Да будет воля моя

Пролог

Евгений Кузнецов

Да будет воля моя

Все это дам Тебе, если,

пав, поклонишься мне.

Мф. 4.9

Полночь. Ясное и глубокое звездное небо с диском полной луны в мгновение ока затягивает грязно-серая непроглядная мгла. На монастырский двор налетают порывы шквалистого ветра. В воздухе носятся облака пыли и слышатся обрывки тревожного набата. Хлопают ставни на окнах, с крыш срывается черепица. Оглушительные раскаты грома чередуются с вспашками молний, разрезающими небосвод пополам. С жутким треском валятся могучие деревья на склонах горы. Монахи, перепуганные небывалым ненастьем, сбегаются к храму.

Тихий, размеренный уклад жизни мужского монастыря в одночасье нарушен разыгравшейся бурей и тревожным известием.

В келью настоятеля вбежал встревоженный наместник.

— Игумен, брат Симон пропал, — задыхаясь, сообщил он и, понизив голос до шепота, добавил: — А вместе с ним и «Либро Диаболи»[1].

Пожилой настоятель обернулся, и в его глазах сверкнул огонек от горящей перед образом Спасителя лампады:

— Ты молвишь про нашего библиотечника, что ли?

— Про него. Как отправился он в катакомбы на сорокадневный пост, аки Иисус Христос в пустыню для искушения от дьявола, так в положенный час и не воротился.

Настоятель печально вздохнул, огладив седую, длинную бороду, покачал головой и негромко вымолвил:

— Не по силам выбран был подвиг, ох, не по силам. Боюсь, поразила его душу язвою гордыня. Вели братии помолиться за спасение бессмертной души брата нашего Симона. Ступай с Богом.

Наместник склонился в полупоклоне и безмолвно покинул келью настоятеля.

Настоятель вновь обратился к светлому лику Спасителя. Он осенил себя крестным знамением и беззвучно, лишь одними губами, начал читать молитву.

* * *

По узкому, темному тоннелю, грубо вытесанному в скальной породе, пригибаясь, торопливо шел невысокий и коренастый мужчина в длиннополом монашеском одеянии. Накинутый на голову капюшон скрывал его лицо. В одной руке монах нес перед собой чадящий смоляной факел, освещая себе путь. Другой рукой он бережно прижимал к груди ветхий манускрипт в потертом кожаном переплете.

Тяжелое дыхание и звуки шаркающих шагов монаха, отражаясь от каменных стен, многократно усиливались отдаленными отзвуками где-то позади него, и он то и дело замирал на месте и подолгу вслушивался в тишину катакомб и вглядывался в непроглядный мрак. Только удостоверившись, что находится совершенно один в этом жутком месте, монах двигался дальше. Катакомбы петляли, словно запутанный лабиринт, однако монах уверенно шел вперед, узнавая какие-то тайные, ведомые лишь ему одному ориентиры.

За очередным поворотом монах оказался на распутье. Коридор расходился в обе стороны, вправо и влево. Монах раскрыл манускрипт на заложенной полоской кожи странице. На весь разворот была оттиснута гравюра, в мельчайших деталях изображающая запутанную схему какого-то хитроумно устроенного многоуровневого лабиринта. Монах в задумчивости прочертил пальцем по гравюре невидимую линию. В одном из коридоров лабиринта таилась смертельно опасная ловушка, другой же вел к нужному месту. Главное было правильно выбрать направление.

— Виа Долороса — висе верса[2], — вслух прочитал монах латинскую надпись на гравюре.

Монах захлопнул манускрипт и еще раз огляделся по сторонам. Ошибка стоила бы ему жизни. Он перекрестился и свернул влево. Длинный и прямой проход оканчивался узким арочным проемом, из которого веяло зловонием. Поморщившись, монах просунул в проем руку с факелом и заглянул внутрь. Ничего током не разглядев, он протиснулся под арку и огляделся вокруг себя.

Монах очутился в достаточно просторном гроте. Грот имел округлую форму, а его стены плавно переходили в куполообразный свод. С потолка с шумом падали на пол крупные капли, а по стенам стекали струйки воды и утекали неведомо куда. В воздухе удушающе пахло сероводородом. Морщась от скверного запаха и щуря глаза, монах сделал несколько шагов вперед, как вдруг споткнулся обо что-то твердое. Чудом сохранив равновесие, он невнятно выругался и посветил факелом себе под ноги. Прямо перед ним на полу был установлен прямоугольный каменный постамент, высотой с локоть. Факел в руке монаха задрожал. На серой каменной поверхности постамента был искусно высечен диковинный пентакль.

Монах склонился и благоговейно дотронулся до магического знака.

— Третья Печать Соломона, — прошептал он.

К стене над алтарем на уровне человеческого роста был приколочен грубый конус из почерневшего и поеденного коррозией железа. Монах установил в него древко горящего факела, затем расположил на краю алтаря свой манускрипт, а сам встал на колени перед ним. Он открыл книгу на другом заложенном месте. Свет от горящего над головой факела был неровен и тускл, но все же позволял разглядеть, что на странице слева был отпечатан в столбик короткий текст на латыни, а на гравюре справа была изображена обнаженная женщина, то ли горящая, то ли состоящая из огня. Огненная женщина стояла на невысоком постаменте в центре каменного грота со сводчатым потолком и проистекающими по стенам водами — все в мельчайших деталях соответствовало окружающей монаха обстановке.

Скинув капюшон, монах отер рукой вспотевшее лицо и обритую наголо голову. Он полез куда-то в складки своего рубища, и в следующий момент в его руке блеснул короткий клинок кованого ножа. Монах вытянул левую руку над алтарем и, стиснув зубы, решительно полоснул острозаточенным лезвием по раскрытой ладони.

— М-м… — простонал он от боли.

Из глубокого пореза выступила кровь и стала наполнять ладонь. Морщась от боли, монах сжал руку в кулак. На алтарь, в самый центр пентакля, упали крупные алые капли крови.

Не отстраняя руки, монах начал читать текст на латыни:

— Моту проприо, мутатис мутанди, претер натура, контра вим мортис[3].

Монах вдруг замолчал, заворожено глядя на гравюру на соседней странице манускрипта. Этого не могло быть, но гравюра начала оживать прямо на его глазах. Языки пламени, которыми была объята женщина на изображении, вдруг пришли в движение. Мало того, они стали объемными и приобрели желто-красный цвет настоящего огня. Всполохи пламени вздымались над книгой, но не опаляли ветхий пергамент. Монах провел рукой над огнем. Огонь был холоден, словно лед, и совершенно не причинял ему боли.

Монах сглотнул ком в пересохшем от волнения горле и продолжил читать древний заговор, способный оживить даже изображение:

— Контра спем, аб инкунабулис ад инфинитум[4].

Огонь стал вздыматься все выше и все больше разрастаться, но монах уже не останавливался.

— Пер аспера, пер фас эт нефас, ад либитум![5] — закончил он.

Монах поднял голову. Прямо перед ним на алтаре, вышедшая прямо

— Аве, диаболус![6] — взволнованно произнес монах приветствие.

— Ты можешь оставить латынь, говори со мной простым языком, — на понятном монаху языке произнесла огненная женщина своими огненными губами. — Итак, чего ты желаешь, человече?

Монах поднялся на ноги, так и продолжая изумленно глядеть на говорящего с ним дьявола в образе прекрасной огненной женщины.

— Это действительно ты? — недоверчиво спросил он. — Или у меня видения?

— Преклонись мне, и ты убедишься, что я действительно существую.

— Стало быть, ты можешь превратить камни эти в хлеба?

— Только пожелай.

— И ты можешь дать мне все царства мира и славу их?

— Безраздельно.

Лицо монаха сделалось решительным:

— Так отойди же от меня, сатана, ибо написано, Господу, Богу твоему, поклоняйся и Ему одному служи.

— Но для чего же ты вызывал меня, монах, раз не внемлешь словам моим? Неужто для того, чтобы читать мне святое писание?

— Сорок дней и сорок ночей провел я в молитве и воздержании от еды. Подпитывал силы свои лишь водой, сочащейся по каплям со сталактитов подземелья. И вот теперь, окрепнув телом, должен я через искушения твои укрепить и веру свою.

— Велика вера твоя, монах, ибо слеп ты. Ты не видишь того, что перед очами твоими. Скажи мне, разве истина заключена не в том, что соответствует действительности?

— Так молвят безбожники-философы.

— За то и клеймят их погрязшие во лжи твои наставники-церковники, что истину глаголют они. А истина в том, что все сокровища мира лежат пред ногами твоими, человече, только пожелай их. Но не замечаешь ты их, ибо слепо жаждешь обетованной великой награды на небесах.

— Но истинно сказано в святом писании, не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут.

— Писание мне хорошо известно, монах. Познай же теперь и ты сокровенную истину мою. Кто по доброй воле уничижает себя, тот ничтожен и будет, а кто возвеличивает себя, тот и возвысится над остальными. А теперь ответь мне правдиво, разве на земле не так устроено?

— Твоя правда. Но Царство Небесное сулит жизнь вечную всем униженным и страждущим на земле, ибо так сказано в писании.

— Ты бессмысленно повторяешь заученную чушь! — воскликнула огненная женщина, и ее гневный голос эхом прокатился по гроту. — Имей же смелость разверзнуть очи свои и последовать мыслью за моим рассуждением. Не страшись, ведь ты просвещенный человек. Пост мортем нулла волюптас![7] Жизнь земная лишь преддверие жизни вечной. Путь земной тернист, стало быть, на том свете ждет еще более тяжкая участь. Так стоит ли раньше времени умерщвлять плоть, которой и так предрешен тлен, и усмирять дух, которому и без того предстоят лишения и тяготы? Почему бы не скрасить этот краткий миг и не пожить достойно, в наслаждении, богатстве и славе? Так поступали многие великие люди, кто постиг мудрость сию. И их примеру можешь последовать и ты, только пожелай.

Монах недоверчиво внимал словам коварного дьявола в образе прекрасной огненной женщины:

— Но как достижимо все то, о чем ты говоришь?

— Ты вдруг отверг писание, монах? Да воздастся тебе по вере твоей. Выбирай сам, человече, во что тебе верить. В истину, что пред тобою, или же в нелепый вымысел.

— Верую — значит, разумею. Приведи же доказательства, чтобы я смог умозрительно удостовериться, что такая закономерность властвует в бесконечных пределах мироздания.

От сильного волнения в ушах монаха застучала кровь, напоминая бой литавров. Или это и в самом деле были литавры, гулко разносящиеся под сводом грота? Неожиданно к ударным присоединились утробные мужские голоса, хором произносящие нараспев: «О-о, Си-мон. О-о, будь с на-ми. О-о, Си-мон. О-о, будь с на-ми…»

Огненная женщина вдруг сделала шаг вперед и сошла с алтаря. Теперь их лица оказались друг напротив друга. Бой литавров участился и усилился, а голоса стали звучать отчетливее: «О-о, Си-мон. О-о, будь с на-ми. О-о, Си-мон. О-о, будь с на-ми…»

Огненная женщина заглянула монаху прямо в глаза:

— Я вижу насквозь душу твою, монах. Не верою ты был движим в подвиге своем. Ты возжелал познать суть бытия, встретившись со мною и не имея на то иных путей. Теперь же тебе остается лишь произнести сакральные слова, и да свершится сие.

— Какие это слова?

— Тебе они должны быть хорошо знакомы, монах. Повторяй их за мной. Фиат волюнтас меа. Амен[8].

— Фиат волюнтас меа. Амен, — повторил монах и покорно склонил голову.

Литавры перешли в оглушительную кульминацию, но вдруг резко стихли. В возникшей тишине огненная женщина простерла над склоненной перед ней головой монаха два перста, сложенных воедино.

— Нарекаю тебя Маммоном, — произнесла она, перекрестив монаха снизу вверх и справа налево. — Отныне ты будешь служить мне, и твоей службой будет совращать и губить бессмертные человечьи души. Ну а в награду за службу свою ты получишь от меня вожделенное знание, ибо каждый получает то, за чем обращается ко мне. Итак, внимай мне, Маммон. Как тебе должно быть известно из философии, науки не чуждой тебе, сущему противопоставляется категория «ничто» и рассматривается она двояко. Либо как результат отрицания сущего, что является лишь формально-логическим понятием, либо как ключевая категория онтологии[9]. В последнем случае ничто предстает как нечто иное бытию. А вот теперь уместно обратиться к библии, в которой сказано, что Бог из ничто творит все. Из чего следует, что небытие есть кунабула мунди[10] и, стало быть, оно во всех отношениях совершеннее и предпочтительнее сотворенного из него бытия. На этом твоя жажда познания удовлетворена, монах?

— Но что же есть небытие? Ведь я так и не услышал ни слова об упомянутом.

— Ты обратился не к тому источнику. Сути небытия не ведаю даже я, поскольку тоже являюсь творением Бога. Ха-ха-ха!

Расхохотавшись, огненная женщина прильнула всем телом к жалкому рубищу монаха и обняла его за плечи и шею.

Обманутый коварным дьяволом, монах судорожно

— А-а-а-а…

— Ха-ха-ха!

Демонический хохот огненной женщины смешался с агонизирующим криком монаха.

Широко открытые глаза монаха, доселе темно-карие, почти что черные, начали вдруг светлеть, будто из них выходила сама жизнь. В то же время огненная женщина стала растворяться, будто проникая в тело монаха. Очень скоро глаза монаха стали бледно-серого цвета, почти прозрачными, словно превратившись в две безжизненные стекляшки, а последние огненные всполохи на его теле полностью исчезли в нем.

Ослабевший монах безвольно рухнул на колени перед алтарем. Перед ним так и лежал раскрытый древний манускрипт, однако теперь на гравюре не было огненной женщины — лишь пустой пьедестал. Перед глазами монаха все поплыло, и он замертво повалился на каменный пол.

Часть 1

Искушение блудницы

Глава 1

Ночное бархатное небо с россыпью тысяч далеких звезд сливалось на горизонте с непроглядно черной водной гладью черноморского побережья. Разукрашенный разноцветными огнями гирлянд экскурсионный теплоход «Дельфин-2» тихим ходом шел по темным водам геленджикской бухты.

В сверкающем от вспышек светомузыки баре-ресторане теплохода было многолюдно и шумно. Все столики были заняты разгоряченной алкоголем публикой. На эстраде зажигал инструментальный ансамбль. Звучала заводная «Хава нагила». Рядом с эстрадой отплясывали пары. Отовсюду слышались взрывы смеха. В воздухе густой пеленой висел табачный дым. Так проводилась корпоративная вечеринка некоей организации, которая не стремилась афишировать данное увеселительное мероприятие.

Среди многочисленных участников вечеринки были не только сотрудники организации, но и приглашенные гости, а также девушки из эскорт-сервиса. Одна из девушек выделялась из числа своих коллег по ремеслу. Ее внешность и фигура могли бы покорить даже самого искушенного ловеласа. Миндалевидные черные глаза, увеличенные при помощи косметических процедур пухлые губы, прямые черные волосы, собранные на затылке в длинный конский хвост, рост выше среднего, некрупный торс, с аккуратной девичьей грудью и тонкой талией, резко контрастирующий с чрезмерно широкими бедрами. Тут было на что заглядеться, но все же не эффектной внешностью девушка привлекала к себе внимание, а своим необычным поведением.

Она в одиночестве сидела на высоком табурете за барной стойкой и потягивала через соломинку безалкогольный коктейль, в то время как ее коллеги вовсю развлекали своих раздухарившихся клиентов и веселились сами. Девушка явно тяготилась обществом местных гуляк. Она быстро оценила, что подцепить достойного спонсора среди этого пьяного сборища халявщиков ей вряд ли обломится.

В который раз обведя скучающим взглядом зал ресторана, девушка вернулась к своему коктейлю. Она уже поднесла соломинку к губам, как вдруг отставила бокал на стойку и обернулась. Так и есть, ей не показалось, через широкий иллюминатор на нее были направлены два немигающих глаза. Кто-то неотрывно наблюдал за ней с палубы теплохода.

Девушка давно привыкла к нескромному проявлению внимания к своей персоне со стороны представителей мужского пола, да и женского тоже. Однако в этот раз ей почему-то стало не по себе. Неизвестный мужчина, словно рентгеном, пронизывал ее взглядом бледно-серых глаз, кажущихся стеклянными из-за их неподвижности и холодного блеска. Неровный свет едва попадал на него, но все же девушка смогла разглядеть, что это был видный мужчина, лет пятидесяти, невысокий, коренастый, с обритой наголо головой. Одет он был в темно-бордовый спортивный костюм от кутюр, богато украшенный на груди блестящими стразами.

Пока она разглядывала незнакомого мужчину, мужчина также не сводил с нее глаз. Странно, но девушка не могла отвести глаз от этого гипнотического взгляда. Казалось, какая-то притягательная сила влекла ее к незнакомцу, призывала ее отдаться ему прямо здесь, на теплоходе, и не просто отдаться телом, а отдать ему свою душу.

В ушах девушки застучала кровь, напоминая бой литавров. «О-о, будь с на-ми», — откуда-то отдаленно пропел хор мужских утробных голосов. Девушка встряхнула головой, прогоняя наваждение. К ней быстро вернулось чувство реальности. Она показала мужчине в иллюминаторе вытянутый средний палец и отвернулась. Мысли сами собой зароились в ее голове. Почему она не видела этого странного субъекта среди гостей? Может, он поднялся на борт позже? Но они нигде не причаливали. Не приплыл же он на катамаране? И уж тем более не пришел по воде? А может, все это время, что длилась вечеринка, он прятался в машинном отделении, дожидаясь подходящего момента, чтобы выйти? Но с какой стати?!

Любопытство побороло в девушке нормы приличия, и она обернулась. Два неподвижных, поблескивающих глаза так и продолжали буравить ее сквозь иллюминатор. Вдруг произошло неожиданное. Мужчина поднял руку и поманил ее пальцем.

Девушка смутилась, никак не ожидая такой фамильярности. Вопросительно вздернув брови, она ткнула себе в грудь пальцем, мол, вы меня?

Мужчина дважды коротко кивнул, соглашаясь, мол, тебя, тебя.

Девушка отвернулась и собралась с мыслями. Странный мужчина пугал ее. Но что могло с ней произойти на теплоходе, среди множества людей, мысленно убеждала она себя? Что касается неприятных встреч, то их она никогда не избегала. В конце концов, это было частью ее работы — находить общий язык с неприятными в большинстве своем клиентами. При этом всегда имелась слабая надежда, что клиент по счастливому стечению обстоятельств окажется не похотливым скупердяем, а сказочно богатым олигархом и, без ума влюбившись, увезет ее на белоснежной яхте прямиком в туманный Альбион.

Девушка решительно слезла с высокого табурета и, грациозно лавируя широкими бедрами между столиками в такт клезмерской музыки, покинула шумный и прокуренный зал ресторана. Она вышла на открытую палубу. Незнакомый мужчина так и продолжал неподвижно стоять возле иллюминатора, правда, теперь он повернулся к нему боком. Прохладный и влажный ветер с моря эффектно раздул длинный подол сарафана девушки, белого в крупный черный горох. Поежившись, она скрестила на груди руки и приблизилась к незнакомцу. Тот не спешил начинать разговор.

— Вы нездешний? — спросила девушка, чтобы непринужденно завести разговор.

— Нет, я из этих краев, — глубоким голосом с хрипотцой ответил мужчина и добавил: — Просто давно здесь не бывал.

— А почему вы не среди гостей?

— Я явился сюда не в качестве гостя. Я князь мира сего.

— Вот как?

— Как тебя зовут, прелестница?

Мужчина не производил впечатления проходимца. Наоборот, во всем его облике, в осанке, в сдержанности жестов, в скупой мимике и манере лаконично говорить чувствовался какой-то особенный лоск и шик, аристократизм, что ли, свойственный лишь людям самоуверенным, с высоким положением в обществе и солидным банковским счетом.

Девушка эффектно выставила вперед бедро из высокого разреза сарафана:

— А разве ты меня не узнаешь?

— Почему я должен тебя

— Ну как же? В Интернете частенько мелькают мои фоточки.

Мужчина озадаченно нахмурил брови:

— Интернет?

Повисла пауза. Девушка поспешила исправить неловкую ситуацию:

— Не важно. Я известная фотомодель плюс сайз. Меня знают как Мия Мега, но сейчас ты можешь звать меня Миланой. А как тебя зовут, мышонок?

— Зови меня Маммоном.

— Какое красивое имя. Балканское?

— Я был наречен этим божественным именем во славу богатства.

Милана обворожительно улыбнулась и взяла своего кавалера под руку:

— Сегодня ты мой Бог. Если хочешь, я буду называть тебя Маммиком.

— Называй как пожелаешь. Но все-таки Бог предпочтительнее. Впрочем, вскоре ты сама в этом убедишься, Милана.

Маммон обнял девушку за тонкую талию и привлек к себе. Милана не сопротивлялась. Ответным жестом она положила свою ладонь на его. Их губы соприкоснулись и слились в долгом поцелуе.

Лицо Миланы вдруг изменилось. Оборвав поцелуй, она вывернула из-за спины руку Маммона и уставилась на его негнущуюся ладонь, изуродованную безобразным шрамом:

— Боже, откуда у тебя этот жуткий шрам?

— Остался мне в назидание за несусветную дерзость мою. Но не будем об этом. Скажи мне лучше, что значит, плюс сайз?

Милана улыбнулась:

— А ты большой шалунишка.

Непринужденно беседуя, Милана с Маммоном в обнимку побрели по безлюдной палубе к носу теплохода, навстречу далеким огням прибрежной полосы, живописно икрящимся на ряби водной глади.

Глава 2

Неделя, проведенная вдвоем с Маммоном, буквально свела Милану с ума от счастья. Проведя в тот памятный вечер незабываемую ночь со своим новым знакомым в его гостиничном номере геленджикского отеля, Милана осталась у него до утра. Головокружительный утренний секс как бы продолжил ночную феерию, и закончился он только к обеду. Коллекционное французское шампанское с черной икрой, заказанные в номер и поглощенные прямо в постели, послужили стимулом для дальнейших плотских утех. Вечером безудержный секс приобрел характер марафона, и так длилось всю ночь. Лишь ближе к утру, совершенно изнуренная, но безмерно счастливая, Милана заснула на плече у своего немногословного и неутомимого любовника. Так Милана и остался жить в люксовом номере Маммона.

Говорили мало. Преимущественно о шмотках, украшениях, машинах, ресторанах, путешествиях… в общем, об элементах красивой жизни. Милане было трудно вытянуть что-то вразумительное из неразговорчивого и немного угрюмого Маммона. В основном спрашивал он, и все его вопросы сводились к практической стороне жизни. Что ей нравилось, а что не нравилось, и желала бы она чего-либо или не желала бы этого.

Короче говоря, время текло легко и непринужденно. Секс сменялся трапезами и ненавязчивым общением. И все было великолепно. Единственное, Милана ума не могла приложить, откуда у Маммона берутся деньги на элитные напитки и экзотические закуски. Толстый рулон пятитысячных купюр, перехваченный простой канцелярской резинкой, из которого Маммон каждый раз у нее на глазах демонстративно отсчитывал деньги, будто не истощался. Правда, Милана не видела, как он расплачивался с одной и той же официанткой гостиничного ресторана. И расплачивался ли он с ней вообще, или только делал вид, что расплачивается. Впрочем, это мало заботило Милану. Главное — деньги у нового спонсора есть, и он умеет их красиво тратить, а все остальное неважно. В том числе, и почему у официантки из ресторана подозрительно похожие на маммоновы прозрачные глаза.

Однако же, все на свете рано или поздно заканчивается, как плохое, что очень хорошо, так и хорошее, что тоже неплохо. Вот и семидневная оргия наконец завершилась. Вот только завершилась она на весьма тревожной ноте.

Милана проснулась от щекочущего чувства где-то пониже поясницы. Она открыла глаза, но сразу прищурила веки от яркого солнечного света. Через незашторенное широкое окно, высотой от пола до потолка, перед ней открывался дивный панорамный вид на геленджикскую бухту — от мыса до мыса. Милана краем глаза оглядела себя. Она лежала на животе полностью обнаженной. Простыня, которой они с Маммоном лишь изредка накрывались, смятая, лежала на полу.

Приходя в себя после глубокого сна, Милана скорее почувствовала нутром, чем услышала, что Маммон уже не спит и смотрит на нее. Она приподнялась на локте и повернулась к нему. Маммон действительно разглядывал ее со спины гипнотическим взглядом своих прозрачных, неподвижных глаз.

— Доброе утро.

— Доброе утро, чаровница.

Они нежно поцеловались.

Щекочущее чувство не оставляло Милану, и она провела рукой от поясницы и ниже. Она нащупала что-то странное и, изогнув шею, осмотрела себя сзади. Между ее ягодицами, веером, были вставлены пятитысячные купюры.

Она недоуменно посмотрела на Маммона:

— Что за шутку ты проделал с моей попой?

— Так, выгодно вложил в тебя деньги.

Милана не поняла, что Маммон имеет в виду, и промолчала. Она вынула деньги и, бегло пересчитав, сложила их в стопку. Получилась довольно внушительная сумма.

— Так ты говоришь, что желала бы затмить своей задницей весь Интернет? — по своему обыкновению, спросил Маммон прямо в лоб.

Милана смутилась от его прямолинейности:

— Ну да.

— Не понимаю, чего ты медлишь? Ведь молодость твоя быстро увянет, а дряхлостью своей ты уже никого не прельстишь, разве что редкостного извращенца.

Милана сообразила, что Маммон попросту потешается над ней. Она села перед ним на поджатые ноги:

— Вот как? И как же я сразу не сообразила, что у меня есть для этого волшебная палочка?

— Это не волшебство. Я мог бы помочь тебе осуществить твое желание.

Милана еще раз посмотрела на пухлую стопку денег у себя в руке:

— Ты и вправду можешь это сделать?

— Научить, да. Но сделать все ты должна будешь сама.

— Я согласна.

— Мне не требуется твое согласие, я и без того вижу твою душу насквозь. Мне нужно лишь произнесенное тобою слово.

— Какое?

— Об этом после. Вначале ответь мне, веруешь ли ты в Бога?

— Что за странный вопрос? Конечно, верю, как и все.

— Прекрасно. Стало быть, ты знаешь из писания, что всякому страждущему на земле воздастся в Царстве Небесном?

— Ну-у, что-то вроде того.

— А что если я скажу тебе, что ты можешь прямо сейчас обрести рай земной, от которого отказываешься по собственной воле, надеясь на несбыточное чудо после смерти?

Милане быстро наскучила религиозная болтовня, и она не удержалась от грубости:

— Тогда я скажу, что я полная дура!

— Так не будь ею. Внемли словам моим, и воздастся тебе по вере твоей.

— Все так просто?

— И ты вскоре убедишься в этом.

— А что значит, поверить?

— Просто произнеси вслух, что отныне на все воля твоя, и да свершится сие!

— На все воля моя, — не задумываясь, равнодушно повторила Милана.

Не успела она договорить фразу до конца, как

— Ты не осознала до конца сакрального смысла этих важных слов. Но ничего, очень скоро к тебе придет полное осознание.

Маммон поднялся с кровати и бросил через плечо:

— А теперь собирайся, мы покидаем наше временное пристанище.

Он вышел в прихожую и скрылся за дверью ванной комнаты. Милана проводила его взглядом, поднялась с кровати и шаткой походкой подошла к зеркальному шкафу-купе. Головокружение само собой прошло, не оставив ни малейшего чувства недомогания. Встряхнув головой, будто прогоняя наваждение, Милана собрала волосы в конский хвост и придирчиво оглядела себя в зеркале с ног до головы. Было заметно, что пару килограммов она набрала, но все же ее фигура выглядела по-прежнему восхитительно. Вот только глаза немного заплыли, но это можно было легко подправить макияжем, пока она не вернет свой прежний вес.

Разглядывая в зеркале свое лицо, Милана вдруг заметила, что ее доселе темно-карие глаза вдруг посветлели до светло-каштанового оттенка:

— Что за чертовщина? Это что, какая-то оптическая иллюзия?

Милана так и этак покрутила головой перед зеркалом, ловя разное освещение, но оттенок глаз от этого не менялся. От напряжения в шее у нее что-то хрустнуло. Она помассировала шею и сдвинула в сторону зеркальную створку шкафа, бормоча себе под нос:

— Походу, нехватка каротина. Надо бы пропить курс «Мультикомпливита».

Милана взяла с полки смятые кружевные трусики и, понюхав, натянула их. Затем надела бюстгальтер и накинула через голову сарафан. Надев джинсовую куртку, она обула черные лодочки на высокой шпильке, после чего придирчиво оглядела себя в зеркале.

К тому времени из ванной вернулся Маммон. Вокруг его бедер было повязано белое махровое полотенце. Благоухая ароматическими отдушками, он молчаливо остановился рядом с Миланой у открытого шкафа и беззастенчиво сбросил на пол полотенце, оставшись полностью обнаженным. Он надел чистое нижнее белье и свой бордовый спортивный костюм, украшенный стразами на груди и спине.

Застегнув молнию куртки лишь до середины, Маммон повернулся к молчаливой Милане и коротко сказал:

— Поехали. Впереди тебя ждет масса хлопот.

Глава 3

Холл отеля был безлюден. Лишь за стойкой администратора в одиночестве скучала девушка в жилетке с логотипом и серебристым бейджем на груди.

— Обожди меня здесь, — сказал Маммон Милане.

Она послушно осталась стоять у кофемашины, глядя Маммону в спину. Тот подошел к стойке и негромко что-то сказал девушке-администратору. Милана не разобрала слов, однако заметила, как на лице девушки отразилось удивление. Девушка что-то переспросила у Маммона. Тот ответил утвердительно, после чего девушка взяла со стенда с ячейками у себя за спиной какие-то ключи и передала их Маммону.

Маммон небрежно сунул ключи в карман куртки, повернулся к Милане и выкрикнул через гулкий холл:

— Пойдем!

Милана нагнала Маммона у автоматических стеклянных дверей и пошла рядом с ним, как верная собачонка. В этот момент она ненавидела себя за свою безропотную покорность, но больше всего она ненавидела Маммона за его бесцеремонность, проявленную на людях.

На открытой солнцу автомобильной парковке перед зданием гостиницы стояло с дюжину иномарок. Две трети из них были с региональными кодами республик Северного Кавказа. Остальные — с московскими, ростовскими, краснодарскими и ставропольскими номерами. Быстро прикинув что-то в уме, Милана направилась к хищной черной бэхе с ноль пятым регионом. Однако Маммон пошел в противоположном направлении, к стоящему поодаль от скопления машин угловатому черному «Гелендвагену» с запоминающейся комбинацией из повторяющихся цифр и букв в номерном знаке.

Милана едва удержалась, чтобы не воскликнуть от восторга. Сдерживая эмоции, она вновь догнала Маммона:

— А я думала, ты ездишь на такси.

— Для меня любая машина такси.

Они остановились возле сияющего на солнце «Гелендвагена». Маммон достал из кармана ключи, полученные им у администраторши гостиницы, и вложил их Милане в руку:

— Садись за руль, ты поведешь.

Милану задело такое небрежное обращение, но все-таки она взяла ключи и покрутила в руке брелок на кольце.

— Она не на сигнализации, — сообщил Маммон. — Такую машину никто не посмеет угнать.

Он открыл дверцу с пассажирской стороны и скрылся в салоне за непроницаемо черными стеклами.

— Понятно, — коротко ответила Милана.

Она уселась на водительское место и оглядела приборную панель. Казалось, приборы с рулем складываются в забавную рожицу, которая улыбается ей. Милана невольно улыбнулась в ответ. Машина как машина, мысленно сказала она себе и вставила ключ в замок зажигания. Мощный двигатель заклокотал под капотом. Милана поддала газа и услышала характерный гулкий, раскатистый рокот.

Довольно улыбаясь, она повернулась к Маммону:

— Куда едем, шеф?

— К тебе домой.

— Ко мне? Но с какой стати?

— Это лишь начало нашего пути.

— Но я живу в Кабардинке.

— Да хоть в Джанхоте. Поехали.

Маммон откинулся на сидении, сплел пальцы в замок на животе и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что не намерен продолжать разговор.

«Гелендваген» плавно выехал с парковки и покатил вниз по тенистой улочке. Водила Милана уверенно. Она управляла практически любой иномаркой, как с автоматической, так и с механической коробкой передач, не говоря уже о «Ладах». Просто — ей частенько приходилось транспортировать нетрезвых клиентов. Вот только «пилотировать» «Гелендваген» ей довелось впервые в жизни. Впрочем, она быстро приноровилась и к этому автомобилю, который, казалось, ехал сам по себе и не нуждался в управлении. Кроме того, на дороге вокруг гелика чудесным образом образовывалась дистанция «уважения», что позволяло Милане, практически не глядя, перестраиваться и совершать повороты.

Когда они пересекли черту города, Маммон неожиданно спросил:

— У тебя есть постоянный любовник?

Милана не была недотрогой и неженкой, однако она почему-то смутилась от бестактной, просто-таки циничной прямоты Маммона. Недолго поразмыслив, она ответила предельно откровенно:

— Нет. Но мне казалось, что после всего случившегося между нами им станешь ты.

Маммон одобрительно кивнул и продолжал, игнорируя ее слова:

— Подумай, кого бы из числа своих знакомых или не знакомых мужчин ты хотела бы иметь своим любовником?

Не отрываясь от дороги, Милана ответила в тон ему:

— Ну раз все возможно, то пускай им будет Соломон Руй.

— Кто он такой? Чем он занимается?

— Как, ты не знаешь Руя? — искренне удивилась Милана. — Это король вечеринок. У него собственный ночной клуб в Краснодаре.

— Подходящая кандидатура, — одобрил Маммон. — Все-таки у тебя есть голова на плечах.

Милана не поняла, комплимент это или оскорбление, и потому промолчала, продолжая следить за дорогой. Маммон больше ни о чем не спрашивал.

Сухумское шоссе тянулось вдоль побережья серой лентой, и если бы

Ломая голову над этой загадкой, Милана прослушала обращенный к ней вопрос.

— Что? — переспросила она.

— Я спросил, у тебя частное домовладение или квартира в эмкадэ? — терпеливо повторил Маммон.

— А, частный дом. А что?

— Стало быть, имеются гостиная, спальня, другие комнаты?

— Да уж конечно!

— Мебели в спальне много?

— Ну-у, кровать, бельевой шкаф. Но к чему эти вопросы?

— Что-нибудь запоминающееся есть?

— Много всяких безделушек. Но при чем здесь…

— В спальне фотографировалась?

— Не понимаю…

— Я интересуюсь, позировала ли ты для своих фотосессий в спальне и выкладывала ли эти изображения в сеть Интернет для публичного просмотра?

— Ну разумеется! Где же еще мне фотографироваться, у печки, что ли? Я же не кухарка!

— Это облегчает твою задачу.

Маммон замолчал, погрузившись в раздумья.

Глава 4

На въезде в Кабардинку, подчиняясь мимолетному порыву, Милана съехала на круговую развязку, вместо того чтобы продолжать двигаться прямо по шоссе, и покатила через центр поселка. Красуясь в престижной иномарке, Милана опустила стекло и снизила скорость. Ей было приятно ловить на себе восхищенные и одновременно завистливые взгляды прохожих. Яркое солнце слепило глаза, и даже пальмы не спасали, отчего Милане приходилось щуриться, но все же она не надевала солнцезащитные очки, желая быть узнанной как можно большим числом жителей поселка.

Проезжая мимо здания администрации, Милана затормозила прямо посреди проезжей части и с тоской оглядела окна второго этажа.

— Передумала с переездом в Краснодар? — поинтересовался Маммон, проследив за ее взглядом.

— Да нет. Это пройденный этап.

Милана отвернулась от окна и резко надавила на газ. Совершив длинный и ненужный крюк через центр поселка, «Гелендваген» окольными путями выехала на какую-то неприметную и тихую улочку где-то на задворках и остановился напротив невысокого забора из коричневого металлопрофиля.

— Вот мы и приехали, — сообщила Милана. — Здесь я и живу.

Маммон посмотрел в окно поверх забора. В просвете зелени фруктовых деревьев был виден лишь край двускатной крыши, покрытой темным профнастилом.

— Ты живешь одна?

— Угу. Когда мы продали отцовский дом в Пятигорске, а я купили себе вот этот, мама сказала, что здесь ей не подходит климат, и переехала к моей сестре в Горячий Ключ.

Маммон, не дослушав, вышел из машины.

Милана молча последовала за ним.

В доме Маммон повел себя по-хозяйски. Он прошел прямо в обуви в спальню и осмотрелся. Милана тенью проследовала за ним и устало села на кровать. Общение со скупым на выражение чувств и эмоций Маммоном начинало ее бесить. Она ожидала от Маммона если не восторга от ее изысканного вкуса, то хотя бы малейшей похвалы ее уютного гнездышка.

Вместо этого Маммон деловито распорядился:

— Возьмешь с собой постельное белье, портьеры с окна, циновку, вон ту треногу с белым кругом и эту пеструю холстину со стены тоже не забудь. Столик можешь не брать, невелика редкость.

Милана игриво улыбнулась ему:

— А ты не хотел бы сперва немного поразвлечься?

— Не будем тратить время на пустое.

Уже собираясь покинуть спальню, Маммон указал пальцем в дальний угол:

— Да, и хорошо бы еще взять с собой вон то причудливое приспособление.

— Ты хочешь, чтобы я потащила с собой в Краснодар тренажер?

— Да. Это весьма приметная вещь.

— Но он весит черт знает сколько! К тому же я не смогу его разобрать, а в собранном виде он не поместится в машину.

— Была бы воля.

— Ну хорошо, если только ты мне поможешь справиться с ним.

— Ладно, оставь его.

Маммон еще раз оглядел спальню:

— Тогда возьми те две оставшиеся треноги, что у стены.

— Это штативы.

Маммон ничего не ответил. Дав распоряжения, он развернулся и направился через смежную гостиную обратно в прихожую.

Милана выкрикнула ему вслед:

— Как, а разве ты мне не поможешь?

— Меня это не касается, — ответил Маммон уже откуда-то из глубины дома. — Где тут у тебя уборная? А, все, нашел.

Милана поднялась с кровати и огляделась. Ее взгляд остановился на картине на стене, заключенной в массивную, золоченую раму.

— Холсти-ину, — передразнила она голос Маммона и ворчливо добавила: — Да это полотно кисти самого Кандинского. Тоже мне ценитель искусства.

На сборы ушло не меньше часа, хотя Милана и не засекала точного времени. Она уже завершила переносить вещи в машину и присела на край разобранной кровати, чтобы перевести дух и отдохнуть, когда в спальню вернулся Маммон.

Он оглядел голые стены, после чего перевел взгляд на Милану:

— Где сатана не справится — туда бабу пошлет. Ты славно потрудилась. А теперь поехали, нечего тут рассиживать.

— Дай хоть немного передохнуть.

— Не забывай, у меня целая вечность впереди, а вот тебе стоит поторапливаться.

С этими словами Маммон вышел из спальни. Милана поднялась с кровати и последовала за ним. В прихожей она задержалась и напоследок оглядела покидаемое жилище.

— Погоди! — вдруг воскликнула она. — Я чуть не забыла самое важное!

Милана стремглав скрылась за одной из дверей. Маммон остался терпеливо ждать ее перед входом. Милана вернулась вскоре. Перед собой она несла громоздкую ярко-красную микроволновую печь.

— Это моя любимая вещь, — смущенно улыбаясь, сообщила она Маммону.

— Ты не умеешь готовить?

— Да нет. Просто — не люблю тратить время на пустое. В жизни есть куда более приятные занятия, чем готовка.

Милана заперла калитку на замок, бережно уложила микроволновку на заднее сиденье гелика, поскольку багажник был заполнен до верху, села за руль и завела двигатель. Маммон уже сидел в машине с закрытыми глазами, словно никуда не выходил. Невольно Милана бросила тоскливый взгляд на свой дом. Почему-то она мысленно прощалась с ним. Вернется ли она сюда снова? Или же в скором времени переберется в двухэтажный коттедж на Зеленом острове в Краснодаре? Милана решительно включила передачу и вдавила педаль газа в пол.

Пробуксовав, «Гелендваген» с визгом сорвался с места, оставив на асфальте черные полосы от шин и сизое облачко выхлопных газов в неподвижном знойном воздухе.

Глава 5

Петляя по серпантину Сухумского шоссе от Кабардинки до Новороссийска, Милана любовалась живописными видами прибрежной полосы. Маммон же спал или только делал вид, что спит, откинувшись на пассажирском сидении. Засмотревшись на спокойное, искрящееся на солнце Черное море, Милана вдруг поймала себя на мысли, что ей чего-то не хватает. Ей не хватало музыки.

Она коснулась пальцем сенсорной панели автомобильного компьютера. Высококлассная акустика ожила, и в салоне зазвучал глубокий и хриплый мужской голос: «…Самый правильный и модный на курорте отдых водный, пароходами гудит морской вокзал. И на озеро, на Рица, каждый хочет прокатиться, и вином убиться "Черные глаза". Эх, море Черное, солнце печеное, рыбка копченая мечет икру. Бары отличные, бабы столичные — всем обеспечит вас солнечный Юг…»

Крутой шансон в музыкальном плеере красноречиво свидетельствовал о хорошем вкусе владельца машины. Милана уважительно покосилась на Маммона. Тот никак не реагировал на музыку, и она прибавила громкость почти до предела.

«…Эх, море Черное, солнце печеное, рыбка копченая мечет икру. Бары отличные, бабы столичные — всем обеспечит вас солнечный Юг…»

Подпевая Наговицыну и наслаждаясь захватывающими морскими видами, Милана опустила тонированное стекло и откинулась на сидении. Ворвавшийся в салон поток солоноватого воздуха с моря разметал ее волосы. Милана надела солнечные очки, защищая глаза от ветра.

Встречная полоса была свободной. Вдруг откуда-то слева вынырнула темная тень. Милана непроизвольно вжала голову в плечи от испуга. Обгоняя ее по разделительной полосе, рядом с ней поравнялась черная «Лада-Гранта». Темное стекло с пассажирской стороны опустилось, и водитель «Гранты» заинтересованно посмотрел на Милану. Это был колоритный армянин, смуглый, лысоватый, с широкой, добродушной улыбкой на круглом, небритом лице. Он озорно подмигнул Милане.

«…Да листопадами, ой, дори-дори, бабки падали, ой, дори-дори, было весело, но вчера…» — неслось из динамиков гелика.

Милана невольно улыбнулась водителю «Гранты» в ответ и даже помахала рукой. Тот красноречиво обвел взглядом «ее» «Гелендваген» и вытянул вверх большой палец. Милана кокетливо пожала плечами, мол, ничего особенного, и кивком указала на спящего на пассажирском сиденье Маммона. Армянин разочарованно выгнул губы и развел руками. Тонированное стекло поднялось, «Гранта» обогнала гелик и, вернувшись на свою полосу, с ревом понеслась вперед.

Настроение Миланы было лучше некуда. И все же какая-то безотчетная тревога, неясное предчувствие чего-то недоброго ядовитым насекомым копошилось в глубине ее души под звуки забойного шансона.

Близился вечер. Багряное солнце клонилось к горизонту и больше не слепило глаза. Милана сдвинула очки на лоб, выключила надоевшую музыку и повернулась к посапывающему Маммону:

— Ты не устал все время дрыхнуть? Не хочешь для разнообразия немного порулить?

— Нет, — не открывая глаз, односложно ответил Маммон. — Останови перед тем мостом, мне надо устранить малую нужду.

Милана крутанула руль вправо и дала по тормозам перед бетонной опорой автомобильного моста через Кубань, недоумевая, откуда Маммон мог узнать о приближении к мосту, ведь он даже не удосужился открыть глаза.

От резкого толчка Маммон подался вперед, и ему пришлось упереться рукой в торпеду, чтобы не вылететь из сиденья и не удариться головой о лобовое стекло. Ни слова не говоря, он вышел из машины на пыльную обочину, оставив дверцу открытой.

Милана невольно проводила взглядом удаляющуюся широкую спину Маммона. Она была не в силах отвести глаз от искрящихся в последних лучах солнца страз на спортивном костюме. Они гипнотизировали ее, словно бриллианты.

Милана уже заканчивала поправлять макияж, когда вернулся Маммон и грузно уселся на сиденье. Она убрала пудреницу в карман джинсовки:

— Отлил? Теперь мы можем ехать дальше? Или, может, ты еще захочешь справить большую нужду?

— Я бы не стал иронизировать по поводу человеческой физиологии. Заводи, поехали, время не ждет.

Милана мысленно осекла себя за свою несдержанность. Не нужно было раздражать Маммона, пока она не получила от него обещанного.

— Да, конечно.

Разрезая светом фар первые сумерки, черный гелик вернулся на автостраду и покатил по широкому автомобильному мосту через реку, навстречу далеким огням большого города.

Миновав Кубань, Милана снова повернулась к Маммону и коротко сообщила:

— Краснодар.

— Я вижу.

— Где мы остановимся? В отеле?

— Нет. Ты снимешь квартиру.

— В центре? На окраине? Подешевле? Подороже? Ну, какую?

— Не имеет значения. Лишь бы спальня походила на твою собственную.

— Тебе все это безразлично, да?

— Да.

— Понятно.

Милана обидчиво замолчала. Маммон тоже не стал продолжать разговор.

Краснодар Милина знала хорошо. Конечно, не настолько хорошо, как Кабардинку, но все же. Ей частенько приходилось работать в этом крупном городе. Она с легкость ориентировалась в нем. До ближайшего агентства недвижимости было минут десять-пятнадцать езды, и все же Милана немного нервничала из-за пробок на дорогах, до окончания рабочего дня оставалось чуть больше часа.

Милане было жаль расставаться с деньгами, однако она догадывалась, что квартира ей потребуется не столько для проживания, сколько для соблазнения Соломона Руя. По этой причине она не стала экономить и снимать хибару на отшибе, где вполне могла бы перекантоваться некоторое время, а выбрала несколько приличных вариантов в центре.

Агентом по недвижимости оказался молодой и пылкий кавказец. Он неосмотрительно выразил Милане свое восхищение по поводу ее узнаваемой внешности, что дало ей основание разыгрывать из себя высокомерную, привередливую «звезду». Невзирая на присутствие Маммона, парень всю дорогу оказывал Милане знаки внимания и выражал восторг от «ее» машины. Но она лишь морщила нос и отвечала односложно — ее бесила мужская навязчивость. К счастью, первый же просмотренный вариант был одобрен Маммоном. Небольшая однушка располагалась на втором этаже двухэтажного дома на Красной улице. Правда, окна выходили на шумную и оживленную улицу, а не в тихий дворик, но Маммона это не смутило.

Договор был заключен, и Милана передала риелтору требуемую сумму из тех денег, которые ей вручил Маммон в геленджикской гостинице весьма необычным способом. В обмен на деньги она получила ключи от квартиры и копию договора. Облапав напоследок плотоядным взглядом соблазнительную фигуру Миланы, нахальный юнец многозначительно бросил: «Еще увидимся, Мия» и оставил Милану с Маммоном наедине в их новом временном пристанище.

Лишь только хлопнула входная дверь, Маммон нарушил молчание:

— Ты ничему не учишься.

Милана и без того была на взводе:

— Слушай, мне надоели твои недомолвки. Поясни.

— Ты могла бы не платить за квартиру.

— Ага, вместо этого мне надо было трахнуть вот этой самой канделяброй по башке того озабоченного самца и отобрать у него ключи от квартиры?!

— Насилие и мошенничество здесь неуместны. Все намного проще и естественнее. Тебе надо было отдаться ему. Ты же прекрасно видела, что он был готов

— Я не такая! — с вызовом ответила Милана, прекрасно понимая, что в глазах Маммона она именно так и выглядит, а значит, такой и является на самом деле.

— Ты хочешь сказать, что я ошибся в тебе и напрасно трачу с тобой свое время?

— Нет.

Маммон смягчился:

— Не жалей о потраченных деньгах, вскоре ты им счет потеряешь.

— Маммон, объясни, зачем мы здесь?

— Ты разве не уразумела? Чтобы воссоздать видимость твоей спальни.

— Я не о том говорю.

— А я о том. Выгружай вещи и расставляй все по своим местам. А я пока приму душ, что-то умаялся я от переезда.

Маммон действительно вышел в прихожую и скрылся за дверью ванной комнаты. Милане не оставалось ничего другого, как приниматься за работу в одиночку. Она спустилась в темный двор к машине. Подсвечивая себе телефонным фонариком, достала из багажника объемный тюк с постельным бельем и торчащими из него треногами. С трудом перетаскивая громоздкий и тяжелый тюк с места на место, она кое-как подняла его на второй этаж и занесла в прихожую.

Милана прошла в спальню и критически оглядела ее. Обои по цвету и рисунку лишь отдаленно напоминали обои в ее спальне, но если не придираться, то разница не бросалась в глаза. А вот большая часть мебели явно была лишней. Убогий двухсекционный платяной шкаф у стены, продавленное кресло с потертой и потрескавшейся обивкой из кожзаменителя, торшер, высокая этажерка с какими-то книгами — весь этот хлам нужно было вынести в прихожую, а еще лучше выбросить на помойку. Журнальный столик можно было и оставить. Ну а двуспальная кровать из древесного массива в целом мало отличалась от любой другой. Застели ее атласным бельем антрацитно-черного цвета — и будет не отличить от ее собственной. Также радовало наличие плазменной телевизионной панели, вполне схожей с ее «Самсунгом». Но вот жалюзи на окне выбивались из антуража. Милана мысленно отдала должное Маммону, который настоял на том, чтобы взять с собой ее темно-вишневые портьеры. После всего оставалось лишь повесить «Кандинского» над кроватью, расставить вокруг кровати треноги с осветительными софитами да по углам высокие напольные вазы — и готово!

Милана принялась за работу. И все-таки тревожные мысли не оставляли ее.

— Зачем, черт побери, ему понадобилось превращать эту конуру в мой дом? — пробормотала она себе под нос, сбрасывая на пол хозяйское постельное белье.

Маммон вернулся из ванной комнаты обнаженным, посвежевшим и, как обычно, благоухающим ароматическими отдушками. Густые черные волосы на его груди слиплись от воды в сосульки. Он остановился на пороге спальни и, почесывая выпирающий живот, оглядел преобразившуюся обстановку.

Увиденное Маммону понравилось, и он торжественно произнес:

— Санкта санкторум![11]

Наводя последний лоск, Милана не заметила Маммона. Лишь услышав его хриплый голос, она обернулась:

— Прекращай говорить на непонятном языке.

Маммон, раскинув руки, вошел в спальню, словно в святилище:

— Я выразил радостные чувства свои, что сие место священно, ибо в скором времени его посетит мой господин.

— Да? А я думала, я сняла его для себя.

Маммон проигнорировал ее слова, что для Миланы было уже вполне привычным делом, и спросил:

— Есть ли поблизости какая-нибудь торговая точка, где в это позднее время можно было бы приобрести техническое средство визуальной фиксации?

— Это же Краснодар! Тут когда угодно можно купить что захочешь. А зачем тебе понадобилась видеокамера?

— Не мне, а тебе. Приведи себя в порядок, и поедем.

Маммон вышел из спальни и вернулся в ванную. Милана нахмурилась. Кое-что прояснилось, но догадок от этого не стало меньше. Она поправила волосы, разгладила сарафан и вышла вслед за Маммоном в прихожую.

Глава 6

На ярко освещенную уличными фонарями автомобильную парковку перед торговым центром въехал черный «Гелендваген» с крутыми номерами и остановился прямо на тротуаре напротив автоматических стеклянных дверей. Пешеходы с заметным недовольством посторонились, но возмущаться никто не стал.

Милана выключила зажигание и повернулась к безмолвствующему Маммону:

— Маммон, ты можешь мне объяснить, зачем мне видеокамера? Я должна буду что-то заснять? Или кого-то?

— Ну надо же, ум и красота в одном теле. Ты не перестаешь меня радовать.

— Кончай издеваться. Ответь на вопрос.

— Всему свое время. А сейчас пойдем пошопимся. Вроде бы нынче принято именно так выражаться?

Не дожидаясь ответа на риторический вопрос, Маммон выбрался из темного салона машины на освещенный тротуар.

Милана догнала его уже перед самыми дверями и по-свойски взяла под руку:

— Хотел от меня сбежать?

Маммон, по обыкновению, ничего не ответил, но Милане было глубоко наплевать на его молчание. Ей было приятно ловить на себе заинтересованные взгляды встречных мужчин и завистливые женские взгляды.

В торговом центре, несмотря на поздний час, было довольно многолюдно. Молодежь тянулась на фудкорт, а посетители постарше неспешно переходили от павильона к павильону, и лишь сонный охранник, как ослик на привязи, бесцельно бродил по атриуму. По внутреннему радио звучала легкая музыка, созданная новейшим изобретением человечества — нейронной сетью.

Милана неловко оступилась на движущемся полотне эскалатора и повисла на руке Маммона.

Он бережно поддержал ее:

— Будь осторожней. Я в ответе за тебя, пока ты не достигла цели своих устремлений.

Милана прильнула к нему и поцеловала в губы, после чего заглянула в его прозрачные глаза и прямодушно спросила:

— Скажи мне, кто ты, Маммон?

Маммон вдруг с силой ударил ногой по ограждению эскалатора. Автоматически сработал механизм блокировки, и полотно резко остановилось. Спереди и сзади послышался недовольный ропот.

— Ты хочешь проникнуть ко мне в душу?

Милане вдруг почудилось, что сквозь непринужденную лаунж-музыку прозвучали раскатистые удары литавров и хор мужских утробных голосов нараспев затянул: «О-о, Ми-ла-на. О-о, будь с на-ми. О-о, Ми-ла-на. О-о, будь с на-ми…»

— Почему бы и нет?

— Хорошо, я скажу тебе, кто есть я, ведь ты все равно ничего не поймешь.

— Даже так?

— Я вовсе не желаю унизить тебя или оскорбить. Просто — чтобы постичь чужую душу, нужно иметь к ней мерки. У меня к твоей есть, а у тебя — нет. Хотя ты уже должна была бы догадаться, кто есть я.

У Миланы пробежали мурашки по спине от леденящего душу взгляда «остекленевших» глаз Мамммона. Литавры в ее ушах зазвучали быстрее и громче, заглушая все внешние звуки, а утробные мужские голоса ускорились, продолжая нараспев повторять одно и то же: «О-о, Ми-ла-на. О-о, будь

Наконец Милана все поняла. И все же она нашла в себе силы произнести эти страшные слова:

— Ты сатана?

— Нет. Я человече, такой же, как и ты. Но только много выше и могущественнее тебя, как и любого другого, кто окружает нас.

Видя непонимание в глазах Миланы, Маммон простер руку на людей, идущих вверх по неподвижному полотну эскалатора. Те опасливо поглядывали на странную парочку и старались как можно скорее пройти мимо.

— Видишь? Я волен по своему произволу творить свою собственную судьбу, а также вершить судьбы других людей, тогда как эти другие готовы рабски сносить любые обстоятельства как неизбежные. В этом и заключена принципиальная разница между нами.

Милана заметила, что внизу забеспокоился охранник, и потянула Маммона за руку:

— Пойдем, Маммон.

— Ничего, совсем скоро ты вкусишь сладость всемогущества.

Иллюзия вдруг исчезла — пламя над головой Маммона погасло, голоса из хора стихли, а вместо тревожных литавров вновь звучала непринужденная электронная музыка. Эскалаторное полотно само собой тронулось с места и плавно поползло вверх.

Витрины модных бутиков на этот раз не вызывали интереса у Миланы. В напряженном молчании она провела Маммона по лабиринту торгового центра и остановилась перед входом в павильон с вывеской: «Мир электроников».

— Нам сюда.

Поблуждав между стеллажами с электроникой и сопутствующими товарами, они отыскали нужный им отдел. Маммон бегло осмотрел выставленный в витринах ассортимент видеокамер и задержал взгляд на видеокамере для присмотра за младенцами, изготовленной в виде сказочного домика:

— Бери ее.

Милана была удивлена таким странным выбором:

— Ты хочешь купить эту детскую безделушку?

— Не я. Сколько можно повторять, это твое дело и у тебя есть свои деньги.

Милана впервые с досадой отметила мелочность Маммона. Цокнув языком, она нервно схватила коробку с видеокамерой и пошла к кассам, даже не оглядываясь на идущего вслед за ней Маммона.

В кассе рассчитывалась за покупку пожилая женщина. Девушка-кассир объявила покупательнице итоговую сумму, взяла у нее деньги, несколько раз понажимала на кассовом аппарате какую-то кнопку, после чего вдруг запаниковала: она стала пересчитывать бумажные банкноты и мелочь в руках, то и дело сбиваясь и начиная сначала.

Время затягивалось, и Милана недовольно цокнула языком:

— Ц-ц!

Кассирша подняла на покупательницу виноватые глаза:

— Извините, а у вас случайно нет калькулятора? Просто касса слетела, не могу посчитать сдачу.

Пожилая женщина лишь с сожалением покачала головой.

— Ты должна вернуть покупательнице семьсот шестьдесят два рубля, — раздался монотонный голос Маммона.

Милана обернулась. Маммон безучастно смотрел в пустое пространство перед собой. Выходит, он, хоть и выглядел отстраненным и не проявлял ни малейшей заинтересованности, однако внимательно следил за всем происходящим, и ни одна мелочь не ускользала от него, тем более что касалось денег.

Продавщица быстро отсчитала положенную сдачу и передала ее покупательнице.

Пожилая покупательница одарила Маммона восхищенным взглядом:

— Какой мужчина!

Она отошла от прилавка, шурша целлофановым пакетом.

Девушка-кассир обратилась к Маммону:

— Спасибо.

— Не стоит благодарности.

Милана смерила кассиршу высокомерным взглядом и придвинула к ней коробку с видеокамерой и пятитысячную купюру:

— Посчитайте, пожалуйста… сами. Вам за это деньги платят.

На этот раз продавщица справилась с кассовым аппаратом.

Совершив покупку, Милана с каменным лицом покинула павильон электронной техники, не оглядываясь на идущего следом за ней Маммона.

Глава 7

Было далеко за полночь, когда Маммон с Миланой вернулись на съемную квартиру. Маммон молча прошел мимо Миланы в темную спальню, пока она разувалась в прихожей, и завалился на кровать. Милана вошла вслед за ним и щелкнула выключателем на стене. Комнату залил яркий электрический свет от пятирожковой люстры.

Милане было неловко за устроенную сцену в торговом центре, ей хотелось как-то загладить свою вину.

— Ты совсем ничего не ешь, — заискивающе заметила она.

— У меня язва, — мрачно ответил Маммон. — Четыредесятница не могла пройти без последствий.

Будто вспомнив о своем недуге, он, щурясь от яркого света, достал из кармана куртки блистер с таблетками, выдавил на ладонь одну из них и отправил ее в рот.

— Неужели на том свете не придумали средства от язвы лучше, чем кальций?

— Чем потешаться над чужим недугом, лучше погаси верхний свет, он режет мне глаза. Достаточно и того, что горит в прихожей.

Милана послушно клацнула выключателем, и комната вновь погрузилась в приятный полумрак.

— Ну а лично я умираю с голода, — сообщила она. — Закажу-ка я себе пиццу.

— Заодно и потренируешься на доставщике.

— А что? Это мысль!

Милана достала из кармана джинсовки айфон и выбрала из списка контактов какой-то номер:

— Алло, это «Дом пиццы»? Я хотела бы заказать большую пиццу «четыре сыра» с двойной ветчиной, колбасой и грибами. Нет, пускай все будет двойное! А еще бутылку вина. Красное сухое. Каберне подойдет. Адрес? Э-м, Красная шестьдесят шесть, квартира шесть. Да, и пусть курьером будет мальчик помоложе и посимпатичнее, мне не нравятся старые, обрюзгшие хрычи.

Милана отключила связь и убрала телефон в карман:

— Думаешь, я не сделаю этого?

— Посмотрим.

Милана подошла к кровати и легла рядом с Маммоном:

— Если бы все было так просто, то Руй давно был бы моим.

— Ты сама себе возводишь препоны.

— Вовсе нет. Мало того что вокруг Руя вьются все стриптизерки из клуба, так еще каждая заезжая «звездушка» так и норовит заполучить его в себе любовники. Кроме того, он женат и у него есть дети.

— Тем лучше. Значит, твоя задача намного упрощается.

— Ты думаешь, я не пыталась его закадрить? Пф! Как бы не так! Но этот сукин сын отшил меня, при всех, как сопливую девчонку.

— Расскажи мне об этом подробнее.

— Ну-у, это было прошлым летом, в его ночном клубе «Неон». Столичные знаменитости, как мотыльки на огонек, слетелись на организованную им закрытую вечеринку. Не буду говорить про гостей, среди которых не было разве что только… Впрочем, он тоже был, просто нарядился в женский прикид, чтобы его типа никто не узнал. Узнали, конечно же. Но это неважно. Короче, публика собралась что надо, но все не то. Да, так вот, меня и еще нескольких наших девочек подписал на тусу наш продюсер Омар, они с Руем давнишние кореша. За выпивоном, мефедроном и расколбасом я быстро просекла тему и подкатила к Рую — все остальные виделись мне пустышками по сравнению с ним. Он, конечно же, узнал меня, но до неприличия оставался

Маммон рассмеялся:

— Блудница, я обещал, и я научу тебя, как завлечь в свои тенеты любого мужчину. Постигни же простую истину. Чтобы завладеть вниманием мужчины, нужно сделать что-то наперекор ему. А для этого требуется знать его склонности. Для ясности приведу наглядный пример. Если, положим, сосед твой пуританин и его оскорбляет вид обнаженного женского тела, когда ты в собственном атриуме в неглиже принимаешь солнечные ванны, и возводит он на меже глухую изгородь, дабы оградить себя от искушения, то проделай в изгороди той прореху для тайного подглядывания. Ну а если сосед твой, наоборот, лишь тайно любуется твоим нагим телом, но не решается на открытое проявление своей заинтересованности, то сломай изгородь меж вами. Так ты разожжешь пламень страстей в любой, даже самой ледяной душе.

— Но как применить это к Рую, ведь он далеко не пуританин и уж тем более не вуайер?

— Внимай мне, больше я тебя учить не стану. Ты придешь к нему в клуб и пройдешь в варьете, где будешь рукоплескать танцовщицам и в голос восхищаться их грацией и красотой. Когда же Руй подойдет к тебе, а он подойдет непременно, будь холодна с ним и высокомерна и продолжай выражать восхищение твое танцовщицам. Тогда-то ты и поймешь, что пресыщенный женским вниманием Руй жаждет чего-то особенного. Ну а чего именно, это тебе и предстоит выяснить. Однако советую заранее придумать самой что-нибудь непристойное, и не бойся в этом деле перейти за рамки приличия. Этим-то ты и заманишь его. Или, как теперь принято выражаться, зацепишь. Теперь уразумела, блудница?

— Ты считаешь, твой план может сработать?

— Истинно говорю тебе, той же ночью Руй окажется у тебя в этой самой постели.

— А что? Можно попробовать. Это даже забавно.

— Теперь о главном. Та потайная видеокамера, которую ты приобрела, пускай всегда будет наготове. Ты запечатлеешь на нее все, что произойдет между вами с Руем. После этого Руй окажется всецело в твоей власти.

Милана в предвкушении потерла ладони:

— У меня уже чешутся руки… и не только руки.

— Сначала повтори нужные слова. Но только теперь с полным осознанием…

— Погоди-погоди, не напоминай, я сама вспомню! Да будет на то воля моя!

В то же мгновение сильное головокружение овладело Миланой, и она безвольно уронила голову на кровать. Когда спустя минуту она пришла в себя, то решила, что этот странный обморок с ней случился от переизбытка эмоций. Или от голода. А вернее всего, и от того, и другого вместе взятого. Дверной звонок окончательно вернул Милану в чувства.

Маммон уже поднялся с кровати:

— Доставщик принес твою пиццу. Будь добра, сделай так, чтобы ты осталась сыта и при своих деньгах, а он остался бы с пустыми карманами, но благодарным тебе.

Маммон вышел из комнаты, а Милана пошла открывать входную дверь, на ходу поправляя задравшийся на бедрах сарафан.

Глава 8

Курьер ушел без денег, но безмерно счастливым, а Милана осталась сыта. Приняв душ и переодевшись в чистое нижнее белье, Милана отправилась в ночной клуб Соломона Руя. Маммон же, сославшись на обострившуюся язву, предпочел остаться в квартире. По дороге Милана заехала на автозаправку и залила полный бак гелика, а заодно разменяла с десяток пятитысячных купюр на тысячные. С пухлой пачкой денег в кармане джинсовки она вошла в ночной клуб.

Ночная жизнь Краснодара была в самом разгаре. Все столики «Неона» были заняты разгоряченной публикой. Да и на танцполе тоже было жарко. Легко одетые женские тела блестели от пота в разноцветных вспышках стробоскопов, а вокруг них экстатически лезгинили молодые бородачи в обтягивающих рубашках-поло, узких джинсах и красных мокасинах. Мощные динамики со всех сторон прокачивали убойный диджейский сет.

Милана невольно сощурила глаза и помассировала висок. Она стояла вблизи от оживленного бара, ярко блистающего в полутьме зеркалами и стеклом. Поодаль от бара темнел арочный проем в стене, занавешенный темно-синей портьерой, и Милана направилась прямиком к нему. Поравнявшись с баром, Милана встретилась взглядом с барменшей.

Девушки сухо обменялись короткими приветствиями:

— Блейк.

— Мия.

Не задерживаясь, Милана прошла к занавешенному проему и скрылась за портьерой. В небольшом тамбуре, едва освещенном синим люминесцентным светом, восседал на высоком табурете крепко сбитый бородач с цепким взглядом, бычьей шеей и набитыми квадратными кулаками.

— Привет, Рустам. Я в стрип-клуб.

Вышибала с подозрением вгляделся в лицо Миланы, словно не узнавая ее:

— Мия? Рад тебя видеть.

Его взгляд опустился ниже и застыл на бедрах девушки. Милана буквально кожей ощутила, как этот нескромный взгляд липкими щупальцами проник под ее сарафан и принялся скользить по телу, пробираясь к самому укромному месту. «Хорошо, что на мне чистое белье», — вдруг подумалось Милане, и она не смогла сдержать усмешку.

— Хм, еще бы!

Вправо уводил коридор, и Милана уверенно пошла по нему, выписывая бедрами восьмерки и продолжая ощущать на себе похотливый, всепроникающий мужской взгляд.

В полутемном и уютном зале стрип-клуба звучала более приятная для слуха музыка, чем на танцполе. В воздухе перекатывались сизые облачка табачного дыма. Столики были заняты солидной публикой. Посетители выпивали и расслаблялись, глядя, как на освещенной сцене извивалась вокруг хромированного металлического шеста спортивного вида танцовщица в кислотно-малиновом купальнике и с точно такими же малиновыми волосами. Милана невольно засмотрелась. Танец напомнил ей акробатический этюд, когда девушка с легкостью сделала на шесте продольный шпагат вверх ногами. Мужчины оценили пластику танцовщицы восхищенными возгласами.

Милана выбрала свободное место рядом со сценой — одна из множества камер видеонаблюдения была направлена как раз на этот столик — села и выложила перед собой стопку денег. Откуда-то из темноты зала возникла официантка. Милана сделала заказ. Официантка скрылась и быстро вернулась с широким бокалом на высокой ножке, посеребренным по краю крупными кристаллами соли. Милана расплатилась с официанткой, и та незаметно растворилась в полумраке зала. Милана опрокинула в рот содержимое бокала и выдохнула, словно решаясь на что-то отчаянное.

Выступление танцовщицы на сцене тем временем перешло с акробатического стрип-дэнса на откровенный стриптиз. Когда малиновый топ купальника был брошен в зал, Милана ловко поймала его, опередив нерасторопного армянина за соседним столиком, и поманила

— Мия?

Милана вздрогнула от неожиданности, услышав за спиной знакомый мужской голос с хрипотцой, и обернулась. На гладко выбритой голове невысокого, но крепко сбитого мужчины неопределенного возраста плясали отблески софитов. Его губы, как обычно, кривила самодовольная полуулыбка, а глаза скрывали непроницаемо черные стекла солнцезащитных очков. Белоснежная рубашка была на треть расстегнута, обнажая мускулистую грудь мужчины, а рукава были закатаны до локтей, открывая взору сплошные татуировки на жилистых предплечьях. Перед Миланой стоял Соломон Руй собственной персоной, владелец «Неона», король клубных вечеринок и заправила ночных развлечений.

— А, это ты. Привет, Сол.

Несмотря на черные стекла очков, полностью скрывающие глаза Соломона, Милана заметила, что тот с интересом разглядывает ее лицо.

— Мия, это действительно ты? Отпад! Тебя просто не узнать! Крутые линзы!

Милана не поняла, о каких линзах идет речь, однако комплимент Соломона ее приободрил. Сохраняя равнодушный тон, она ответила:

— В моей профессии всегда нужно быть на высоте. Рада была увидеться, Сол.

Милана послала Соломону воздушный поцелуй и отвернулась к танцовщице. «Сейчас он уйдет, — как молния, пронеслось в ее голове. — Уйдет, и все насмарку». Милана остро осознавала, что ей срочно нужно было что-то предпринять. Что-то сногсшибательное.

Наблюдая за Соломоном краем глаза, Милана совершила недопустимое действие. Она положила руку на бедро танцовщицы и запустила ладонь туда, где стринги переходят в узкую тесемку.

— Не догоняю, Мия, ты типа переключилась на фемин, что ли? — просипел Соломон из-за спины Миланы.

Милана вручила танцовщице пятитысячную купюру и жестом отпустила ее, после чего обернулась к Соломону:

— Ты еще здесь. Сама не знаю. Скучно мне, Сол, тоска зеленая заедает, — нужные слова сами собой приходили Милане на язык, она даже не успевала вполне осмысливать сказанное. — Да и надоели мне ваши вялые свистки, никакой от них отдачи. Раскрываешь, раскрываешь перед вами самые сокровенные глубины… души. А вы плюнете в нее через свой отросток — и на боковую.

Милана красноречиво опустила глаза в район паха Соломона. Соломон непроизвольно переступил с ноги на ногу. Милана вдруг догадалась, откуда его равнодушно надменная поза в отношении женщин. Кто бы мог подумать, что владелец стриптиз-клуба — импотент?!

— А душа просит чего-нибудь пламенного, проникновенного…

— Например?

— В стиле хард. Предлагай сам.

— Насильственная дефлорация.

— Изнасилование девственницы? А что? Я запросто могла бы это разыграть.

— Черт, я завелся. — Соломон поправил что-то в паху под тесными джинсами. — Пойдем ко мне в кабинет.

— Нет. Я хочу будто взаправду. Давай у меня дома, а?

— А ты где остановилась?

— Здесь неподалеку, у Центрального сквера.

— Тогда скорей в тачку, у меня уже колом стоит.

Поспешный уход владельца клуба и узнаваемой фотомодели вызвал у посетителей больший интерес, чем выступление стриптизерши на сцене.

Черный «Гелендваген» с крутыми номерами, угнанный в Геленджике, как сумасшедший, промчался по расцвеченному огнями витрин и рекламных вывесок ночному центру Краснодара, превышая допустимую скорость и нарушая дорожную разметку. За недолгое время пути Милана с Соломоном успели обсудить некоторые детали будущего «изнасилования» и прямо с порога принялись разыгрывать свою странную секс-игру.

Когда они ввалились в спальню и Соломон грубо повалил Милану на кровать, в потайной видеокамере сработал инфракрасный датчик движении. Запись началась. Милана стенала, молила, вырывалась и отбивалась от неистового Соломона… но все же безвольно сдалась. Второй раз в жизни Милана по-настоящему стыдливо отдавалась мужчине, ежесекундно чувствуя присутствие другого — Маммона — и ощущая на своей коже его леденящий взгляд.

В глубине темного коридора действительно что-то поблескивало. То ли это была хромированная фурнитура на входной двери, то ли вожделенно блестели чьи-то прозрачные глаза, не разобрать.

Глава 9

Яркий луч солнечного света позолотил край постели сквозь неплотно зашторенное окно. Приходя в себя после пробуждения, Милана приподнялась на локте и прислушалась. Где-то в глубине квартиры совершенно отчетливо слышались жалобные женские мольбы и стоны, чередуемые с грубыми мужскими выкриками. Милана с ужасом узнала голос Соломона и свой собственный. Щурясь от солнечного света, она оглядела распластавшегося рядом с ней Соломона. Тот крепко спал и лишь изредка посапывал.

Стараясь не разбудить Соломона, Милана поднялась со скрипящей кровати, накинула первую попавшуюся под руку шмотку, ею оказалась белая рубашка, и вышла в коридор. Звуки раздавались с кухни, и Милана пошла на звук. Яркий свет от окна на противоположной стене ослепил Милану. Сквозь прищуренные веки она увидела Маммона, сидящего за кухонным столом в ореоле солнечного света. Перед ним стоял ее открытый ноутбук с подключенной видеокамерой-домиком. Маммон смотрел ночное «изнасилование».

Милана подошла ближе и склонилась над ноутбуком. Инсценированное изнасилование на видео выглядело настолько реалистичным, что Милане стало не по себе. Ни дай Бог, подумалось ей, если это видео попадет в открытый доступ. Вдруг до нее дошло, что ролик и так уже размещен на видео-площадке в Интернете.

Милана почувствовала сильное головокружение. Ослабевшие ноги подкосились, и она, чуть было не упав, навалилась руками на стол:

— Зачем ты это сделал?

— На то была воля твоя, чтобы весь Интернет зарозовел от твоего нагого тела. Не твои ли это слова? Отныне твое пожелание осуществлено. Посмотри сама, сколько просмотров, репостов и лайков собрало это видео. — Маммон развернул ноутбук к Милане. — Истинно говорю тебе, не минуют и сутки, как этот ролик, словно вирус, распространится по всей сети.

— Господи, только не это…

— Не стенай, блудница. Лучше воззрись сюда.

Маммон неуклюже переместил курсор и кликнул по соседней вкладке браузера:

— Какой-то щедрый господин под ником Роман перечислил на твою банковскую карту сумму с шестью нолями и просит у тебя еще более похабного видео, обещая вдвое большую награду за старания твои.

Милана заинтересованно забегала глазами по монитору:

— И правда! Ничего себе! Вау!

Маммон поднялся с табурета и уступил его Милане. Она села, а он направился в коридор. Милана на минуту оторвалась от монитора и подняла на Маммона холодные бледно-серые глаза с резко выделяющимися черными точками зрачков.

— А кстати, что произошло с моими глазами? — окликнула она его. — Они всю жизнь были темно-карими, как у отца с матерью, а теперь вдруг стали светлыми, как у рыбы на привозе.

Маммон на минуту задержался в дверях:

— Дьявол завладел твоей

— А, а то я думала, авитаминоз. Ну и ладно, так мне даже больше идет.

— Прежде чем я уйду, ответь мне, где живет тот господин, что спит сейчас в твоей постели?

— А, Руй. На Зеленом острове. Солнечная улица. Номера дома, правда, не помню, но где-то в конце. Знаю только, что его дом находится по соседству с домом…

— Благодарю, я найду.

Маммон вышел из кухни. Милана услышала, как хлопнула входная дверь, однако она не придала этому никакого значения, увлеченно читая поступающие комментарии и коротко отвечая на некоторые из них.

Из спальни послышался неразборчивый мужской голос. Было слышно, как заскрипела кровать, открылась и закрылась дверь, после чего на кухню вошел похмельный Соломон. Щурясь от слепящего солнца, льющегося из окна, он остановился в дверях. Он был в одних трусах. Его накачанное тело было как с картинки, однако торс уродовали длинные пунцовые борозды, оставленные ногтями Миланы прошлой ночью во время ее «изнасилования».

— Ну че так громыхать в такую рань? — недовольно проворчал Соломон. — Я же всю ночь не спал. Кто это был?

— Это Маммон ушел, — туманно ответила Милана, не отрываясь от ноутбука.

Соломон насторожился, расслышав подозрительно знакомые оргазмические стоны, мужские и женские. Привлеченный столь странными звуками, он подошел к Милане и заинтересованно заглянул в ноутбук:

— Что за хрень ты тут смотришь? — Его лицо вдруг вытянулось. — Это в Интернете?

— Угу. Зацени, сколько просмотров.

— Мать твою, Мия, что ты натворила?!

Милана подняла на Соломона свои холодные, словно стеклянные, светло-серые глаза. Ее лицо лучилось от довольной улыбки:

— Круто, правда?

Соломон заглянул ей в глаза. В ярком солнечном свете от окна он вдруг разглядел нечто такое, что поразило его и одновременно напугало до чертиков. Прозрачные и неподвижные глаза Миланы в лучах солнца отражали холодные отблески, словно были сделаны из стекла.

— Так это не линзы. Кто ты?

— Я человече, — произнесла Милана заупокойным голосом, копируя интонацию Маммона, и звонко рассмеялась.

— Господи, да она же безумная.

Пораженный неожиданным открытием, Соломон схватился за голову:

— Нет, это сон. Это бред. Этого просто не может быть. Надо просто очнуться, очухаться.

Стоны и скрипы, безостановочно несшиеся из ноутбука, перешли в кульминацию.

— Сол, посмотри, посмотри вот здесь, как ты неистово усердствуешь.

— Выключи это немедленно!

— Давай повторим это, жеребец. У меня уже течет…

— Заткнись!

Соломон заметался по кухне, как горилла по клетке в зоопарке. Желая выпустить пар, он схватил табурет и грохнул им о дверной косяк:

— Фак!

Табурет затрещал, но остался цел, и Соломон со злостью ударил им о косяк еще несколько раз:

— Фак! Фак! Фак!

Табурет разлетелся на части. Соломон отбросил в угол табуретную ножку. Из-за стены послышался недовольный стук соседей.

— Да пошли вы все на хер! — завопил Соломон в стену. — Вас мне еще не хватало!

— Ну давай повторим это, Сол. Я же вижу, у тебя уже стоит.

— К черту отсюда.

Соломон грубо сорвал накинутую на плечи Миланы рубашку:

— Дай мне ее сюда. Это моя рубашка.

Натягивая рубашку, Соломон поспешно покинул кухню:

— Это бред. Это бред. Это факин бред…

От грохота входной двери сотряслись стены. Милана не обратила на это внимания. Она даже не заметила ухода Руя. Обнаженная, сидя на табурете в пустой кухне перед ноутбуком, она с упоением читала восторженные комментарии под своим откровенным видео, которые множились лавинообразно, и мысленно подсчитывала донаты, безостановочно поступающие на ее банковский счет, будто из рога изобилия. Милана наслаждалась своим триумфом. Сбылась ее мечта — она стала по-настоящему мегазвездой Интернета.

— Так вот какой должна быть настоящая жизнь, — почти беззвучно шевелились ее пухлые губы.

Часть 2

Награда прелюбодею

Глава 10

Забившись на заднее сидение такси, беззвучно матерясь последними словами и странно гримасничая, Соломон Руй ехал от Миланы к себе домой на Зеленый остров. Он с горечью осознавал, что вся его привычная, вполне комфортная и респектабельная жизнь в одночасье перевернулась с ног на голову. Семья, бизнес, авторитет — отныне все летело в тартарары. Дай Бог, еще не лишиться свободы. И все из-за одной-единственной неосторожной выходки, совершенной под воздействием мимолетного порыва, низменного импульса.

Был ли Соломон Руй фаталистом, усматривающим во всех происходящих событиях установленную злым роком предопределенность, или же случившееся представлялось ему чем-то случайным, вроде злой иронии судьбы, а может, он, подобно просветленному мудрецу, привык во всех своих злоключениях искать причину в себе самом — все это уже было совершенно неважно. Как лаконично говорили в подобных случаях латинские драматурги, акта эст фабула, что значит, представление окончено.

— Приехали, — голос таксиста вырвал Соломона из его тяжелых дум.

Он выудил из кармана джинсов смятую тысячную купюру и сунул ее таксисту в раскрытую ладонь:

— Держи, сдачи не надо.

— Благодарю.

Соломон вышел из машины, и такси укатило вверх по улице. Залитая косыми лучами солнца Солнечная улица была пустынной и тихой. В этот утренний час обитатели элитного поселка еще спали, а чужаки и вовсе не заезжали на этот укромный островок.

Соломон с подозрением покосился на припаркованный к обочине черный внедорожник «Рендж Ровер». Номера были ставропольскими, и Соломон не стал ломать себе голову по поводу появления здесь незнакомой машины. В конце концов, это же не к нему нагрянули родственники-друзья-знакомые из провинции. Стало быть, не о чем и заморачиваться.

Утратив интерес ко всему внешнему, Соломон с угрюмым видом прохрустел по серому речному гравию подъездной площадки перед современным двухэтажным особняком. Повозившись с замком, Соломон нецензурно выругался. Дверь была не просто заперта, а изнутри в замок был вставлен ключ.

Неожиданно в замке дважды щелкнуло, и дверь распахнулась. Соломона встретила ледяным взглядом молодая, но крайне непривлекательная женщина. Ее внешность портили светло-рыжие волосы, жидкие и засаленные, скрученные в дульку на макушке. А излишнюю полноту, распределившуюся в самых неподходящих для этого местах, не мог скрыть даже банный халат, надетый поверх атласного пеньюара от кутюр. Кроме того, грубые черты лица и крупный нос не давали ни малейшего повода усомниться в том, что жениться на подобной несимпатичной особе или завести с ней интимные отношения можно было только по холодному расчету, но никак не по горячей любви… если ты, конечно, не извращенец.

Соломон натянуто улыбнулся женщине:

— О, Софа, приветик. А что это ты в такую рань на ногах, а не в постельке?

— Да вот жду возвращения домой своего горячо любимого Солика.

— Какая же ты все-таки у меня умница.

Соломон чмокнул жену в щеку. От души у него

— Прости, пришлось задержаться в офисе. Ты прикинь, одна дрянь выложила в сеть порно видос якобы с моим участием. Пока разруливал тему, ночь и пролетела.

— Чего-чего?

— Но это фейк, даже не о чем говорить.

— Не держи меня за дуру! Достало уже твое бесконечное вранье!

— Чш-ш, тише! — шикнул Соломон. — Детей разбудишь! У Аглаши сегодня прослушивания.

— Не заговаривай мне зубы! Почему на телефон не отвечал?

— Софа, ну это уже становится смешным. Я бизнесмен. Не отвечал, значит, не мог.

Софа вдруг всхлипнула и разрыдалась, спрятав лицо в ладони:

— Я всю ночь глаз не сомкнула… А ты… Я знаю, ты собрался бросить меня…

Соломон привлек жену и погладил по спине:

— И как только тебе пришло такое в голову?

Софа резко отстранила Соломона:

— А вот так и пришло! Вчера во сколько вернулся? Под утро! А позавчера? А позапозавчера? Тоже на работе задержался?

— Спасибо, заметила, наконец, что я работаю, как раб на галерах! Между прочим, это на мои деньги ты меняешь тачки, как перчатки, да лечишь нервы по Сингапурам и Доминиканам! Или, может, это я, бесчувственный содержанец, не замечаю, как моя разнесчастная женушка тайком от меня устроилась на работу, чтобы горбатиться на ней от рассвета до заката? А?

— А может, ты просто забыл, что открыл свой развратный притон благодаря блату моего отца? Голодранец приблудный!

Соломон в бессильной ярости потряс пальцем перед лицом жены:

— Так и знай, Софья, достанешь ты меня однажды. Так и знай.

Он прошел мимо Софы в просторное фойе.

Софа догнала его уже в коридоре:

— А в чем я виновата? Почему я должна страдать? Я лишь хочу почувствовать твою заботу, раз ни на что другое неспособен!

Соломон резко развернулся:

— Так, ни слова об этом! Оставь меня в покое! У меня был трудный день… и бессонная ночь. А сегодня, возможно, будет и того хуже.

С этими словами Соломон скрылся за дверью ванной комнаты и повернул задвижку на ручке.

— Слава Богу, пронесло, — облегченно выдохнул он.

Соломон до предела отвинтил оба крана на смесителе душа. Шум льющейся воды отчасти заглушил женские всхлипывания за дверью. Скинув с себя одежду и оставшись нагим, он оглядел себя в зеркале. Шея, плечи, грудь, руки, спина… короче, весь торс был исполосован пунцовыми бороздами, оставшимися от ногтей Миланы. Лишь татуировки на предплечьях скрывали эти жуткие отметины. Соломон потрогал на груди одну из ссадин, самую припухшую, и поморщился от боли. В его воображении вдруг сама собой всплыла живая картина вчерашнего «изнасилования».

Задержав взгляд в районе паха, Соломон оскалился. Ему было от чего радоваться. Ведь он действительно был импотентом, и за холодностью и неприступностью попросту скрывал свой постыдный для мужчины недуг. И тут вдруг к нему вернулась самая главная для мужчины способность — влечение к женщине. Вернулась в полном объеме. Нет, даже в большем, чем когда бы то ни было!

— Ну здорова, зверюга!

Продолжая странно скалиться, Соломон потрогал воду и залез под душ. Душевая кабинка быстро наполнилась паром, и стекла запотели, превратив очертания мужского силуэта в размытое розовое пятно.

Окутанный клубами пара, Соломон вылез из душевой кабинки разомлевшим и счастливым. Он бережно промокнул махровым полотенцем свое израненное тело. После водных процедур он почувствовал себя намного лучше. Бодрость вернулась в тело, а голова прояснилась. Он подошел к зеркалу. Тщательно побрившись над раковиной, почистив зубы, подушившись одеколоном, он припудрил уродливые ссадины косметической присыпкой жены. Глядя на себя в зеркало, Соломон мысленно отметил, что вновь вернул себе тот неповторимый лоск, отличающий успешного человека от жалкого неудачника.

Он подмигнул своему отражению в зеркале:

— Я — супер!

Снаружи было тихо, но это вовсе не свидетельствовало о том, что за дверью не притаилась истеричная Софа. Соломон решил не искушать судьбу, меняя одежду в спальне. Он лишь выбрал на бельевой этажерке чистые плавки и носки, а облачился в свои вчерашние шмотки. Соломон приоткрыл дверь и выглянул наружу. Коридор был пуст.

Соломон уже подходил к входной двери, когда за его спиной раздался ледяной голос жены:

— Так как, говоришь, это называется?

— Опять все сначала, — простонал Соломон. — Ну что это за жизнь…

Он обернулся. Софа стояла в арочном дверном проеме кухни. В руке у нее был айфон, и она демонстрировала на экране какое-то видео. Соломон похолодел, узнав на видео обнаженные тела — его и Миланы.

— Слушай, клянусь, это смонтировано нейросетью. Ты же прекрасно знаешь, что у меня не стоит.

— Ты все это время бесстыже лгал мне.

— Софа, но я…

— Подлец — вот ты кто!

— Но, Соф…

— Выметайся отсюда!

— Да дай же мне сказать!

— Вон из моего дома!

— Что-о-о? Твоего дома? Это мой дом, я его построил на собственные бабосы!

— Зато оформлен он на меня. А участок получил мой папа. Ну а ты можешь катиться обратно в свой занюханный Армавир.

— Заткнись! Заткнись, сука!

Софа испуганно вжалась в стену и замолчала.

Лицо Соломона стало багровым от гнева:

— Знала бы ты только, как ты меня достала! Как же долго я терпел… терпел и ждал, что однажды проснусь, а рядом не будешь храпеть и пердеть ты! Это из-за тебя я стал импотентом! Ну так вот, с меня довольно!

Соломон развернулся и был таков.

— Будь ты проклят! — бросила ему вслед Софа. — Изменник! Чтоб ты сдох!

Входная дверь громко захлопнулась. Софа безвольно рухнула на колени прямо на холодный кафельный пол, закрыла лицо руками и горестно зарыдала.

Соломон, облокотившись спиной о дверь, облегченно выдохнул:

— Черт, как же давно я мечтал сказать эти слова.

Он спустился с крыльца и направился к придомовому гаражу, но отчего-то замер перед рулонными воротами. Какое-то странное чувство заставило его созерцательно оглядеться вокруг себя. Все было как всегда, однако, казалось, какая-то особенная безмятежность царила сегодня в природе. И эта необыкновенная природная безмятежность не могла не передаться измученному ночным происшествием и нервотрепкой с истеричной женой Соломону.

Нынешнее утро действительно выдалось на редкость погожим. На чистом лазоревом небе не было ни малейшего облачка. В неподвижном воздухе буквально звенела небывалая тишина. Ни один листок не шелохнулся на раскидистом кусте цветущей сирени. Весенняя природа так и дышала пробуждающейся жизнью. Стремление к жизни проявлялось буквально в каждом соцветии, в

Очарование исчезло так же внезапно, как и пришло. Соломон достал из кармана ключ от машины и пикнул кнопкой на брелке. Зажужжал моторчик, и роллета поползла вверх. В темном гараже блистал безупречно чистый и фантастически красивый темно-синий кабриолет Мерседес-Майбах. Соломон сел в кожаное кресло автомобиля и повернул ключ в замке зажигания. Мощный шестилитровый двигатель приятно заурчал, лаская слух Соломона.

Майбах выкатился из гаража, и роллета автоматически опустилась. Соломон напоследок окинул долгим взглядом свой дом. В окне верхнего этажа колыхнулась тюлевая занавеска. Сквозь тюль просматривалось лицо, отталкивающее и неприятное, словно принадлежащее не пожилой женщине, а призраку замка «Моррисвилль».

Неприязненно скривившись, Соломон отвернулся:

— Проклятые ведьмы.

Он наугад достал из бардачка первые попавшиеся под руку солнцезащитные очки, которых там было с дюжину, надел их и включил музыку. Пронзительно взвыли электрогитары. Соломон прибавил звук до максимума и ударил по газам. Пробуксовав на гравии, Майбах юзом съехал на проезжую часть и с ревом понесся по пустынной Солнечной улице.

Глава 11

За окном вверх по улице с ревом промчался синий кабриолет. Задернув тюлевую занавеску, от окна отошла чрезмерно располневшая женщина с одутловатым лицом, обрамленным короткими медно-рыжими кудрями. Она была еще не настолько стара, чтобы расхаживать в домашнем халате, но уже далеко немолода, чтобы щеголять в откровенном кружевном пеньюаре. И тем не менее на ней было надето и то, и другое.

— Все, ушел. Вы были правы.

Она смотрела куда-то вглубь комнаты. Солнечный свет от окна падал на ее отечное лицо, отчего было видно, что ее глаза имели бледно-серый, почти прозрачный цвет радужки и отсвечивали холодным блеском, словно были не живые, а отлиты из стекла.

— Так вы говорите, что он все-таки оставил за собой возможность доступа к нашему банковскому счету?

В глубине комнаты, в самом темном углу, восседал в комфортабельном кожаном кресле Маммон. В полутьме лишь блестели его неподвижные, прозрачные глаза да россыпь страз на спортивном костюме. Он не спешил с ответом. В тишине было слышно, как откуда-то снизу доносится горестный женский плачь.

— А ты поставь себя на его место, — уклонился от прямого ответа Маммон. — Разве доверила бы ты все свои денежные средства кому-то другому, пускай даже это член семьи?

— Конечно, нет! Но вдруг материн заговор все же не имеет магической силы?

— Истинно говорю, по вере твоей да воздастся тебе, ворожея.

— Ну тогда я пойду?

— Ступай. И поторопись, ибо время не ждет. Руй может в любой момент лишить вас всего имущества, по праву принадлежащего тебе с дочерью, а также ее отпрыскам.

Грузная женщина торопливо вышла из спальни, оставив Маммона в одиночестве таращить свои неподвижные, словно остекленевшие глаза в пустое пространство перед собой. Опираясь на массивные деревянные поручни, она неуклюже спустилась по широкой лестнице в фойе. В дверях кухни, согнувшись на кафельном полу, рыдала Софа.

Грузная женщина нависла над ней, как грозовая туча:

— Что, ушел? Дождалась? А ведь я предупреждала!

Софа подняла на нее заплаканное лицо:

— Мама, ты разве не видишь, что мне сейчас не до тебя?!

— Чш-ш, не ори! Детей разбудишь!

— Да пропади они пропадом! Всю жизнь на них положила! Могла бы певицей стать.

— Софья, прекрати истерику, так ты горю не поможешь!

Софа отерла ладонями мокрое от слез, раскрасневшееся лицо и вгляделась в лицо матери. Точнее в ее глаза, которые теперь стали бледно-серыми, к тому же неподвижными и отливающими холодным блеском, словно стеклянные протезы.

— Мам, но что с твоими глазами?

— Как же, вечно мать-пьяница с красными глазами у нее всему виной. Между прочим, это ты сама во всем виновата.

— В чем же это я виновата? Может, в том, что взвалила на себя дом, семью, детей?

— Именно! Я тебя ни раз предупреждала, пока ты растрачиваешь себя на кухне, какая-нибудь предприимчивая вертихвостка уведет у тебя мужа. И ладно, был бы настоящий мужик, мачо, а то негораздок. Так и того упустила…

— Мама! Это вместо сочувствия?

— …И теперь он спустит все наши деньги на своих сиськотрясок, прости господи, язык мой грешный.

Софа вскочила на ноги:

— Ну хватит уже!

— Вот именно, хватит! Хватит ныть и жаловаться на судьбу! Надо решать проблему. Во-первых, нельзя допустить, чтобы наши деньги достались ему. Они по праву принадлежат нам, то есть тебе и деткам. А теперь расскажи, что между вами произошло?

— Ничего особенного. Я его выгнала.

— Это правда? Но зачем ты это сделала?

Софа достала из кармана халата айфон, включила его и протянула матери:

— Вот, полюбуйся сама.

Немолодая женщина взяла телефон, из динамика которого неслись неприличные стоны и рыки, и с любопытством уставилась на экран:

— Ничего себе… Выходит, корень подкопытника не ослабил его потенцию, и он все время нагло врал тебе…

— Угу.

— Нет, ну надо же, как усердствует! Ох, ты только погляди на его…

— Мама!

Софа выхватила из рук матери айфон и выключила его:

— Ну что, убедилась?

— Но как он это объяснил?

— Наврал, как обычно. Сказал, что это нейросеть.

— Как же, нейросеть. А кто та жопастая девка, знаешь ее?

— Да. Это Мия Мега, фотомодель, а по совместительству проститутка из Кабардинки.

Грузная женщина заходила по прихожей взад-вперед, задумчиво бормоча себе под нос:

— Прекрасно. Замечательно. Черт, как же удачно все складывается. Значит, в полиции решат, что он был убит из мести, а на нас никогда не подумают.

Услышав страшные слова, Софа вздрогнула:

— Убит? Что ты такое говоришь?

— Нам придется сделать это. Пойми, Софа, более подходящего случая трудно даже представить. И не смотри на меня так!

— Но, мама, ведь это не он бросил меня, а я сама выгнала его!

— По этому поводу не переживай. Этот кобель все равно рано или поздно бросил бы тебя. Главное, что мы опередим его и не позволим оставить нас нищими, униженными и опозоренными. Его жертва обеспечит наше безбедное будущее, ну и будущее твоих детей, разумеется. Софья, послушай родную мать, я прожила долгую, полную трудностей и лишений жизнь и знаю, что лучше быть обеспеченной вдовой, чем брошенной дурой.

— Это понятно. Но как мы избавимся от трупа?

— Дурочка ты моя, насмотрелась тупой голивудщины. Нет, мы поступим умнее. А

Грузная женщина заковыляла вверх по лестнице, наваливаясь на скрипучие перила.

Глава 12

Софа заметно нервничала, меряя шагами спальню, когда на пороге появилась ее мать. В одной руке та держала распечатанную на принтере фотографию улыбающегося Соломона, а в другой у нее была невысокая, толстая свеча черного цвета, зажигалка и набор портняжных булавок в картонной упаковке.

Софа насмешливо ухмыльнулась:

— Мама, неужели ты всерьез веришь во всю эту чепуху?

Грузная женщина села на кровать:

— Ты многого не знаешь, Софья. Думаешь, этот жалкий проходимец, — она потрясла фотографией Соломона, — по своей воле женился на тебе? Неужели ты забыла, как он волочился за твоей двоюродной сестрой Розкой? Как не давал прохода Ираидке с Аидкой? Как таскался даже за страхолюдиной Зулькой…

— Но мама, причем здесь это?

— А притом! Думаешь, он по большой и пламенной любви выбрал для женитьбы именно тебя?

— Для меня это не секрет, мама. Я прекрасно понимаю, что он женился на мне ради папиных связей.

— Его связей? А кто, по-твоему, его самого сделал начальником отдела? Да если б не моя мать, этот мелкий кляузник так и остался бы на побегушках у Додоева. Небось не забыла, как с тем случился сердечный приступ?

— Ну?

— Так вот, это была моя мать, твоя бабка! А помнишь, как она вырвала клок волосёнок с башки твоего Руя в день вашей помолвки, сказав, что в них запутался паук?

— И что?

— А то! Ровно через три с половиной месяца вы поженились!

— Пф! Можно подумать! А если бы не я…

— Что — ты? Ты даже удержать мужика не смогла, которого тебе подали, готовенького, на блюде!

— Это все из-за тебя! Он просил, умолял выгнать тебя, но я не соглашалась. А мне он клялся здоровьем наших детей, что любит меня и никогда не оставит!

— А ты и поверила ему. Только отъявленный лжец и мерзавец клянется тем, что ему не принадлежит. Ведь дети-то не его.

— Откуда ты знаешь? То есть с чего ты взяла, что ему это известно?

— Я сама ему сказала. Ну и что? Пускай знает свое место, чтоб нос не задирал.

— Мама! Но что же ты наделала?

— Ну, что сделано, то сделано. Вот поэтому-то и нужно опередить его, чтобы он не оставил нас, тебя с детками без денег. А сейчас садись рядом и не мельтеши перед глазами. Но сначала придвинь ближе тумбочку, а то у меня что-то радикулит снова ноет. Видно, на полнолуние.

Софа придвинула прикроватную тумбочку ближе к матери и села на кровать рядом с ней.

Грузная женщина принялась раскладывать на тумбочке магические предметы, бормоча под нос:

— Как там она все это делала… Свеча… Иглы… Что за чем следует… А, к черту, главное — правильно произнести заговор. Маммон сказал, что это непременно сработает, была бы вера.

Она высыпала перед собой с дюжину булавок с круглыми головками, подожгла зажигалкой свечу, а фотографию взяла в руки, после чего обратилась к безмолвствующей Софе:

— Так, вроде все готово. А теперь я буду произносить материн заговор, а ты повторяй его за мной. Но помни, как сказал Маммон, важно, чтобы слова как бы исходили от тебя самой, по твоей собственной воле. Уяснила?

Софа кивнула:

— Угу. А кто такой Маммон?

— Не знаю, какой-то конкурент Соломона, что ли. Но он говорит истину. Ну ладно, с Богом.

Грузная женщина выбрала на тумбочке одну из булавок, поднесла ее острым концом к пламени свечи и монотонным голосом заговорила:

— Будь ты проклят, Соломон Руй…

— Будь ты проклят, Соломон Руй, — стала повторять за ней Софа.

— Софа! Не за мной повторяй, а вместе со мной! Что тут неясного?

— Но ты же сама сказала, повторяй за мной.

— Ладно, давай еще раз все сначала. Будь ты проклят, Соломон Руй. Проклят во веки веков…

— Будь ты проклят, Соломон Руй. Проклят на веки…

Грузная женщина испепелила дочь взглядом:

— Что же ты все время мне вредишь? Это же магический заговор, его нельзя нарушать. Давай еще раз, но только будь внимательней. Ну же, соберись! Итак. Будь ты проклят, Соломон Руй…

— Будь ты проклят, Соломон Руй…

— …Проклят во веки веков…

— …Проклят во веки веков…

— …Пусть онемеют уста твои…

— …Пусть онемеют уста твои…

С этими словами грузная женщина отняла от пламени свечи раскаленную докрасна булавку, занесла ее над фотографией Соломона и проколола рот. Оставив булавку в фотографии, она взяла новую и провела ею над огнем свечи:

— Да пусть ослепнут глаза твои. Сперва окулюс декстер[12].

Грузная женщина воткнула вторую булавку в правый глаз на фото и взяла с тумбочки очередную булавку. Прокаливая ее в пламени черной свечи, она продолжала:

— А затем окулюс… Эм-м… Левикус окулюс.

Так и не вспомнив латинского названия, она пронзила второй глаз, взяла новую булавку и поднесла ее к разгоревшемуся пламени свечи. Булавка быстро раскалилась докрасна. Обжигая пальцы, грузная женщина занесла ее над фотографией Соломона и воскликнула:

— Сдохни, похотливая тварь!

Она вонзила булавку точно в лоб Соломону, и тут же завопила:

— А-а-а…

— Мама, что случилось?

— А ты разве сама не видишь?

Софа вдруг поняла, что фотография не падает с руки матери, несмотря на то, что та отчаянно пытается ее стряхнуть — фотография была пришпилена к пальцу булавкой. Она насквозь прошила первую фалангу среднего пальца, и ее почерневшее острие выглядывало рядом с ногтем. Софа поймала руку матери за запястье и выдернула булавку. Из поврежденного сосуда брызнула кровь.

— Господи, сколько крови-то, — пробормотала Софа. — Мам, сожми палец. Сожми же его!

Грузная женщина посмотрела на свою окровавленную руку и закатила глаза к потолку:

— Ой, в висках стучит… Как бой похоронных литавров…

Софа уложила мать на спину и подложила ей под голову подушку:

— Мам, приляг, приляг. Вот так.

— Не хватает воздуха… Меркнет в глазах…

— Сейчас, мам, сейчас померим давление.

Софа выбежала из спальни и буквально в ту же минуту вернулась с электронным тонометром в руках. Грузная женщина, держась за сердце, часто и хрипло дышала. Ее лицо было бледнее савана. Софа умело закатала рукав ее халата, надела на руку манжету и накачала воздух. Прозвучал звуковой сигнал. Показатели на экране тонометра зашкаливали.

— Двести десять на сто пять, — пробормотала Софа. — Господи, что же делать? Мам, где твои таблетки?

Грузная женщина сделала неопределенный жест рукой и едва слышно прошелестела бескровными губами:

— Там… Нет, вызывай скорую… Заупокойные голоса… А-ах… — истратив остаток сил, она захрипела, и ее прозрачные глаза закатились,

— Ма-а-ама-а! Не-е-ет!

Софа суетливо заметалась по спальне в поисках своего айфона, который все это время оттягивал карман ее халата.

Глава 13

Покинув семейный очаг, Соломон Руй, казалось бы, избрал тяжкую стезю изгоя, полную скитаний и лишений. Впрочем, у него имелось и другое пристанище, где бы он мог преклонить голову и где ему всегда были рады.

Предусмотрительно оставив свой узнаваемый Майбах на заднем дворе ночного клуба «Неон», Соломон, озираясь по сторонам, вошел в здание через черный вход. Темный, узкий коридор вывел его к хорошо освещенному помещению, оборудованному под современную кухню. За одним из разделочных столов увлеченно орудовал топориком бородатый повар. Он играючи разделывал бараньи ребра на порции, попыхивая подозрительно длинной и помятой папиросой.

Услышав звуки шагов в коридоре, повар поднял голову и встретил Соломона восторженным возгласом:

— О, Сол! — Он не смог скрыть эмоций, и его губы растянула улыбка. — Ну ты красава! Мужик! Круто ты отодрал эту толстозадую Ми-Ми! Всадил ей перец по самые помидоры!

— Не понимаю, — невразумительно промямлил Соломон. — Я только что из дома. Провел прекрасную ночь в кругу семьи.

— Да? Тогда загляни в Интернет, там тебя ждет нечто.

— Максуд, ты бы включил вытяжку, а то нашмалял, не продохнуть.

Соломон поспешно прошел мимо кухни и скрылся за углом. Над его головой гулко загудела вентиляционная шахта. Огибая кухню темным коридором, Соломон вышел к танцполу. Гул вытяжки сюда не доносился. Его сменил монотонный гул пылесоса. Одинокая уборщица наводила порядок в неосвещенном зале. Соломон торопливо пошел мимо бара, опасливо вглядываясь сквозь черные стекла очков в мерцание стекла и зеркал. Он не заметил выдвинутого табурета у себя на пути и споткнулся о его ножку. Растянувшись на полу, Соломон матерно выругался.

На голос босса из-за стойки вынырнула девичья головка.

— О, Сол? — удивленно воскликнула барменша, увидев его на полу. — А я думала, ты уже в Израиле.

Соломон поднялся и с невозмутимым видом поправил съехавшие на нос солнцезащитные очки:

— С чего бы это?

— Ну как? Ты же Мегу изнасиловал. Походу, менты уже должны быть на ушах…

— Так, Блейк, хватит об этом! Я понятия не имею, о чем ты трешь. Я был дома со своей семьей. А все то, о чем ты сейчас говорила, липа, созданная нейросетью. Ясно?

— Как скажешь, Сол.

Соломон уже не слушал, что ему ответила барменша. Он быстро шел к занавешенному синей портьерой проему в стене. Ему вдруг остро захотелось поскорее уединиться в своем зеркальном кабинете, напиться до бесчувствия и забыться в беспамятстве.

Словно в насмешку, в безлюдном синем коридоре перед ним распахнулась дверь с табличкой: «Вход строго для сотрудников». Из прокуренного помещения с множеством зеркал на стенах вышли две высокорослые и фигуристые девушки-танцовщицы. Близняшки хоть и были одеты в повседневные майки и джинсы, а их лица были без яркого сценического макияжа, но все равно выглядели они эффектно. У обеих девушек были похожие блестящие платиновые волосы, собранные в хвосты по бокам головы, васильковые глаза, и обе улыбались одинаковыми белозубыми улыбками.

Увидев Соломона, девушки молчаливо переглянулись, и одна из них несмело спросила:

— Сол, Ми-Ми хоть жива?

Соломон остановил ее нетерпеливым жестом:

— Соня, Ева, я даже слышать об этом ничего не хочу. Это подстава, крутая подстава. Ладно? Девочки, пойдемте лучше выпьем, а то у меня сейчас чердак съедет.

Низкорослый Соломон взял за талии двух статных девушек, и они все втроем пошли вглубь коридора к самой дальней двери.

Глава 14

Зеркальные стены создавали в замкнутом помещении ощущение бесконечности пространства, а в приглушенном матовом свете, исходящем от узорчатого зеркального потолка, поблескивали лишь два кожаных черных дивана, на которых расположились Соломон с девушками, да стеклянный столик, стоящий между ними. Соломон заказал повару Максуду блюдо ребрышек барбекю, а в баре — несколько бутылок виски и упаковку минеральной воды. Лишь только заказ был выполнен, невеселая пьянка началась.

Соломон разбавлял виски минералкой. Благодаря меняющемуся соотношению компонентов коктейля он не дурел и не вырубался от спиртного, при этом поддерживая градус на нужной высоте. Две девушки-танцовщицы, Соня и Ева, как могли, составляли ему компанию.

Оставаясь подшофе, но в более-менее здравом уме, Соломон вот уже битый час доставал наклюкавшихся по неопытности близняшек бесконечными оправданиями и просьбами «в случае чего» покрыть его перед законом.

— Сол, ты уже достал морочить нам голову, — произнесла заплетающимся языком Соня. — Светка лично видела, как ты побазарил с Ми-Ми, после чего уволок ее из клуба.

— Признайся хоть нам, — подхватила Ева, — что изнасиловал Ми-Ми, а потом, обделавшись от страха, придушил ее, а тело зарыл на пустыре за карьерами.

— Или утопил в водохранилище.

— Ведь и так все ясно. Что тут выкручиваться? Правда, Сонь?

Соня сфокусировала на Соломоне пьяные глаза:

— Я и подумать не могла, что ты такое животное.

Соломон влил в глотку сразу половину бокала и, утерев рот, сдался:

— Ладно, хрен с вами. Сколько вы хотите? Триста тридцать? Каждой?

Девушки переглянулись:

— Ев, он держит нас за идиоток.

— Угу. Где твой телефон, Сонь? Набери-ка сто два.

Соломон подскочил с дивана и завопил, брызжа слюной:

— Да пошли вы на хер! Чего вам вообще от меня надо?

Девушки с нежностью усадили пунцового Соломона на диван, а сами расселись по обе стороны от него.

— Солик, ну мы же не дуры, чтобы тупо шантажировать тебя, — ласковым голосом сказала Ева, поглаживая его по лысине.

— Да, Солик, отныне мы твои самые близкие и верные друзья, — вторила сестре Соня, гладя его по плечу.

— Точнее подруги.

— Точнее компаньонки. Ведь мы с сестрой провели вместе с тобой всю прошлую ночь здесь, в офисе, занимаясь бухгалтерией клуба.

— Угу, ту самую злополучную ночь, когда ты слетел с катушек и жестоко изнасиловал Мию Мегу…

— Перестаньте, — плаксиво взмолился Соломон.

Девушки рассмеялись.

Стук в дверь напугал всех троих. Соломон напряженно замер, глядя на дверь. Стук повторился.

— Чш-ш, тихо! — шикнул Соломон девушкам. — Не будем открывать, как будто нас здесь нет.

Стук повторился вновь, на этот раз сильнее и настойчивее.

— Сол! — раздался из-за двери зычный голос вышибалы Рустама. — Сол, не бойся, это не менты. Тут к тебе какой-то странный тип.

— Кто он такой? — выкрикнул Соломон.

— Он говорит, что знакомый Мии.

— Чего-чего?

— Говорит, что знакомый Мии Меги! — повысив голос, повторил Рустам. — Хочешь, я переломаю ему ребра и вышвырну отсюда?

— Нет-нет, — поразмыслив, ответил Соломон. — Пусть войдет.

Дверная ручка несколько раз дернулась.

— Сол, — вновь раздался из-за двери голос Рустама, — дверь заперта. Хочешь, я ее вышибу?

— Нет,

Соломон отомкнул запертую дверь, приоткрыл ее на треть и опасливо выглянул наружу одним глазом. В коридоре были двое — вышибала Рустам и незнакомый мужчина в темно-бордовом спортивном костюме, украшенном россыпью блестящих страз. Незнакомец показался Соломону знакомым. Точнее его глаза, светло-серые, с темной окантовкой и черными колючими зрачками.

— Кто ты такой? — грубо спросил у него Соломон.

— Аз есмь человече. Но ты можешь обращаться ко мне по имени Маммон.

— Это Мия подослала тебя ко мне?

— Нет. Я пришел к тебе по собственной иннициативе.

Соломон напряженно соображал, теряясь в догадках. Мия вряд ли бы решилась пойти на шантаж в одиночку. Скорее, она заручилась бы поддержкой подельника. Но раз он говорит, что действует по собственной инициативе, то Мия вполне могла быть лишь орудием в руках расчетливого манипулятора. Кто же он такой, этот хмырь в стразах? На мента не похож, на авторитета не тянет, а для рядового бандита слишком круто размахнулся. Интересно, сколько он заломит? Несмотря на опасения, Соломон был заинтригован.

Он открыл дверь шире и отступил на шаг назад, приглашая визитера внутрь:

— Ну проходи, человече.

Глава 15

Маммон вошел в зеркальную комнату, огляделся и остановил взгляд на притихших девушках. Те с опаской смотрели на странного посетителя с прозрачными и неподвижными глазами. Соломон закрыл дверь перед носом Рустама и вышел вперед. За все это время никто не проронил ни слова.

Соломон вдруг почувствовал укол ревности: Маммон с жадностью впился глазами в Еву и Соню. Он сел на диван между сестрами, театральным жестом прикрыл глаза ладонью, словно защищаясь от яркого солнца, и нараспев произнес:

— Уклоните очи ваши от меня, ибо они меня волнуют.

Ева с Соней с недоумением переглянулись.

— Пойдите же в объятия мои, — продолжал паясничать Соломон, — будем упиваться нежностями до утра, насладимся любовью.

— Сначала спальню твою надуши смирною, алоем и корицею, — ответила Соня.

— И коврами да разноцветными тканями египетскими убери постель твою, — подхватила Ева. — А мы пока пойдем припудрим носики.

Девушки поднялись с дивана и шаткой походкой направились к выходу. Маммоном даже не сдвинулся с места, чтобы пропустить их, и им пришлось обойти его с двух сторон. Сестры вышли в коридор, и дверь за ними захлопнулась. Проводив их глазами, Маммоном отвернулся и молча уставился на Соломона.

Соломон указал рукой на противоположный диван:

— Располагайся.

— Благодарю.

Маммон расположился на диване. Сохраняя молчание, Соломон поставил перед Маммоном чистый бокал и смешал в нем коктейль, после чего налил выпивку и себе.

Он поднял бокал и произнес крылатую фразу на латыни:

— Ин вино веритас![13]

Маммон одобрительно кивнул:

— Твое знание мертвого языка делает тебе честь. Однако опрометчиво рисоваться перед тем, для кого латынь является вторым языком после древнегреческого. Ведь если я отвечу тебе стомакхум ульцерис[14], ты вряд ли поймешь из моих слов, что у меня язва желудка?

Будто вспомнив о чем-то, Маммон достал из кармана блистер и, пошуршав им, выдавил одну таблетку на ладонь и отправил ее в рот.

— Сочувствую, — ответил Соломон. — Ну а я живу по-хайямовски. Сидя на берегу ручья, вином и каждым мгновением наслаждаюсь я с луноликой, не сожалея о минувшем и не заглядывая в грядущее. Да, и еще сверля мыслью жемчужины мудрости.

Кривясь то ли от горечи принятого лекарства, то ли от желудочных колик, то ли от нелепых слов Руя, Маммон проследил, как Соломон сделал большой глоток и смачно причмокнул от удовольствия.

— Положение твое плачевно, — заметил Маммон, — однако ты делаешь вид, будто ничего не происходит. Мне отрадно констатировать, что после всего случившегося ты не утратил веру в себя.

— Ты отказываешься выпить со мной, — прервал его Соломон, — ну а я не желаю продолжать с тобой этот беспонтовый разговор.

Маммон промолчал. Никто из мужчин больше не произнес ни слова, и повисла долгая пауза, во время которой оба разглядывали друг друга, Маммон в открытую, а Соломон сквозь черные стекла солнцезащитных очков.

Дверь открылась, и в кабинет вошли близняшки Ева и Соня. Соломон с Маммоном непроизвольно повернулись в их сторону. Выглядели девушки посвежевшими, а под их носиками действительно было припудрено чем-то белым. К тому же они успели переодеться в сценические наряды, и теперь на них были кислотно-желтые латексные бикини.

Ева помахала рукой Соломону и торжественно произнесла:

— Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь!

Она села на диванчик к Соломону и присосалась губами к его щеке.

Соня подсела к Маммону и не менее торжественно пропела:

— Подкрепи меня вином, освежи меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви!

Маммон промолчал, а Соломон рассмеялся:

— Все испытал я мудростью и нашел, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы…

Соломон вдруг помрачнел, словно вспомнив о чем-то неприятном. Освободившись от объятий Евы, он разлил по двум бокалам коктейль и раздал их девушкам.

Принимая из его рук бокал, Ева томно произнесла:

— Она протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено.

— Глубокая пропасть — уста блудницы, — мрачно заметил Соломон.

Себе он налил чистый, неразбавленный виски и с жадностью припал к бокалу. Допив до дна, он со звоном отставил на стеклянный столик пустой бокал и, утерев рот рукой, окинул взглядом полуобнаженное тело Евы.

— Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная Ева, твоею миловидностью, — заговорил Соломон пьяным голосом. Он провел рукой по изгибу ее бедра, по талии и выше. — Округление бедер твоих. Живот — круглая чаша. Этот стан твой похож на пальму. Влез бы я на тебя, ухватился бы за ветви твои, и груди твои были бы вместо кистей винограда.

Соломон вдруг с жадностью припал лицом к ложбинке между грудей Евы.

— Два сосца твои, — невнятно промычал он, — как у серной лани. Нет, у горной серны. Или лани? Мать твою, не помню…

Ева невольно простонала под неистовыми ласками Соломона.

Маммон безотрывно глядел на это разнузданное зрелище и безмолвствовал.

— Он чокнутый, — спокойно сообщила ему сидящая рядом с ним Соня, попивая свой коктейль. — Теперь он заставляет всех девочек читать этого, как его? А, вспомнила, Эксгибициониста.

— Екклесиаста, — поправил ее Маммон.

— Ну да, точно.

— В его речах вся мудрость мира! — оторвавшись от груди Евы, воскликнул заплетающимся языком Соломон.

Его солнцезащитные очки съехали набекрень. Прицелившись одним глазом, он приклеился ртом к губам девушки.

— Видал? — Соня кивнула подбородком в его сторону. — Развивает нас духовно. Говорит, что

— Калокагатию, — не задумываясь, подсказал Маммон.

— Да, ее самую.

Продолжая пристально наблюдать за странным поведением того, кто покинул свой дом, бросив жену с детьми, и был на волосок от тюрьмы, Маммон спросил у Сони безразличным голосом:

— И что еще вы читали?

— О, много чего, — оживилась Соня. — В прошлом месяце, например, это был Мао Цзедун.

— «Дао дэ цзин», дуреха! — не сдержался и исправил ее Соломон.

Соня равнодушно пожала плечами:

— Да какая разница. Все они, китаезы, на одно лицо.

Она приложилась к бокалу. Маммон ничего не ответил. Повисла неловкая пауза. С чавканьем жуя лица друг друга, Соломон с Евой продолжали изображать страсть.

Маммон нарушил молчание:

— Как видно, я напрасно пришел к нему сегодня.

Соня погрызла кончик розового ногтя, сплюнула в сторону и деловито заметила:

— Мудрость нашего глубоко уважаемого и горячо любимого Сола заключается в том, чтобы поменьше совать нос в чужие дела и не давать повода, чтобы совали носы в его дела. Он крайне деликатный человек. Просто ты сразу не просек этого. Не сердись на него.

Соня прильнула к Маммону, расстегнула молнию на его спортивной куртке и запустила пальцы в густые и черные волосы на его груди. Маммон никак не отреагировал на ее действия. Он так и продолжал пристально смотреть на Соломона, словно изучая его.

Соня обидчиво надула губы:

— Ну что ты такой скучный? Я что-то не то сказала?

Маммон повернулся к ней:

— Ты, видно, хорошо знаешь своего хозяина. Скажи, есть ли у него какое-либо сокровенное желание?

С этими словами Маммон достал из кармана куртки пачку пятитысячных купюр, послюнявив палец, вытянул из нее одну бумажку и предложил ее Соне.

Та привычным жестом взяла ее и, оттянув латексный топ, сунула между грудей.

— Ему мало «Неона», — ответила Соня. — Он хочет отгрохать новый клубешник, какого еще не видывали. Представь только, подземный боулинг на полторы сотни дорожек, пять уровней танцполов, бесчисленные бары, рестораны, стриптиз, приват-кабинеты. Да у него бы вся страна тусила, не говоря уже о побережье! Уже и проект готов, он и строителей подрядил, и в материалы вложился. Даже крутейшее название придумал — «Найториум»!

— Клянусь, прекрасная мечта, — одобрил Маммон.

— Да, но какой-то ничтожный чинуша из администрации тормозит весь его проект.

— А в чем причина отказа?

— Место, видите ли, выбрано в водоохранной зоне, вот он и не дает разрешения на строительство.

— Так что же Руй не подкупит его?

— Пытался, но тот не берет. Боится до дрожи в поджилках.

— Дивлюсь я порой, глядя на вас, людишек. Отчего не можете обернуть неблагоприятные обстоятельства себе во благо?

Соломон, слыша их разговор, оторвался от губ Евы и возмущенно вставил:

— О чем ты трешь?

Маммон перевел на него тяжелый взгляд:

— Об искусной блуднице, в тенеты которой попал ты, аки голубь лесной в силки охотника.

— Что-то я не догоняю твоих притчей, мужик? Ты можешь говорить яснее?

— Туп человек во хмелю. Сейчас отправляйся спать, а утром мы с тобой поговорим.

Маммон поднялся с дивана:

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если я останусь на ночь в твоем гостеприимном заведении?

— Буду рад видеть тебя своим гостем, — ответил Соломон и уронил голову на грудь.

Маммон оглядел притихших девушек:

— А есть ли у вас заветное желание, соблазнительные баядерки?

— Конечно, — ответила Соня и, кивком указав на Соломона, добавила: — Чем мы хуже него? Мы тоже хотим собственный ночной клуб.

— Так знайте, отныне все в воле вашей. Разделите со мною ложе, и я поведаю вам, как воплотить сей замысел в жизнь.

— С превеликим удовольствием, — ответила за двоих Соня и подмигнула сестре.

В обнимку с Соней и Евой Маммон вышел из зеркального кабинета, оставив храпящего на диване Соломона в полном одиночестве.

Глава 16

Соломон очнулся на диване с тяжелым похмельем и «камнем» на душе. Тягостные мысли разом навалились на него, стоило только ему продрать глаза. Семью он покинул, дом оставил, бизнес не ладился, а теперь он мог лишиться еще и свободы. Радужных перспектив при этом не виделось никаких.

Тяжело поднявшись, Соломон сел и уткнулся лицом в ладони. Посидев так какое-то время, приходя в себя, он наконец нашел в себе силы не думать ни о чем ранящем душу. А думал он теперь лишь о том, как бы поскорее опохмелиться и заглушить эту проклятую головную боль.

Перед Соломоном на столике, а также на полу вокруг него, стояли и валялись с десяток бутылок. Отыскав почти целую бутылку виски, Соломон смешал в бокале крепкий коктейль и отпил примерно половину. Долив до краев минералку, он откинулся на спинку дивана и задышал ровнее. На этот раз Соломон был без солнцезащитных очков — те валялись на полу возле дивана — и потому с непривычки щурил глаза, которые были скорее красными, чем голубыми.

Опохмелившись, Соломон вернул себе и мыслительную способность. Памятуя о прошлом вечере, а точнее о разговоре со странным незнакомцем со «стеклянными» глазами, Соломон выудил из кармана джинсов айфон и выбрал списке контактов какой-то номер:

— Слышь, Ев, а тот, вчерашний, Мармон, что ли. Или как там его? Он еще здесь?

— Угу, — невнятно промычала Ева похмельным голосом. — Он с нами.

— С вами? Черт. Ладно, ты, это, передай там ему, пусть он ко мне подтянется. Вроде мы вчера недоговорили о чем-то.

— Угу.

Связь отключалась. Соломон поднял с пола очки, нацепил их и развалился на диване с айфоном в руке. Пролистывая ленту своего паблика и потягивая коктейль, он приготовился к долгому ожиданию.

Дверь без стука открылась, и в кабинет вошел Маммон. Он был не один. По обе стороны от него остановились Ева с Соней. Маммон, как и прежде, выглядел немного насупленным, в общем, не от мира сего, а вот девушки разительно изменились. Их глаза из насыщенно-васильковых отчего-то стали вдруг прозрачно-серыми, словно остекленевшими, точь-в-точь как у Миланы и Маммона.

Соломон натянуто улыбнулся и поднялся навстречу Маммону:

— Йоу, май мэн.

— Маммон.

Соломон по-дружески обнял Маммона за плечи и похлопал по спине:

— Да, конечно. Садись, братан.

Они расположились на диванчиках друг напротив друга. Девушки молча проследовали за Маммоном и сели по обе стороны от него.

Соломон взял бутылку виски — его рука заметно дрогнула:

— Выпьешь?

— Ты все позабыл, я не пью из-за язвы.

Соломон смешал себе коктейль:

— А мне по-кайфу

С бокалом в руке он откинулся на спинку дивана:

— Братан, кое-что я все же помню. Ты вчера вроде намекнул, что можно как-то уладить дело со строительством клубешника. Или я что-то не догнал?

— Отрадно видеть, что разум вернулся к тебе. Стало быть, я могу заключить из слов твоих, что ты не готов мириться с обстоятельствами. Верно ли это?

— А как иначе? У меня все подчистую заряжено в стройку.

— В таком случае, не тяни и нынче же исполни желание свое.

— Нынче? В смысле, сегодня, что ли? Ты типа астролог?

— Я ведаю душами людей, а небесные тела меня мало интересуют.

— Но как мне подкатить к этому трусливому ничтожеству Карчетову? Чем прижать? Я ведь даже подумывал подставить его ментам, чтобы новый начпупс был более сговорчивым.

— Я научу тебя. Но прежде мне нужно услышать от тебя некое признание.

Соломон одним глотком допил коктейль и отер рот рукой:

— Валяй.

— Веруешь ли ты в Бога?

— А ты сам не видишь? Я весь в крестах! — Соломон продемонстрировал татуировки на предплечьях. — Я даже в церковь хожу. Ходил, один раз, на венчание.

Маммон внимательно осмотрел татуировки Соломона:

— Вера твоя для меня отрадна. Ответь же теперь, чье воление превалирует в стремлении твоем расширить свой скоромный бизнес. Бога, в которого ты столь истово веруешь, что даже наносишь совместно христианские и языческие символы на кожу свою, или же твое собственное?

— Всецело на то моя воля…

Соломон не успел договорить, как вдруг почувствовал, что его голова пошла кругом. Его неудержимо повело в сторону. Чтобы не упасть, он оперся рукой о диван и встряхнул головой. Все прошло так же стремительно, как и началось. Соломон снял съехавшие на нос солнцезащитные очки и посмотрел на Маммона. Его глаза были бледно-серыми, почти что прозрачными, и отливали холодным блеском, словно стеклянные.

Ева с Соней, переглянувшись, хищно ухмыльнулись.

Маммон, молчаливо наблюдавший за превращением Соломона, заговорил:

— Да будет отныне так. А теперь внимай мне, повторять не стану. Ты на собственном опыте убедился, насколько искусно блудница, которую ты именуешь Мией, может исполнить свое дело. Не так ли?

— Убедился, — согласился Соломон.

— Так отчего же ты не велишь ей разыграть все то же самое с другим, хотя бы с тем несговорчивым чиновником из администрации? Ведь она полностью в твоих руках.

— То есть как, в руках? Я думал, все наоборот.

— Заполучив подноготную на тебя, она преследует свою выгоду. Стало быть, ей нужен ты, а не торжество закона. Ибо что ей за прок от тебя, когда бы ты сидел за решеткой? Ровным счетом никакого. Нет, она никогда не отдаст тебя под суд. Посему воспрянь духом, отныне ты ее господин и можешь повелевать ею, естественно, соглашаясь на ее условия. Ну а ей многого не надо. Это плотские утехи, запечатленные на видео, что и послужит одновременно и наградой, и карою тебе, прелюбодей. Слушай далее и не перебивай. — Маммон достал из кармана и бросил на столик перед Соломоном прозрачный пакетик с белым кристаллическим порошком. — Это синтетический наркотик с сильным галлюциногенным действием. Опои им упрямца, а затем отвези к блуднице. Она знает, что делать дальше. После он уже не откажет тебе, ибо отныне будет всецело находиться в твоей власти.

— И как же я сам до этого не допер?! — изумился Соломон.

— Все предрешено. Тебе остается лишь позвонить сначала в администрацию, а затем блуднице. Однако прежде ответь мне еще на один вопрос. «Неон» оформлен на тебя?

— Моя собственность.

— Так я и думал. А теперь можешь звонить.

Часть 3

Искупление страха ужасом

Глава 17

Синий Майбах резко затормозил прямо напротив лестницы перед театром драмы, напугав прохожих. Сидящий за рулем Соломон Руй с невозмутимым видом выключил зажигание, взял с пассажирского сиденья черный целлофановый пакет, в котором угадывались очертания бутылки, вышел из машины и, пошатываясь, направился через площадь с «Поющим фонтаном» к зданию администрации.

Длинный коридор был тих и безлюден. Соломон без лишних церемоний открыл одну из безликих дверей и скрылся в потемках. В небольшом кабинете с двумя письменными столами, несколькими шкафами и всего одним окном было сумрачно. Верхний свет не горел, а опущенные жалюзи на окне едва пропускали дневной свет с улицы. За одним из столов, сутулясь, неподвижно сидел темноволосый мужчина с обрюзгшим лицом и неподвижным взглядом. Он был одет в темно-синие джинсы, светлую рубашку поло и синий костюмный пиджак, помятый, но с пришпиленным к лацкану крошечным значком-триколором. В его руке дымилась странная на вид папироса.

Соломон потянул носом и поморщился:

— Левон-джан, проветрил бы, а то перед посетителями неудобно. От шмали аж глаза режет.

Услышав его голос, хозяин кабинета, котором и был тот самый несговорчивый чиновник Левон Самвелович Карчетов, пугливо вздрогнул и поднял на него глаза.

— Не открывай окно, — сказал он. — У меня фотосенсобилизация.

Соломон пригляделся к мужчине. Его зрачки действительно были сильно расширены, делая глаза практически черными.

— Приход поймал, что ли?

— Что приперся? Я же сказал, до Нового года у меня неприемный день.

— Не гони, я не за этим. Давай лучше по-дружески махнем по стопке.

Соломон развернул стул для посетителей задом наперед и оседлал его. Он достал из пакета бутылку коньяка, на горлышко которой были надеты пластиковые стаканчики, и поставил ее на стол, а пакет, скомкав, бросил на пол.

Он разлил коньяк по двум стаканам и поднял свой:

— Ну, выпьем?

Карчетов странно поглядел на наполненные стаканчики:

— А почему только два?

— Хм, ну тебя, в натуре, тащит, — усмехнулся Соломон. — Тебя что, двое?

— Это не мне. Жанику.

Карчетов кивком указал куда-то в сторону. Соломон обернулся. Только теперь он заметил, что в углу кабинета, пугливо забившись между шкафом и стеной, сидела на стуле рыжеволосая молодая женщина с вытаращенными глазами. Девушка явно была не в себе.

Не церемонясь, Соломон указал на нее пальцем и грубо приказал ей:

— Так, метелка, живо на выход! Здесь серьезные дяди будут решать серьезные вопросы.

Девушка вздрогнула от резкого голоса Соломона.

Карчетов, будто не слыша Соломона, сказал ей монотонным голосом:

— Действительно, Жаник, ты пока можешь отложить свои отчеты и сходить попить кофейку, так быстрее отпустит.

— Правда? — переспросила девушка. — Но я не хочу кофе. Я бы выпила коньяк.

— Не надо тебе коньяк. Лучше попей водички, что б не сушило.

Рыжеволосая девушка поднялась со стула и, с подозрением косясь на Соломона, направилась к двери.

Пока Карчетов пялился на бедра девушки, Соломон

Когда хлопнула дверь, он снова поднял свой стакан и произнес тост:

— На все воля наша, не правда ли?!

Карчетов не успел ничего ответить. В этот момент на столе зазвонил городской телефон.

Карчетов поднял трубку и, изменив до неузнаваемости голос, заговорил:

— Здравствуйте, вы позвонили в управление образования по Краснодару…

— Слышь, Карчет, хорош мозги делать! — послышался в телефоне раздраженный мужской голос.

Карчетов невозмутимо продолжал:

— …Вы можете оставить ваше сообщение после короткого сигнала. Би-ип.

Он нажал на рычажки телефонного аппарата, а трубку положил рядом на стол.

— Гугуев телефон оборвал, — сообщил он Соломону. — Второй день морочу ему голову.

— Да и черт с ним. И вообще, к черту разговоры о работе. Давай!

Соломон нетерпеливо чокнулся своим стаканчиком со стаканчиком на столе.

Карчетов опустил глаза и тут вдруг заметил белую россыпь рядом со своим стаканом.

— Черт, когда это я просыпал? — озабоченно пробормотал он.

Отставив стаканчик в сторону, он нагнулся к столу и шумно втянул ноздрей белый порошок. Соломон злорадно ухмыльнулся.

Бутылка быстро опустела, а клиент, что называется, созрел. Соломон оценил, что Карчетов находится в состоянии измененного сознания. Казалось, прикажи ему подписать любой документ, и он беспрекословно подчинится. Однако Соломон, даже будучи пьяным, предусмотрительно не стал искушать судьбу. А вдруг невменяемый Карчетов что-нибудь напутает? Кроме того, почему-то Соломон опасался нарушать план, задуманный Маммоном.

Вместо этого он недвусмысленно намекнул Карчетову на возможность продолжить вечер в компании с одной известной и крайне развратной фотомоделью. На что тот с готовностью согласился, хоть и не вполне осознавал, на кой черт ему это надо.

Придерживая под руку одурманенного наркотиком Карчетова, так и норовящего куда-то убежать, Соломон кое-как вывел его из здания администрации, провел через площадь и усадил в припаркованный у драмтеатра Майбах. Пьяный Соломон за считанные минуты пронесся по Красной улице и влетел через арочный проезд во внутренний дворик дома номер шестьдесят шесть.

Милана уже ждала его. Только увидев на пороге Соломона с незнакомым нетрезвым мужчиной, висящем на его плече, она одобрительно улыбнулась:

— А он ничего.

— Угу, — сдавленным голосом согласился Соломон. — Только тяжелый.

— Да ты тоже ничего, — вдруг подал голос Карчетов, фокусируя взгляд на Милане.

Милана растопырила пальцы и игриво прорычала:

— Р-р-р…

— Слушай, кончай с прелюдией, — взмолился Соломон. — Я же сейчас уроню эту тушу.

Милана отступила в прихожую, освобождая дорогу.

— Заноси его в спальню, — распорядилась она, не сводя плотоядного взгляда с Карчетова. — И снимай с него штаны.

— Штаны? — невнятно промямлил Карчетов. — Зачем штаны? Ведь мы даже не знакомы.

Соломон затащил Карчетова в комнату и повалил на кровать. Ту самую злополучную черную кровать, в которой еще только вчера он будто взаправду насиловал Милану.

— Я упал, — сообщил Карчетов.

Соломон невольно отступил назад к двери. Милана, не мешкая, принялась нетерпеливо расстегивать ремень и ширинку на джинсах Карчетова трепещущими от вожделения руками. Она постанывала, предвкушая сексуальное удовольствие, стягивая с него сначала джинсы, а затем трусы.

Засмотревшись на широкие бедра Миланы, обтянутые блестящим черным шелком халата, и слушая ее тяжелое, сбивчивое дыхание, Соломон вдруг почувствовал, что возбудился. В его ушах застучала кровь, напоминая монотонные удары литавров. Сливаясь с оргазмическими вздохами Миланы, литавры били все громче и быстрее, все громче и быстрее. Все убыстряясь, звучали и женские вздохи. Не выдержав напряжения, Соломон выбежал из квартиры и захлопнул за собой входную дверь, словно за ним гналась свора чертей.

— Чертов серпентарий, — пробормотал он, сбегая вниз по лестнице. — Ноги моей здесь больше не будет.

Соломон будто в воду глядел, «пророча» свое будущее.

Глава 18

Яркий луч солнечного света из окна позолотил симпатичное лицо безмятежно спящей Миланы. Потянувшись, просыпаясь, она приподнялась на локте и оглядела лежащего рядом с ней в бесчувственном состоянии обнаженного мужчину. Его нескладный торс был исполосован свежими пунцовыми ссадинами от ногтей.

Милана обернулась к журнальному столику. Камеры не было. Как и день назад, она услышала свои же собственные стоны, раздающиеся из кухни.

— Ох-х… — тяжело вздохнув, Милана поднялась и села на кровати.

Отыскав глазами, она подняла с пола свой черный шелковый халат и накинула его прямо на обнаженное тело. Затянув узел на поясе, она собрала распущенные волосы в конский хвост и вышла из спальни.

На кухне, на фоне залитого солнечным светом окна, восседал за столом Маммон. Перед ним стоял ноутбук, из которого и раздавались неприличные звуки.

Маммон поднял глаза на Милану:

— Ты прекрасна в своем естестве, блудница.

— Твоими молитвами, — безразличным тоном ответила она.

Милана подошла к Маммону и, навалившись на его плечо, склонилась к ноутбуку:

— Уже выложил? И сколько там просмотров?

Маммон повернулся к ней:

— Отвлекись от самолюбования, блудница. Оставь мне номер своего телефона.

— Номер? Тебе? Но у тебя же нет телефона.

Милана только теперь заметила, что на столе рядом с Маммоном лежал новехонький айфон последней модели.

Маммон придвинул к ней телефон:

— Порой обстоятельства выше нас. Научный прогресс даже дьяволу диктует двигаться с ним в ногу.

Милана с трепетом взяла в руки вожделенный айфон и сохранила в телефонной книге свой номер, после чего вернула его обратно.

— На. Я записала себя как «моя любимая».

Маммон небрежно сунул айфон в карман куртки:

— Я свяжусь с тобой после. А пока что, моя любимая, приведи ко мне того мужчину, что лежит сейчас в твоей постели.

— Что, прямо сейчас?

— Немедленно. У меня к нему имеется серьезный разговор.

— Вот как?

Милана не стала больше пререкаться с Маммоном. Она вернулась в комнату. Лежащий на кровати Карчетов беспробудно спал, не подавая признаков жизни.

— Эй! — позвала он его. — Вставай!

Тот никак не отреагировал на ее слова.

Милана склонилась над ним и потрясла за плечо:

— Ну давай, поднимайся!

Карчетов лишь хрюкнул в ответ.

Тогда Милана потрясла его сильнее. А потом еще сильнее. Затем она встряхнула его как следует. Наконец ей удалось растрясти его.

Карчетов заворочался, приходя в себя, и невнятно заворчал:

— Не тряси. Меня мутит, блевать тянет.

Милана приподняла его за плечи:

— Только не здесь. Пойдем на кухню, там кое-кто хочет с тобой поговорить.

— Кое-кто?

— Да, один очень важный кое-кто. Сейчас ты с ним познакомишься.

Усадив Карчетова на кровати, Милана кое-как натянула на него трусы, а затем помогла ему подняться на ноги. Придерживая за плечи, она вывела его на кухню и усадила на табурет напротив Маммона, а сама устроилась возле своей красной микроволновой печи.

Не произнося ни слова, Маммон впился глазами

О чем думал странный незнакомец, глядя на него, Карчетву было невдомек, однако он догадывался, что тот смотрел на него с высокомерием. Сам же Карчетов испытывал в душе жгучее чувство зависти. Практически он видел в вызывающе одетом, самоуверенном мужчине самого себя, не будь он патологически труслив. Словно налетевшее извне, острое чувство неполноценности охватило Карчетова и заставило ощутить себя полным ничтожеством.

Наконец Маммон нарушил молчание:

— Стало быть, ты и есть то ничтожество из городской администрации…

— А ты-то кто такой? — заносчиво оборвал его Карчетов.

— Обращайся ко мне Маммон, — невозмутимо ответил тот.

Карчетов смутился от его слов и промолчал. Маммон говорил настолько уверенным голосом, что у Карчетова, по долгу службы привыкшего к субординации, не осталось ни малейшего сомнения в его статусном превосходстве. Следовательно, лучше с ним не препираться.

— Правильное решение, оставим пустые разговоры, — продолжал Маммон, словно читая его мысли. — Кто я есть, ты поймешь и сам, но после. А пока лучше взгляни на это.

Маммон развернул ноутбук, стоящий перед ним. С минуту Карчетов сидел абсолютно неподвижно и, слушая в ушах биение сердца, заглушающее стоны из ноутбука, смотрел на то, как он занимается черт знает чем с развратной брюнеткой. Было неясно, то ли он ее насилует, то ли она его.

— Что за мерзость? — брезгливо скривившись, выдавил Карчетов.

— Всякое может приключиться с человеком, когда он опьянен наркотиком, — ответил Маммон и поставил видео на паузу.

— Наркотиком? Но я кроме плана ничего… А, хотя нет, еще дернул дорожку.

— Не ломай себе голову. Это Руй злонамеренно опоил тебя отравленным коньяком, после чего подложил под нее, — холодно сообщил Маммон и показал пальцем на притихшую Милану. — Она с ним в сговоре. Так что отныне Руй имеет власть над тобой.

— И что ему от меня надо?

— Немногое. Да ты и сам догадываешься, что именно. Но об этом позже. Сейчас меня интересуешь ты. Итак, ответь мне искренне, веруешь ли ты в Бога?

— Верю, что завтра настанет новый день и вся канитель повторится сначала.

— Вижу, отчаяние владеет душой твоей. Скажи мне, чего ты страшишься?

— Да не боюсь я ни черта, ни Бога. Вот только людей опасаюсь.

— Поражаюсь я тебе. Настолько тонко осознавая устройство мира, ты сам себе воздвиг невидимую и неодолимую преграду, имя которой дилемма.

— Помню-помню, это что-то из логики, да?

— И из житейских перипетий тоже. Это когда тебе необходимо совершить выбор из двух альтернатив, ведущих к одному и тому же следствию. В твоем случае это либо жить на одну зарплату, либо брать взятки. Однако ты полагаешь, что в обоих случаях будешь несчастлив, поскольку в первом случае останешься на бобах, а во втором — потеряешь покой и сон от страха предстать перед законом. Верно мое рассуждение?

— Я… я нет… — замялся Карчетов.

Ему вдруг почудилось, что тишину кухни разорвал оглушительный взрыв литавров. Сквозь мерный бой ударных отчетливо послышался хор заупокойных мужских голосов: «О-о, Кар-че-тов. О-о, будь с на-ми. О-о, Кар-че-тов. О-о, будь с на-ми…»

— Со мной ты можешь не лукавить, — продолжал Маммон. — Я не прокурор, я вижу твою душу насквозь. Ты давно заришься на крупную взятку, но смертельный страх лишиться должности и свободы не дает тебе осуществить свою сокровенную мечту. Я же скажу тебе так, страх этот существует лишь в твоем сознании, которое сформировано ложными представлениями обо всех происходящих и не происходящих вещах. Истина же такова, что ты, не страшась ничего и никого на этом свете, можешь безо всяких последствий не только брать взятки, но даже присвоить себе хоть весь городской бюджет.

Поняв, к чему клонит Маммон, Карчетов вдруг затрясся мелкой дрожью:

— Я никогда не пойду на это.

Литавры с хором мужских голосов зазвучали все напряженнее и тревожней: «О-о, Кар-че-тов. О-о, будь с на-ми. О-о, Кар-че-тов. О-о, будь с на-ми…»

— Иного выбора у тебя нет. Ты забыл о событии, произошедшем минувшей ночью. Блудница подаст заявление в полицию, что ты домогался ее, преследовал до самого дома, где и изнасиловал. И тебя немедленно арестуют. Выбирай же, что предпочесть. Обеспеченную свободу или длительное тюремное заключение?

— И сколько ты хочешь отломить?

— Что касается лично меня, я не претендую на деньги. Наоборот, это я дарую их тебе, а делиться ты будешь с другими, такими же, как ты. Мне же нужна только твоя душа.

— А, ты типа сатана?

— Нет, аз есмь человече, но могущество мое практически безгранично. И ты тоже можешь познать силу власти. Спроси об этом хоть у сей блудницы. — Маммон кивком указал на Милану. — Она уже вкусила первые плоды ее, и несколько мужчин находятся в ее руках.

Литавры перешли в кульминацию и вдруг неожиданно стихли, оставив после себя звенящую тишину.

— Ну хорошо, — сдался Карчетов. — Допустим, чисто теоретически, я смогу перевести деньги в оффшор. Но на это потребуется время. Как мне быть с Руем и этой полоумной нимфоманкой? Они же от меня не отцепятся, а Руй жестко давит на меня. Уже дошло до того, что он мне ментами угрожал.

— Слепы людишки, не видят очевидного. Руй с блудницей шантажируют тебя, стало быть, это не ты зависишь от них, а они от тебя. Отныне ты их повелитель. Пользуйся же сей блудницей в свое удовольствие, ну а Рую удвой сумму взятки. Уверуй, все в твоей воле.

— Вряд ли это выгорит.

— Не сдавайся раньше времени. Повтори слова эти, дабы укрепиться в вере в себя.

— В моей воле удвоить, нет, утроить взятку Соломону Рую.

Внезапный приступ головокружения заставил Карчетова ухватиться за край стола. Он тяжело простонал. В следующую минуту приступ прошел, и Карчетов поднял на Маммона глаза. Они были светло-серыми и походили на стеклянные из-за своей неподвижности и неестественного блеска.

Маммон поднялся с табурета:

— Да свершится сие. Только сразу Рую не звони. Позвонишь ему спустя час после моего ухода, он как раз будет в дороге.

Он направился в прихожую.

— Да, кстати, Маммон, — окликнула его Милана.

Маммон обернулся в дверях:

— Я слушаю тебя, блудница.

— Я все хотела тебя спросить, почему ты не забираешь свою машину?

— Потому что это не моя машина.

— А чья же? Твоего знакомого?

— Нет. Кого-то из постояльцев геленджикской гостиницы.

— Боже

— Да.

— Но ты же сам говорил, что никто не угонит такую машину.

— Учись угадывать слова меж строк, блудница. Я сказал, никто, кроме меня.

— И что мне теперь с ней делать?

— Брось ее где-нибудь, пока тебя с ней не поймали. А лучше сожги.

Маммон развернулся и вышел в прихожую. Входная дверь за ним громко захлопнулась. Милана с Карчетовым ошарашено переглянулись друг с другом.

Глава 19

Идея интимной близости с Миланой пришлась похмельному Карчетову по душе. Ну а Милана и без того сгорала от желания заняться сексом. В любовных утехах незаметно пролетел час. Пресытившись плотским удовольствием, Карчетов отвалился на спину. Милана так и осталась лежать на спине, раскинув ноги и улыбаясь блаженной улыбкой, словно нарочно позируя для невидимой видеокамеры.

Восстановив дыхание и сердечный ритм, Карчетов приподнялся на локте и погладил Милану по животу. Милана повернулась к нему. Их совершенно одинаковые прозрачные глаза встретились.

— Хочешь еще? — с надеждой в голосе спросила Милана.

— Нет, — холодно ответил Карчетов. — Подай мне мой мобильник.

— Зачем тебе понадобился телефон?

— Ты забыла, что сказал Маммон? Прошел ровно час, пора звонить Рую.

— Так ты все время только об этом и думал?

Карчетов подтолкнул Милану рукой:

— Давай-давай, он где-то в пиджаке.

Милана нехотя встала с постели и накинула на нагое тело халат. Поискав глазами, она подняла с пола измятый темно-синий костюмный пиджак Карчетова и отыскала в карманах сотовый телефон. Не удивительно, что им оказался последний айфон.

Милана небрежно бросила его на кровать перед Карчетовым:

— Пф! Между прочим, у него в прошивке глюк!

Карчетов взял телефон и равнодушно ответил:

— Не замечал, мне своих хватает. Поищи по карманам, там где-то папиросы. Взорви мне одну штакетину.

Порывшись в карманах карчетовского пиджака, Милана достала пачку «Беломорканала» и зажигалку. Несколько папирос были длиннее остальных, и их картонные мундштуки торчали наружу. Милана выбрала одну из таких, раскурила ее и, сев на кровать, протянула Карчетову:

— На.

Тот, не отрываясь от телефона, молча взял из рук Миланы папиросу и сунул ее в рот. Наконец он отыскал в списке контактов нужный номер и поднес телефон к уху. Ожидая ответа, он трижды глубоко затянулся и задержал дым в легких. Прошло соединение.

— Соломон, это Карчет… тху… кхэ… — Карчетов закашлялся от душащего дыма.

— Много куришь, Левон-джан, — отозвался по громкой связи Соломон. — Это вредно для здоровья.

— Жизнь вообще вредит здоровью, — философски заметил Карчетов. — Так что же теперь, не жить?

— Я говорю лишь о том, что излишества не приносят добра.

— А я считаю, что от жизни надо брать по максимуму.

Соломон промолчал. Карчетов тоже не спешил продолжать обмен «любезностями» и приложился к папиросе. Оба понимали, кто куда клонит.

— Ладно, не будем тратить время на пустой треп, — сдался Соломон. — Я сейчас подъеду, и мы наконец покончим с нашим вопросом.

— Куда подъедешь? — Карчетов посмотрел на сидящую рядом и молчаливо слушавшую их разговор Милану и выдохнул дым ей в лицо. — К своей путане?

— Нет, к тебе, в управление.

— С чего ты взял, что я там?

— Кончай дурить. Или снова обкурился? Мне позвонили и сказали, чтобы я хватал бабосы и мчал к тебе за подписью.

— Кто позвонил?

— Один важный кое-кто.

— Ясно. Сколько у тебя?

— Как договаривались, триста. Или ты хочешь триста тридцать? — Соломон рассмеялся.

— Нет, я хочу девятьсот, — без тени юмора ответил Карчетов и нервно трижды затянулся.

— Левон, ты не ошибся? Не спутал меня с кем-то другим?

— Нет.

— Но как же наш уговор?

— Это было вчера, а сегодня многое изменилось.

— А вот у меня ни хера не изменилось!

— Соломон, ты напрасно злишься на меня, — заговорил примирительным тоном Карчетов, со всех сторон разглядывая папиросу. — Я обыкновенный человек, из мяса и костей, и мне надо кормить семью. А теперь еще и твоя любовница села мне на шею.

— Да, кстати, — вставил Соломон, — ты не забыл, что Мия может накатать на тебя заяву?

— Она теперь подо мной, — невозмутимо ответил Карчетов, докуривая папиросу, — и скорее подаст заявление на тебя, если будешь много возбухать.

— Проклятье! Левон, тебе не кажется, что неэтично нарушать договоренность между двумя хорошими, добрыми партнерами по бизнесу?

Карчетов повернулся к прикроватной тумбочке и опустил окурок в стакан с чем-то недопитым на самом донышке, где тот, зашипев, погас.

— Соломон, ты где живешь? — выдохнув дым, ответил он. — Все находится в постоянном движении. Это и есть бизнес. И личные отношения тут не в счет. Мы оба деловые люди, мы делаем деньги, а не цемент разгружаем за зарплату. Меня круто прижали обстоятельства, и теперь я вынужден искать выход из создавшегося трудного положения. А ты смотри сам, где и что оптимизировать, чтобы в обход закона получить разрешение на строительство ночного клуба в природоохранной зоне. Но только не затягивай, Гугуев мне и сотовый обрывает. Уж больно он заинтересован в этом участке.

— Ты меня знаешь, Левон, я не привык отступаться. Потерпишь до вечера, пока я соберу деньги?

— До вечера потерпеть можно. Да, до вечера — в самый раз.

Отключив связь, Карчетов откинул телефон на кровать:

— Он собрался меня подставить.

Милана прильнула к нему всем телом и погладила по груди:

— А ты оказывается крутой. Ни за что бы не подумала.

Карчетов ничего не ответил.

— Обожаю крутых мужиков.

Милана оседлала Карчетова верхом и страстно впилась губами в его губы.

Глава 20

Синий кабриолет Майбах чуть было не вынесло на встречку, но Соломон успел во время крутануть руль вправо. После телефонного разговора с Карчетовым его трясло. Матерясь последними словами, он с третьей попытки отыскал в бесконечно длинном списке контактов своего айфона нужный номер. Послав вызов, он включил громкую связь, а телефон установил в держатель на приборной панели.

В динамике раздался удивленный мужской голос:

— Соломон? Ты?

— Да, это я.

— Неужели созрел?

— Только при одном условии. Мне во что бы то ни стало нужно разрешение на строительство клуба.

— Ты же знаешь, не в наших интересах поднимать волну. Так что ты по-тихому получишь свое, а мы — свое.

— Тогда идет.

— Сколько он просит? Триста?

— Девятьсот.

— Фью-ю! — присвистнул мужчина. — Так вот оно в чем дело.

— Да, в этом. Было бы у меня бабло, я бы с вами не связывался.

Соломон приподнялся с сиденья и, нервно давя на клаксон, выкрикнул ехавшему впереди черному «Рэндж Роверу» со ставропольским номером:

— Придави гашетку, комбайнер!

— Соломон, ты что, за рулем? — обеспокоено

Соломон сел:

— Да.

— Соломон, веди спокойнее. Всем известно, какой ты лихач. Не дай Бог, попадешь в дэтэпэ.

— Тьфу, тьфу, тьфу. Нечего каркать под руку.

«Рэндж Ровер» так и тащился впереди, будто нарочно не давая проезда. Соломон со злостью ударил по педали газа и выкрутил руль. Обгоняя внедорожник, его Майбах выехал на встречку — прямо перед большегрузом. Водитель фуры вовремя среагировал и резко принял к обочине. Однако вслед за первым горели фары второго грузовика. Соломон вдавил педаль газа в пол и крутанул руль вправо. Опасно подрезав «Рэндж Ровер», Майбах юзом вернулся на свою полосу, чудом избежав лобового столкновения с грузовиком.

— Соломон? Почему молчишь? — продолжал взывать по телефону мужчина.

Оторвавшись от зеркала заднего вида, Соломон со злорадством ответил:

— Все, я его сделал.

— А теперь успокаивайся!

— Я спокоен.

— А я нет! Соломон, ты мне эти выходки бросай! Бросай, слышишь? Ты нам нужен целый и невредимый. Пойми, я уже отдал приказ взять Карчетова в разработку. Столько людей в доле… — от волнения мужчина оговорился, но быстро исправился: — Я хотел сказать, в деле. Ты не можешь подвести столько народа.

— Не стоит переживать. Я привык добиваться своего, и я не упокоюсь с миром, пока не увижу харю Карчетова, когда ваши ребята защелкнут на его руках стальные браслеты.

— Кхм-кхм… — прокашлялся мужчина, оставив без ответа слова Соломона. — В общем, так. Давай условимся следующим образом. Ты позвонишь ему и назначишь личную встречу, я настаиваю, личную. У них на такой случай имеется свой курьер, но ни на какое посредничество не соглашайся ни под каким предлогом. Ясно?

— Разумеется.

— Лучше, если передача пройдет на нейтральной территории. И нам будет проще, да и шума будет меньше. Скажем, в твоем клубе. Впрочем, подойдет и его излюбленная забегаловка. Как там ее название?

— «Адские угли». Во сколько?

Не слишком рано, нам надо успеть подготовить куклу. Как только договоришься, сразу отзвонись.

— Черт… — вдруг чертыхнулся Соломон.

От неожиданности он втянул голову в плечи, когда слева черной тенью вынырнул «Рендж Ровер» с двадцать шестым регионом и круто подрезал его Майбах.

— Мать твою…

— Что там у тебя? — отозвался мужской голос в телефоне.

Соломон со злостью вдавил клавишу клаксона на руле и завопил во всю глотку:

— Ты что творишь, хлебороб?! Ты не у себя в поле!

— Соломон, немедленно бросай свои детские забавы! У нас с тобой серьезное дело намечается.

— Да, да…

Резко увеличив скорость, «Рэндж Ровер» проскочил перекресток на красный свет. Майбах промчался вслед за ним. Пронзительный вой клаксонов ворвался в открытый салон кабриолета.

— Соломон, живо успокойся!

— Сейчас успокоюсь. Вот только проучу одного невежественного ставро́польца.

— Соломон, не делай глупостей! Угомонись, слышишь меня? Соломон?

К своему счастью, Соломон не успел даже осознать и почувствовать, как его стремительный Майбах, совершая очередной опасный маневр, на бешеной скорости слетел с пыльной обочины и, смяв металлический отбойник и перелетев через сточную канаву, врезался в дерево. От страшного удара о ствол вековой сосны роскошный кабриолет превратился в груду металлолома.

Сквозь шуршание шин и рокот двигателей проезжающих мимо легковушек и большегрузов было слышно, как из смятого салона разбившегося кабриолета через динамик чудом уцелевшего айфона раздавался взволнованный мужской голос:

— Соломон? Соломон? Что случилось, Соломон? Ты меня слышишь, Соломон? Отвечай же… черт тебя побери.

Соломон не отвечал. Благодаря сработавшей подушке безопасности он остался жив. Правда, от полученных многочисленных травм его сознание навсегда отошло в параллельные миры и пространства, недостижимо далекие от суетной зоны доступа оператора сотовой связи Краснодара.

Глава 21

— Так, с Руем решено, — задумчиво пробубнил Карчетов, пролистывая пальцем длинный список контактов в сотовом телефоне. — Теперь нужно уладить вопрос с Клищами.

Он полулежал на кровати, облокотившись на подмятую подушку. Милана устроилась рядом с ним на животе и активно с кем-то переписывалась в своем стареньком айфоне.

Отыскав нужный номер, Карчетов повернулся к Милане и коротко бросил:

— Взорви мне косяк.

— Что ты вечно мной командуешь? — не отрываясь от телефона, недовольно отозвалась Милана.

— Ты отказываешься, блудница?

— Ц-цы!

Всем своим видом выражая крайнее недовольство, Милана отложила телефон, взяла с прикроватной тумбочки пачку «Беломорканала» с зажигалкой, раскурила последнюю длинную папиросу и протянула ее Карчетову:

— Возьми.

Тот с задумчивым видом сделал несколько глубоких затяжек подряд, задержал дыхание, после чего выдохнул через нос блеклый дымок:

— Лютая шмаль.

Карчетов протянул папиросу Милане:

— На, напаснись.

— Да не люблю я это.

— Бери, я сказал. Мне что, одному убиваться?

Милана неумело взяла папиросу и, подражая Карчетову, сделала три короткие затяжки. В папиросе что-то щелкнуло — и из нее полетели искры.

— Ой! — Милана испуганно отстранила папиросу от лица.

— Хм! — усмехнулся Карчетов. — Кропаль взорвался.

— Слушай, из-за твоих дурацких приколов я себе ресницы подпалю и на селфи у меня будут глаза гуманоида. А я не хочу давать лишний повод для злорадства всяким завистливым змеевкам. Забери.

Она вернула папиросу Карчетову.

Тот молча сунул ее в рот и послал вызов в телефоне.

— Инвест-банк «Доверие», — раздался по громкой связи приятный женский голос. — Мы рады, что вы позвонили нам.

— Всецело разделяю вашу радость, — ответил Карчетов. — Но мне было бы радостнее вдвойне, если бы удалось поговорить с кем-нибудь из господ Клищуков, Романом или Роланом Станиславовичем.

— Как вас представить?

— Представлять не обязательно. Просто скажите им, что звонят из администрации по поводу перевода бюджетных средств на офшорный счет.

Девушка на том конце на минуту замолчала, осмысливая неожиданную информацию, после чего растерянно ответила:

— Подождите одну минуточку, я уточню.

Пока в динамике телефона довольно продолжительное время играла музыка, Карчетов напряженно дымил папиросой. Наконец музыка оборвалась, и в динамике послышался вкрадчивый мужской голос:

— Надо полагать, вы звоните с подставного номера?

— Нет, со своего собственного.

— Стало быть, ваша фамилия Карчетов?

— Он самый.

— Что ж, рад познакомиться с вами, Левон Самвелович. Я Роман Станиславович, а мой брат сейчас рядом со мной. И мы оба к вашим услугам. Итак, какой суммой предполагается оперировать?

— Для вас это имеет какое-то значение?

— В плане перевода нет. Но от суммы будет зависеть комиссия.

— Комиссия?

— Разумеется. Наша и нашего зарубежного партнера. Конечно, если вас что-то смущает, вы вполне можете обратиться в другой банк, где условия вам покажутся более приемлемыми, — банкир едва слышно хмыкнул: — Хм. Однако не думаю, что кто-нибудь поможет вам совершить подобную финансовую операцию. Наша же комиссия вполне разумна, уверяю вас.

— Хорошо. Мне было важно ваше принципиальное согласие. Сейчас я не готов назвать вам точную сумму, надо свериться с бухгалтерией. Назову сумму завтра.

— Завтра

— Во сколько вы открываетесь?

— В десять.

— Подъеду к девяти.

— Договорились.

Карчетов отключил связь и отбросил телефон на кровать.

— Черт, мне ничего не обломится от этих денег, — угрюмо заключил он. — Жиды своего не упустят.

Милана, с любопытством слушавшая разговор, невпопад вставила:

— Ты ведь возьмешь меня с собой?

— Куда?

— Какая разница, деньги из офшора принимают повсюду.

Карчетов скривил кислую гримасу:

— Нет, ну до чего же скверно устроен наш мир. Я сейчас говорю не о мироздании в целом, хотя и там полно своих заморочек, а имею в виду мир простых людей, человеческое сообщество. Вот мы называем себя разумными существами, а ведем так же, как и неразумные, скажем, как шимпанзе.

Милана с интересом слушала Карчетова.

— Ну зачем обязательно нужно заглядывать в чужую тарелку? — продолжал разглагольствовать тот. — Смотри в свою, когда раздают бананы, и не завидуй, если кто-то, по твоему мнению, несправедливо получает больше. Так же и у людей. Кто-то собственной шкурой рискует, чтобы добыть чуток больше других, а его тут же окружают завистники, готовые позариться на чужое добро.

— Лева, да ты законченный мизантроп, — вставила Милана.

— Станешь тут.

Вспомнив про дымящуюся в руке папиросу, Карчетов осмотрел ее со всех сторон. Он послюнявил палец и смочил неравномерно прогоревший край, после чего в несколько затяжек докурил папиросу почти до конца. У края картонной гильзы оставалось совсем чуть-чуть травки. Карчетов сдвинул прозрачную слюду и примял ее кверху наподобие курительной трубки.

— Добьешь пятку? — предложил он Милане.

Милана молча покачала головой, отказываясь.

Карчетов скурил остаток.

— Но ведь не все такие, как ты описываешь, — вернулась к прерванному разговору Милана. — Бывает, встречаются и порядочные люди.

Карчетов выдохнул дым:

— Все. Это глобально. Человеческую природу невозможно изменить, как и природу шимпанзе. Она в корне порочна. Настолько же порочна, как и атомы, из которых, в конечном счете, состоит все живое. Каждый атом, по сути, только тем и занят, что всячески пытается урвать у другого атома лишний, по его нехитрому разумению, электрон. Так они и сцепляются между собой, образуя кучу дерьма под названием материя.

— Слушай, откуда так хорошо знаешь про атомы и шимпанзе?

— Умные книжки читаю.

Карчетов не был склонен к веселью и обидчиво замолчал. Он раскрутил картонный мундштук папиросы, оторвал от него небольшой кусочек, самый смолянистый, и положил его под язык, а оставшийся картон смял и щелчком отбросил куда-то в сторону.

— Там вроде еще оставался один косячок? — просительно обратился он к Милане. — Дай-ка мне его, а то от нервотрепки весь кайф ломается.

— Больше нету. Ты скурил последний.

— Видишь, о чем я говорю? Все в этом мире устроено погано, и даже чертов план заканчивается в самый неподходящий момент.

— Лева, по-моему, ты сгущаешь краски. Ведь можно пойти и купить еще.

— Угу, а бюджет украсть снова, да? Ты меня совсем не слушала. Я же сказал, что все сводится к тому, чтобы побольше хватать и проворнее убегать, пока не отобрали. Вот и вся диалектика.

Милана возмутилась:

— Твоя обезьянья модель мироздания противоречит моей.

Карчетов усмехнулся:

— Хм, интересно, и какой же принцип положен в основу твоей модели?

— Любовь!

— Продажная?

Милана ничего ему не ответила. Их прозрачные, холодные глаза встретились в немом поединке.

— Ладно, прекратим на этом, — отрезал Карчетов.

Он поднялся с кровати и шумно выплюнул на пол раскисшую бумажку от папиросы:

— Собирайся, отвезешь меня за город к барыге.

Карчетов вышел в прихожую и скрылся в ванной комнате.

Дождавшись, когда в ванной зашумит вода, Милана взяла свой сотовый телефон и быстро набрала в мессенджере: «Он только что договорился по телефону с Клищуками из "Доверия" на завтра, на девять утра. А сейчас мы едем куда-то за город к какому-то барыге. Всегда на связи, твоя любимая».

Глава 22

Близилось время обеденного перерыва. Темноволосый и румянолицый молодой человек с внешностью слабоумного ребенка, чуть привстав с офисного кресла и близоруко щурясь сквозь очки с толстыми стеклами, напряженно вгляделся в компьютерный монитор.

— Глядь… — почти нецензурно почти выругался он от изумления.

Молодой человек еще раз что-то перепроверил, не глядя, отбивая морзянку на клавиатуре, после чего оторвался от монитора и потянулся к сотовому телефону на столе.

Дверь напротив неожиданно открылась, и в помещение вошли две девушки в одежде банковских служащих — в белых блузках, черных юбках, черных колготках и черных лодочках. Молодой человек пугливо спрятался за монитор и инстинктивно нажал на клавиатуре сочетание клавиш «Windows+D», свернув все окна.

Заметив его порывистое движение, девушки прыснули со смеха.

— Стасик опять порнушку смотрел, — сказала одна из них.

— Да нет же, — подхватила другая. — Наш Стасик не смотрит порнушку. Зачем ему это? Он в камеры подглядывает за женским туалетом.

— Ничего я не подглядывал, — пробормотал Стасик, стыдливо пряча глаза. — Говорю же, это такая фурнитура была… блестела.

Не обращая внимания на его слова, девушки подошли к кофемашине у стены и понажимали на кнопки, выбирая напитки. Машина загудела и зашумела, а насмешницы вновь обратили свои взоры на пунцового от стыда Стасика.

— Нет бы пригласить Каракатю в кино.

— Ага. Или в ресторан.

— Уважил бы нашу уборщицу.

— Сколько ей? Пятьдесят?

— Шестой десяток уже пошел.

— В самый раз для нашего мачо.

Издевательский женский смех ударил Стасику по ушам.

— Просто наш Стасик боится женщин.

— Что затряс своей башкой? Не веришь? Хочешь, докажу?

С этими словами одна из девушек задрала юбку, беззастенчиво демонстрируя бедро, обтянутое черным капроном колготок. Стасик непроизвольно зажмурил глаза и даже отвернулся.

Провокаторша с вызовом выкрикнула ему:

— Ну, что же ты не смотришь на меня, вуайер?

— Да он только в камеры может подглядывать.

Девушка одернула юбку и обратилась к подруге:

— Это потому что у него маленькая пиписька. — Она показала узкий просвет между большим и указательным пальцами. — Во-о-от такусенья.

— Ага. Или ее нет совсем.

Девушки одарили пристыженного Стасика презрительными взглядами и взяли свои дымящиеся стаканчики. Дуя в них, они вышли из кабинета. Только за ними захлопнулась дверь, лицо Стасика изменилось, сделавшись страшным.

— Меня зовут Станислав Джамшудович, — процедил он сквозь зубы. — А вы, шмары размалеванные, будь моя воля, услышали бы обо мне и о моей… моем… — Стасик всхлипнул и чуть было не разрыдался.

Совладав с эмоциями, Стасик взял со стола сотовый телефон и набрал по памяти номер. Когда прошло соединение, он плотно прижал телефон к уху, чтобы звук из динамика не был слышен в помещении, и заговорил заговорщическим полушепотом:

— Алло, Ром, как ты просил, бомблю

Ему что-то ответили, и ответили, судя по его изменившемуся лицу, грубо.

Стасик заговорил дрожащим голосом:

— Простите, товарищ капитан.

Его перебили.

Он что-то выслушал и сказал:

— Если коротко и по форме, то готовится пакет документов на перевод какой-то небывало крупной суммы в один из партнерских зарубежных банков.

Его снова оборвали.

Стасик ответил в своей обычной манере:

— Ладно, проще так проще. Гефетмахеры мутят крутую делягу. Походу, один чинуша из администрации собрался нехило отломить от бюджета и вывести лавэ в офшор.

У него что-то уточнили.

Он коротко ответил:

— Карчетов.

Быстро последовал новый вопрос, и Стасик не замедлил с ответом:

— Завтра в девять.

Снова недолго послушав, он ответил:

— Нет, это все. Мое почтение Авдею Агаевичу.

Стасик дал отбой и отложил телефон на стол.

— Змей, — зло выдавил он. — Будь моя воля, я бы тебя…

Замолчав на полуслове, Стасик отвернулся к монитору и погрузился в работу, вслепую отстукивая что-то на клавиатуре.

Глава 23

Маммон, развалившись, сидел на черном кожаном диване в зеркальном кабинете Соломона Руя. По обе стороны от него с бокалами шампанского в руках возлежали близняшки-танцовщицы Ева и Соня. На столике перед ними стояла открытая бутылка «Дом Периньона».

Девушки наперебой делились с Маммоном радостной вестью:

— …После этого он готов был отдать нам свой собственный дом, не то что подписать липовую доверенность!

— Да, все прошло в точности, как ты и научил!

— Отныне «Неон» наш!

— Навсегда!

— И никакие родственники Сола даже близко к нему не подберутся!

Маммон молчаливо переводил взгляд с одной девушки на другую.

Девушки переглянулись своими прозрачными, холодными глазами и чокнулись:

— Чин-чин!

— Чин-чин!

Они на минуту замолчали, чтобы выпить.

Маммон остановил взгляд на одной из них и посетовал:

— И когда только я научусь вас распознавать? Кто ты?

— Я Соня, у меня родинка на левом бедре, а у Евы — на правой ягодице.

— Верный отличительный признак. Но все-таки мой лучше будет. Отныне будь же ты, Соня, всегда по левую руку от меня.

Маммон повернулся к другой девушке:

— Ну а ты, Ева — одесную.

Ева с Соней согласно закивали:

— Угу. — Угу.

— С этим решено, — продолжал Маммон. — Теперь же мне предстоит совершить важный телефонный разговор, поэтому помолчите немного, пока я не закончу, а после мы повеселимся все втроем.

Маммон достал из кармана айфон и, неловко касаясь сенсорного экрана, набрал номер.

Прошло соединение, и по громкой связи ответил дисциплинированный мужской голос:

— Вы позвонили в управление экономической безопасности и противодействия коррупции по городу Краснодару.

— Соедини меня с твоим начальником, — сказал Маммон. — У меня имеется разговор к нему.

— Представьтесь.

— Аноним.

— Ожидайте.

После непродолжительного ожидания Маммон услышал другой мужской голос:

— Моя фамилия Хасанов. Я вас слушаю.

— Не стану понапрасну отнимать у тебя время, Хасанов, и перейду прямо к делу, — заговорил Маммон. — Насколько я знаю людей, твое ведомство уже должно быть осведомлено о готовящемся крупном экономическом преступлении. Ответь мне, так ли это?

— Не имею права разглашать служебную информацию, — без заминки ответил Хасанов.

— Твоя откровенность может принести тебе неслыханную пользу. Итак, хорошенько подумай, прежде чем ответить.

На этот раз Хасанов ответил не сразу. В телефоне было слышно, как он затянулся сигаретой и выдохнул дым:

— У нас нет информации по данному поводу.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Маммон. — Я так и предполагал. Значит, я в совершенстве познал человеческую натуру.

— Что все это значит?

— Невозможно вообразить, чтобы у вас не было осведомителя в весьма сомнительном банке «Доверие». А раз ты лично не владеешь поступившей от осведомителя информацией, значит, кто-то из твоих подчиненных скрыл ее от тебя. А раз он скрыл ее, значит, она имеет неоценимое значение.

— Или ее нет вовсе.

— Я лишь назову тебе фамилию, и ты поймешь, что я не ввожу тебя в заблуждение. Карчетов. Это тот самый представитель администрации, который вымогает у Соломона Руя взятку за разрешение на строительство ночного клуба. Ну что, мне удалось тебя заинтересовать?

— Продолжай.

— Итак, тебе предстоит выяснить, кто в твоем ведомстве скрыл от тебя весьма важную оперативную информацию. Думаю, это не составит труда.

— Что тебе известно об этом?

— Многое. Но позволь сначала я поинтересуюсь кое-чем отвлеченным у тебя?

— Спрашивай.

— Веруешь ли ты в Бога?

В телефоне стали отчетливо слышны мерные удары литавров и хор мужских голосов: «О-о, Ха-са-нов. О-о, будь с на-ми. О-о, Ха-са-нов. О-о, будь с на-ми…»

— У нас говорят, на Бога надейся, а сам не плошай, — ответил Хасанов. — Устраивает тебя такой ответ?

— Я вполне удовлетворен твоим ответом. Теперь что касается дела. Все детали ты выяснишь сам, я же скажу тебе главное. Ты можешь получить почетную грамоту и даже денежное вознаграждение за раскрытие громкого, резонансного дела. Или можешь обеспечить себе и своим близким безбедную жизнь. На все воля твоя, ибо по вере твоей да воздастся тебе.

Литавры в телефоне все не стихали. Наоборот, они только усиливались и ускорялись. Голоса вторили им: «О-о, Ха-са-нов. О-о, будь с на-ми. О-о, Ха-са-нов. О-о, будь с на-ми…»

— Кто ты?

— Я всем полезен.

— Что тебе нужно?

— Ничего материального, что имело бы ценность для тебя. Только лишь слова твои. Повтори же за мной, да будет воля моя, и да свершится сие!

— Уже повторил, мысленно.

— Нет, эти слова необходимо произнести вслух.

Бой литавров перерос в оглушительную кульминацию.

— Выключи ты свою стремную музыку! — прокричал в трубку Хасанов, силясь заглушить хор голосов.

— Лишь пожелай.

— Да будет воля моя!!!

Литавры резко стихли, и одновременно с этим в динамике айфона раздался глухой звук удара, как будто телефон выпал из рук Хасанова и упал на твердую поверхность.

Маммон отключил связь и посмотрел на притихших близняшек:

— Ну что, девочки, теперь можно и развлечься. Ведь даже дьявол устает от работы. Что уж говорить обо мне, простом слуге его?

— Тем более и повод имеется, — весело подхватила Ева.

— Воистину, — заключил Маммон.

В обнимку, переговариваясь и громко смеясь, все трое покинули зеркальный кабинет, некогда принадлежавший Соломону Рую.

Глава 24

В кабинете с казенной обстановкой висел серый табачный дым. Перед распахнутым настежь окном задумчиво курил невысокий, коренастый мужчина с холеным, но суровым лицом. Его неподвижные бледно-серые глаза были водянисто-прозрачными и блестели, словно два стеклянных протеза. Одет он был в короткую черную кожаную куртку и светло-розовую рубашку под ней, а на ногах были черные брюки со стрелками и черные лакированные туфли.

Позади мужчины открылась и закрылась дверь, оборвав его размышления.

— Вызывали, Авдей Агаевич? — послышался мужской голос.

Авдей Агаевич

Авдей Агаевич указал рукой на длинный письменный стол, с расставленными по обе стороны от него шестью стульями, и пригласил:

— Проходи, Ром, садись.

Роман молча подошел к столу и сел на ближайший от него стул.

Авдей Агаевич прошел к параллельному столу и устроился в скрипучем вращающемся кресле. Мужчины встретились глазами. Роман с удивлением вгляделся в бесцветные глаза начальника, не понимая, в чем причина такой разительной перемены, ведь они всегда были темно-карими, но тактично промолчал, решив не затрагивать тему телесных недугов. Повисла пауза.

— Ром, — начал издалека Авдей Агаевич, — на летучке ты не упомянул про сводки для аналитического отдела.

— Ох, простите, Авдей Агаевич, — смущенно улыбаясь, ответил тот, — совсем вылетело из головы. Сами понимаете, молодая жена и все такое прочее.

Авдей агаевич тем временем достал из пачки сигарету и закурил. Он выдохнул дым в сторону и продолжал:

— Докладывай, что там у нас по «Доверию»? Что-то информатор притих, уж не пришла ли пора менять его, как думаешь?

— Абсолютно согласен с вами, Авдей Агаевич, совсем обленился жирный боров. Клищуки готовят документы по переводу денежных средств в заграничный банк, а он даже отчет составить поленился, на телефон мне звонит.

— В каком размере средства?

— Не могу знать, источник не сообщает.

— Кто отправитель?

— Некто Карчетов.

— Так-так, — Авдей Агаевич на минуту задумался. Он сбил с сигареты столбик пепла в переполненную пепельницу на столе. — Н-да, любопытная информация.

Он вновь поднял пронзительно прозрачные глаза на Романа:

— Что-то не нравится мне возня вокруг Карчетова.

— О чем вы, Авдей Агаевич? Какая возня?

— Карчетов находится в разработке у наших коллег.

Авдей Агаевич замолчал, пристально вглядываясь в застывшее лицо Романа. Он отметил, как у того поднялся и опустился кадык, словно он сглотнул ком в горле.

— И что у них есть на него?

— У них наконец появился подсадной.

— Не понимаю, каким образом?

— Самым непосредственным. Карчетов зарвался и требует с парня взятку втрое большую первоначально оговоренной суммы.

— Идиот! Простите. Любопытно, и как вы связываете все это воедино?

— Капитан, я что-то не пойму, ты и впрямь не выспался сегодня? Или просто дурачишься? По всему выходит, что Карчетов задумал собрать сливки и слинять за бугор, а мы с тобой, благодаря твоей насыщенной семейной жизни, прошляпили это.

— Дегенерат… — едва слышно процедил сквозь зубы Роман.

Авдей Агаевич не услышал этого. Он потянулся к пепельнице, затушил в ней окурок и крепко задумался. Возникла тишина.

— Да, хитер малый, — задумчиво произнес Авдей Агаевич. — Подобрался к деньгам вплотную.

— Но это бессмысленно, Авдей Агаевич. Карчетову не светит увести бюджет.

Авдей Агаевич поднял на Романа глаза:

— Разумеется. Но я сейчас говорю уже не про Карчетова, а про того, кто, оставаясь в тени, позарился на эти шальные деньги.

Два пристальных взгляда встретились в молчаливом поединке. Вновь возникла пауза.

Роман не выдержал и нарушил молчание:

— Уж не намекаете ли вы, Авдей Агаевич, что в управлении завелся крот?

— А как же иначе? Ведь не настолько же Карчетов умственно отсталый идиот, чтобы без крыши решиться на подобную махинацию. Нет, он тонко рассчитал, что его непременно покроет кто-то из наших, стоит ему только засветиться перед Клищуками со своим преступным намерением.

— Значит, вы твердо убеждены, что крот есть?

— Несомненно, Ром. Несомненно.

— И что нам со всем этим делать? Ведь крота не вычислить, если он сам не обнаружит себя. А я полагаю, он этого ни за что не допустит.

— А ничего не делать. Пускай все идет своим чередом. Карчетова немедленно в разработку. Прослушка, слежка, контакты, родственники — все отработай по полной программе. В общем, ты и сам знаешь.

— Так точно. Разрешите выполнять, Авдей Агаевич?

— Выполняй, капитан.

Роман поднялся со стула и деревянной походкой покинул кабинет начальника. Дверь за ним захлопнулась.

Авдей Агаевич достал из кармана куртки сотовый телефон. Экран телефона был надколот с краю, как от удара о твердую поверхность. Авдей Агаевич отложил неисправный сотовый телефон на стол.

Он поднял трубку черного телефонного аппарата и набрал короткий внутренний номер:

— Алло, Куракин?

Ему что-то ответили.

Он сказал:

— Это Хасанов. Сейчас к тебе придет Змиевский. Так вот, возьми-ка его под стражу.

Ему снова что-то сказали.

Он ответил:

— Да, имеются веские основания.

Ему что-то сказали, и он закончил:

— Да, выполняй приказание.

Авдей Агаевич опустил трубку на рычажки телефонного аппарата и задумчиво произнес:

— Прости, Рома, но в коллективе единомышленников крысятничать нельзя.

Глава 25

Черный «Гелендваген», освещая фарами дорожное полотно Ейского шоссе, катил по направлению к Краснодару. В салоне негромко звучал шансон. Милана одновременно управляла машиной и просматривала в телефоне статистику своих видеороликов, попутно переписываясь с кем-то в мессенджере.

Наконец Милана сунула телефон в карман куртки и посмотрела на притихшего Карчетова. Тот, сгорбившись, сидел на пассажирском сиденье и уныло таращился на дорогу. У себя на коленях он держал небольшой сверток, сквозь прозрачный целлофан которого виднелась какая-то высушенная и измельченная трава буро-зеленого цвета.

Милана слегка толкнула его в плечо:

— Э, что с тобой? Ты живой?

Карчетов встрепенулся:

— А? Да так, приход словил.

— Взбодрись. Завтра мы станем миллиардерами.

— Деньги, деньги, деньги, — удрученно проворчал Карчетов и полез в карман пиджака. — Как ни крути, все сводится к деньгам.

— Хм! А к чему же еще?

Карчетов достал пачку «Беломора», вытянул из нее уже забитую травкой, длинную папиросу и раскурил ее от зажигалки. После нескольких глубоких затяжек он заметно приободрился и стал разговорчивее:

— А знаешь, в чем-то ты права. Деньги — это самое величайшее изобретение человечества за всю его историю.

— Да ну? А я думала, это колесо.

— Ты говоришь о частном случае, а я гляжу в самую суть. С изобретением денег человечество перестало быть стадом животных, раскатывающих на колесах, и превратилось в цивилизованное сообщество разумных существ.

— Ничего себе! Вот это заявление!

— Доказать это несложно. Отмени деньги, и люди скатятся к скотскому состоянию, когда для приобретения чего-либо необходимого достаточно будет двинуть другого дубиной по голове и отобрать у него это. Как видишь, только товарно-денежные отношения дают возможность человеку сохранять человеческое лицо. И пускай это всего лишь маска на звериной морде. Такое осознанное лицемерие просто жизненно необходимо человечеству, чтобы люди не перегрызли друг друга.

— Перестань нести чушь! — возмутилась Милана. — Можно

— Вот именно. Бизнес, торговля, свободное предпринимательство — это и есть наивысшая степень проявления гуманизма.

— Но разве там не обходится без обмана?

— Да, пускай человек хитрит и даