легкой хрипотцой, которая придавала ему основательный вес.
Семья села за стол. Начался ужин, и первые минут двадцать он проходил абсолютно буднично, даже уютно. Нина Петровна суетилась, подкладывая им еду. На столе было изобилие. Прозрачные, запотевшие изнутри банки с малосольными огурцами, душистый, еще теплый хлеб с хрустящей корочкой, миски с молодым картофелем, щедро политым растопленным маслом и укропом. В центре, как главный элемент застолья, стояло огромное керамическое блюдо под тяжелой крышкой. Когда Нина Петровна подняла её, по кухне поплыл густой, пряный пар. Внутри оказалось рагу. Густое, с нежными кусками мяса и овощами.
- Ешьте, ешьте, - настаивала Нина Петровна, накладывая Олегу полную тарелку. - Вы в городе-то, поди, одной химией питаетесь. Кожа да кости. А у нас всё своё, натуральное, с грядки да из погреба.
Разговор завязался самый что ни на есть обычный. Нина Петровна расспрашивала про город, жаловалась на цены в местном садовом магазине, с доброй усмешкой шутила про то, что молодежь теперь все в телефонах сидит и разучилась живым словом общаться. Илья и Саша подхватывали тему, рассуждая о том, как изменилась погода за последние годы, и какая нынче стала ненадежная молодежь. Олег, почувствовав, что лед тронулся, расслабился. Его напряженные плечи опустились. Он даже улыбнулся, вступив в беседу со Степаном о том, как правильно чинить шиферную крышу и какие материалы сейчас лучше использовать. Казалось, тревога была лишь плодом разыгравшегося воображения Алины и городской паранойи его родителей. Ирина тоже немного расслабилась, попробовав картофель. Он был действительно вкусным. Она даже позволила себе вежливо улыбнуться, когда Саша рассказал анекдот про дачников.
Алина сидела молча, делая вид, что ковыряет вилкой еду. Она наблюдала. Она видела, как Нина Петровна накладывает добавку, как Саша внимательно смотрит на её отца, как Илья изучающе скользит взглядом по её матери. Это были не злые взгляды. Это были оценивающие взгляды. Взгляды людей, которые знают цену тому, что видят.
- Вы так мало едите. - Заметила Нина Петровна, когда Олег, вежливо поблагодарив, отодвинул тарелку, отказываясь от добавки мяса. Её улыбка стала чуть менее широкой, чуть более пристальной, хотя голос оставался таким же ласковым и обволакивающим. - Силы-то вам нужны. Молодость, такой хрупкий, расточительный ресурс. Жалко, когда он пропадает зря в городской суете, в пробках, в стрессах. Вы ведь даже не чувствуете, как тратите самое ценное, что у вас есть. Вы сгораете впустую, как дрова в плохой печке.
Алина почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло. Это спокойствие было слишком идеальным, слишком выверенным, как декорация в дешевом спектакле. Пора рвать этот сценарий.
- Нина Петровна, - голос Алины прозвучал неожиданно громко в этой уютной кухне. Она достала из кармана сложенный лист бумаги и медленно, демонстративно разгладила его на скатерти, рядом с солонкой. - А вы не могли бы взглянуть на одну вещь? Я нашла это на чердаке нашего дома. Думаю, вам это будет очень интересно.
Она положила бумагу на стол. Это была та самая фотография: «4-й цех, 1952».
В комнате не просто повисла тишина, она обрушилась, тяжелая и плотная, как вода, мгновенно вытесняя весь воздух. Мирное позвякивание посуды прекратилось. Жевание остановилось. Нина Петровна медленно наклонилась ближе. Алина видела, как её зрачки сузились, как на мгновение застыли мышцы лица, и маска доброй, хлопотливой старушки дала трещину. Она скользнула взглядом по молодым лицам на снимке, и в её глазах мелькнуло не удивление, не испуг, а холодное, спокойное, хищное узнавание. Она видела там себя. Она видела их всех.
Медленно, с пугающей, неестественной плавностью, она взяла фотографию двумя пальцами, словно это был не просто кусок бумаги, а священная реликвия, и передала её Степану.
- Ох, старость, - пробормотал он, щурясь и делая вид, что вглядывается в мелкие детали. - Глаза уже не те. Сейчас очки возьму.
Он встал из-за стола и направился не к буфету, где лежали его вещи, а к входной двери. Алина, не сводя с него глаз, услышала тяжелый, металлический лязг. Массивный деревянный засов с глухим, финальным стуком встал в пазы. Щелкнул замок.
Олег резко обернулся. Его глаза сузились, маска расслабленного гостя слетела мгновенно, уступив место холодному, деловому бешенству.
- Это ещё зачем? - В его голосе появилась наигранная твёрдость. – Зачем запирать дверь?
Степан Петрович медленно повернулся к ним.
- Затем, Олег, - сказал он, и в его голосе больше не было старческой хрипоты, только ледяная, безэмоциональная пустота. - Что главное блюдо на этом ужине уже сидит за столом.
Он вернулся и положил фотографию обратно перед Ниной Петровной. Семья замерла. Ирина перестала дышать, вцепившись ногтями в край скатерти так, что побелели костяшки. Алина почувствовала, как холодный пот стекает по позвоночнику, но заставила свои руки не дрожать, незаметно нащупывая в кармане телефон и убеждаясь, что запись всё ещё идет.
- Что происходит? – Дрожащим голосом спросила Ирина.
Нина Петровна провела морщинистым пальцем по изображению молодой себя на фотографии.
- Красивое было время, - начала она, и её голос зазвенел фанатичной, пугающей гордостью, совершенно не вяжущейся с её внешностью. - Вы думаете, мы просто украли колбасу и испугались? Нет, милые мои. Мы обрели просветление. Мы поняли, что городские жители, все эти офисные клерки и потребители... вы лишь биомасса. Вы созданы природой для того, чтобы питать высшую расу. Вы живете в суете, болеете, стареете, тратите свою энергию на бессмысленные дела, сжигаете себя ради цифр на экране. А мы? Мы научились сохранять себя. Мы научились питаться вашей молодостью, вашей силой, вашим временем. Это дало нам десятилетия жизни. Это сделало нас садовниками этого мира. А вы... вы просто пришли вовремя, чтобы стать нашим лучшим удобрением. Мы не монстры. Мы делаем вам честь, давая вашей жизни высший, истинный смысл.
- Я не понимаю о чём вы. – Громко сказал Олег. – Мы уходим немедленно. Алина, Ира, пошли.
Он резко поднялся на ноги и протянул руку жене. Одновременно с ним на ноги поднялись двое пожилых мужчин, А Степан глухо рассмеялся.
- Нет. Ужин ещё не закончен. – Хриплым голосом медленно проговорил он. – Сядь на место городской.
13
Повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как монотонно тикают старые настенные часы да как тяжело, с легким присвистом дышит кто-то из стариков.
Олег, верный своей природе до самого конца, решил, что и эту ситуацию можно обсудить. Он расправил плечи и включил свой лучший «переговорный» голос, которым обычно успокаивал разъяренных клиентов, веря в силу логики, цифр и компромиссов.
- Послушайте, - Начал он, глядя прямо на Степана и стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я не понимаю, что происходит, но ситуация нестандартная. Но давайте подходить к этому логически. Рационально. Я готов заплатить. Участок, деньги, всё забирайте. Мы просто развернемся и уйдем. Нам не нужны проблемы. Это взаимовыгодное...
Он не успел договорить слово «решение».
Степан Петрович двигался с неестественной, пугающей скоростью, совершенно не вязавшейся с его возрастом и сутулой осанкой. В этом движении не было размаха или подготовки. Это был резкий, механический рывок, словно сработала скрытая пружина. Он метнулся через стол, опрокидывая тарелки и тяжелый графин с настойкой. Стекло с звоном разбилось, темная жидкость хлынула на скатерть. Тяжелая, широкая ладонь старика обрушилась на шею Олега.
Раздался короткий, сухой и тошнотворный щелчок, за которым последовал влажный, глухой звук смещающихся позвонков. Это был звук, который не должен издавать человек. Глаза Олега широко раскрылись. В них не было страха, только абсолютное, детское недоумение, словно его мозг отказывался обрабатывать информацию о том, что его тело только что перестало ему подчиняться. Он рухнул на пол, не пытаясь выставить руки. Его тело дернулось один раз, в конвульсивном спазме, ноги бессильно скребнули по половицам, и он затих. Кровь начала медленно, гипнотически растекаться из носа и ушей, заполняя щели между старыми, рассохшимися досками пола.
- Папа! - Вырвался у Алины сдавленный крик. Она тут же зажала себе рот ладонью, прижав телефон к груди. Экран обжигал кожу. Красная точка записи продолжала пульсировать, фиксируя каждый кадр этого внезапного, абсурдного безумия.
Ирина не закричала. Увидев, как её муж, ещё секунду назад строивший планы на будущее, превратился в неподвижную груду плоти, в её сознании что-то оборвалось. Это не была ярость. Это был тотальный сбой защитных механизмов психики.
В порыве слепой, неконтролируемой реакции она схватила со стола тяжелый керамический графин, который чудом уцелел, и с размаху ударила им по голове Илью Захаровича. Удар пришелся в висок. Графин разлетелся на крупные, острые осколки, обдав всех брызгами темной жидкости и осколками керамики. Илья зашатался. Он не вскрикнул, а лишь издал глухой, сдавленный стон, хватаясь рукой за лоб, по которому тут же потекла густая, темная кровь, смешиваясь с разлитой настойкой.
Но в этот момент взгляд Ирины скользнул вниз, на пол, туда, куда упал разбитый графин и вывалился из тарелки большой, пропитанный соусом кусок мяса.
Для её разума, и без того находящегося на грани разрушения от увиденного, этого визуального ряда оказалось достаточно. Мозг, перегруженный адреналином и ужасом, отказался воспринимать реальность и подменил её кошмаром, который она носила в себе годами. Темная лужа на полу, блестящие осколки стекла, текстура упавшего мяса и резкие тени от ножек стола слились в её воспаленном сознании в одну пульсирующую, шевелящуюся массу. Теперь это была не разбитая посуда, а клубок крупных, мохнатых пауков, которые теперь, потревоженные ударом, начали стремительно разбегаться.
Ирина физически, всем телом почувствовала, как сотни мелких, колючих лапок касаются её щиколоток. Ей показалось, что они уже бегут по её ногам, заползают под широкие штанины, ползут вверх, к шее, за воротник. Фантомное ощущение скользкого, холодного прикосновения к коже вызвало у неё спазм в горле.
Она застыла. Лицо исказила гримаса абсолютного, парализующего отвращения и ужаса. Она выронила осколок графина, который держала в руке. Вместо того чтобы защищаться или бежать, она начала бессильно, хаотично махать руками, отступая назад, вжимаясь спиной в стену. Она яростно хлопала себя по шее, по плечам, по рукам, пытаясь стряхнуть невидимых чудовищ.
- Нет, нет, только не они... уберите их... они лезут под кожу, они внутри... - Шептала она, и её голос срывался в истеричный, бессвязный хрип. Она терла шею до красных царапин, совершенно не замечая, что теряет драгоценные секунды.
Этой роковой, иррациональной паузы хватило. Степан и Саша, оправившись от первоначального шока, набросились на неё.
Ирина не дралась. Она не оказывала героического сопротивления. Она билась в конвульсиях загнанного в угол животного, чей разум полностью отключился. Когда Саша, кряхтя и оставляя кровавый след на лице, попытался схватить её за горло, чтобы повалить на пол, Ирина в слепой панике метнулась в сторону. Её рука судорожно нащупала на столе единственный оставшийся предмет - длинный, узкий нож для резки хлеба с зазубренным лезвием.
Это не был точный, выверенный удар. Это был дикий, неуклюжий взмах отчаяния. Она просто ткнула рукой вперед, закрыв глаза.
Лезвие с глухим, влажным звуком вошло Саше прямо под глаз, по самую рукоять, пробивая хрящ и уходя вглубь черепа.
Саша издал страшный, хрипящий, булькающий звук, который оборвался на полуслове. Его глаза вытаращились, устремившись в потолок. Он судорожно схватился за рукоять ножа, пытаясь его выдернуть, но ноги его подкосились. Он рухнул навзничь, тяжело ударившись затылком о пол, и затих, лишь изредка дергаясь в агонии. Один из них был мертв.
Оставшиеся в живых пенсионеры на мгновение опешили. Они тяжело, с присвистом дышали. Алина, прижавшаяся к дверному косяку, заметила, как руки Степана мелко, неконтролируемо дрожат. Их «вечная молодость», их неестественная сила требовали колоссальных затрат энергии. Драка, стресс и потеря крови сжигали этот ресурс с катастрофической скоростью. Они старели и слабели прямо на глазах. Плечи Степана опустились, лицо Нины Петровны обвисло, став серым и землистым.
Это был её единственный шанс. Пока Степан и Нина были отвлечены корчащимся на полу Сашей и прижатой к стене, бьющейся в истерике матерью, Алина рванулась к задней двери, ведущей в сенцы.
На её пути, загораживая проход, стоял массивный деревянный буфет с коллекцией тяжелых стеклянных банок, заботливо расставленных Нининой Петровной. Не раздумывая ни секунды, Алина уперлась плечом в его бок и толкнула со всей силы, вкладывая в движение весь свой вес и страх.
Буфет рухнул с оглушительным, разрушительным грохотом. Десятки банок с маринадами, вареньем и соленьями разбились вдребезги.
Степан, бросившийся было за ней, не успел затормозить. Он наступил на скользкую, предательскую смесь разбитого стекла, уксуса, рассола и липкого, тягучего сиропа. Его нога поехала. Он тяжело, неестественно упал на бок. Алина услышала отвратительный, сухой хруст его коленного сустава и глухой, тяжелый удар затылком о деревянные половицы. Он завыл от боли, не в силах подняться, барахтаясь в острых осколках и липкой жиже, его лицо исказила гримаса нечеловеческих страданий.
- Держи её! - Взвизгнула Нина Петровна, но держать девочку было некому. Её голос сорвался на пронзительный визг, в котором не осталось ничего человеческого. Она потеряла остатки самообладания и вековой маски.
Степан, превозмогая адскую боль в сломанной ноге, действовал на чистых рефлексах. Он не пытался встать. Лежа на полу, он протянул руку и с невероятным, остаточным усилием схватил Ирину за ногу. Та всё ещё стояла у стены, продолжая бессмысленно хлопать себя по шее, не замечая реальности. Степан рванул её на себя, и Ирина упала рядом с ним. Он моментально схвати её за волосы и неестественно развернувшись с размаху ударил её головой о твердый деревянный косяк двери.
Удар был глухим и окончательным. Ирина мгновенно обмякла. Её глаза закатились, она сползла по стене на пол, скользя по липкой луже, и больше не шевельнулась.
Алина выскочила в сенцы, рванула на себя тяжелую дверь и выбежала на задний двор, в холодную, спасительную темноту ночи. За её спиной, в доме, остались только двое. Хромающий, рычащий от боли Степан, пытающийся выбраться из осколков, и визжащая от ярости Нина Петровна.
14
Девушка бежала, не разбирая дороги, продиралась сквозь густые, колючие заросли старой, одичавшей малины и смородины, которые здесь, судя по всему, никто не обрезал годами. Ветки хлестали её по лицу, сдирая кожу на щеках и лбу, оставляя жгучие, кровящие полосы. Колючки цеплялись за ткань куртки, впивались в руки, но она не чувствовала боли. В ушах стоял только оглушительный, монотонный гул собственной крови, тяжёлое, рвущее дыхание и далекий, искажённый страхом звук разбиваемого стекла и приглушенных криков, доносившийся из дома.
Она не оглядывалась. Оглядываться значило потерять ритм, споткнуться о скрытый в темноте корень и конец.
Алина не знала этот конкретный двор в деталях, но она знала общую топографию «Рассвета». Она помнила, как они шли сюда полчаса назад: за густыми кустами должен быть глубокий, заросший высокой крапивой ров, за ним покосившийся забор из волнистого шифера, а за ним уже начинается общая просёлочная дорога. Она инстинктивно вела преследователей по самому сложному, изматывающему маршруту, заставляя их тратить последние крохи сил, которые так отчаянно пытались поддерживать их неестественную, заимствованную жизнь.
Сначала за спиной слышались двое. Тяжёлое, влажное, хриплое дыхание Степана, перемешанное с приглушёнными, сдавленными стонами, и визгливое, рваное, прерывистое дыхание Нины Петровны. Но уже через сотню метров, за вторым покосившимся забором, звуки начали меняться. Хруст костей в колене, удар затылком о пол, барахтанье в битом стекле и липком сиропе сделали своё дело. Тяжёлые, шаркающие шаги Степана замедлились, затем раздался глухой, влажный звук падения, и он замолк, оставшись где-то там, в темноте, барахтаться в собственных обломках.
Осталась только она.
- Стой! Дрянь маленькая! - Донёсся из темноты голос Нины Петровны. Он уже не был мягким, воркующим или даже властным. Это был надсадный, срывающийся на хрип визг старой, загнанной в угол крысы, которая понимает, что теряет единственное, что удерживает её в этом мире. В этом звуке не было человеческой злобы, только чистый, животный ужас утраты.
Алина наконец пробилась сквозь последнюю стену колючего кустарника и вывалилась на открытое пространство. Под ногами предательски хрустнул гравий. Это была та самая просёлочная дорога, по которой они въезжали в «Рассвет» накануне вечером. Здесь, вдали от густых, нависающих крон деревьев, пространство резко расширялось. Ночное небо, усыпанное редкими, холодными звездами, казалось бесконечным.
Она остановилась, оперлась ладонями о холодный, шершавый, покрытый ржавчиной металлический столб тех самых ворот, у которых вчера замер их «Форд», и дрожащими пальцами достала телефон. Экран вспыхнул в темноте, на секунду ослепив её. В верхнем углу, там, где вчера горела безрадостная, лаконичная надпись «Только экстренные вызовы», теперь слабо, но уверенно пульсировали две полоски сети. Открытое пространство дороги, лишенное помех, ловило сигнал. Этого было достаточно.
Она резко обернулась. Из темноты, ломая сухие ветки с жалобным, трескучим звуком, вывалилась Нина Петровна. Но это была уже не та бодрая, пугающе живая дачница, что встречала их у порога всего несколько часов назад, угощая вареньем. Это был призрак, на котором десятилетия обрушились в одну секунду, словно с него сорвали маску.
Она бежала, прихрамывая и волоча правую ногу, которая не слушалась. Её нарядная, выглаженная кофта была разодрана в клочья, аккуратная юбка измазана грязью, землёй и чем-то тёмным, похожим на запёкшуюся кровь. Идеально уложенные, седые волосы слиплись от пота и грязи, свисая мокрыми, тяжёлыми прядями на искажённое, перекошенное лицо.
Она остановилась в десяти шагах от Алины, на середине пыльной дороги. Её грудь судорожно вздымалась, издавая свистящие, булькающие звуки, словно в лёгких стояла вода. Она попыталась сделать решительный, последний шаг, но колено подогнулось, и она рухнула на колени в дорожную пыль, подняв небольшое облачко.
Нина Петровна попыталась подняться. Её узловатые, скрюченные пальцы вцепились в землю, ногти ломались, сдирая кожу до мяса, оставляя на пыли грязные, кровавые борозды. Она поползла. Медленно, волоча ноги, протягивая руки к Алине. Её рот открывался и закрывался, но оттуда вырывался лишь хриплый, нечленораздельный звук, прерываемый тяжёлым, хватающим воздух вдохом.
Её идеальные зубы теперь казались гнилыми, пожелтевшими обломками в холодном, безжалостном свете фонарика. Одна из верхних пластинок треснула и накренилась, обнажая тёмную, опухшую десну.
Она была так близко. Пять метров. Три метра.
Но у неё кончались силы. То самое «заимствованное» время истекло. Физическая нагрузка, колоссальный стресс, потеря крови и, главное, невозможность восполнить ресурс молодостью запустили необратимый обратный отсчёт, который копился десятилетиями. Её сердце, изношенное годами неестественного существования, просто не выдержало этого последнего, отчаянного рывка.
Она рухнула лицом в пыль дороги. Плечи дёрнулись один раз, потом ещё, в конвульсивном спазме, и замерли. Больше она не шевельнулась. Только её правая рука, скрюченная, как лапа мёртвой птицы, всё ещё судорожно тянулась вперёд, к ускользающей молодости, которую она так и не смогла забрать.
Алина смотрела на неё. Никакого триумфа. Никакой радости от победы. Никаких слёз. Только холодное, взрослое, отрезвляющее понимание цены выживания и тяжести того абсолютного молчания, которое теперь легло на её плечи. Она медленно перевела взгляд на экран телефона. Палец, перепачканный грязью и собственной засохшей кровью, нажал на иконку приложения. Кнопка «Прямой эфир».
Название трансляции появилось автоматически, но она успела отредактировать его в последнюю секунду, стирая стандартный текст: «РЕАЛЬНЫЙ СЛЭШЕР. САД РАССВЕТ. ПОМОГИТЕ».
- Привет, - сказала она в камеру. Её голос был удивительно ровным, лишённым подростковой дрожи, пугающе профессиональным и отстранённым. Она говорила не как испуганная девочка, а как свидетель, который знает, как донести правду до тех, кто ещё не готов её принять, кто привык потреблять чужую боль как развлечение. - Вы просили уникальный контент. Вы говорили, что в моей жизни ничего не происходит, что я ничего не умею, что я просто сижу в телефоне и смотрю на мир через стекло. Смотрите внимательно.
В углу экрана счётчик зрителей стремительно рос. Десятки. Сотни. Тысячи. Сообщения мелькали слишком быстро, чтобы их прочитать, превращаясь в размытый, непрерывный поток эмодзи и панических вопросов: "Это пранк?", "Вызывай полицию!", "Боже, это реально?!", "Где координаты?!", "Что там на земле?!"
Алина сделала глубокий, судорожный вдох. Холодный ночной воздух наполнял лёгкие, вытесняя запах приторного мяса, старой пыли и липкого, сладковатого страха. Воздух свободы. Воздух, в котором больше не было чужих, оценивающих глаз, видевших в ней не человека, а ресурс.
- Ставьте лайки, подписывайтесь и запоминайте. - Произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая холодная сталь, которой не было ни у её прагматичного отца, ни у вечно боящейся матери. - В «Рассвете» всегда рады гостям. Но имейте в виду, здесь вы не зрители. Вы меню.
Она не стала выключать трансляцию. Она просто опустила руку с телефоном, развернулась и пошла прочь, по центру пыльной дороги, в сторону шоссе, навстречу огням далекого города. За её спиной осталась мёртвая тишина, прерываемая лишь тихим, механическим жужжанием динамика, который продолжал вещать её новую, страшную правду в бесконечную цифровую пустоту. Свет экрана выхватывал из темноты неподвижное тело старухи и бесконечную, уходящую в ночь дорогу, по которой Алина шла одна, но уже не как жертва.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге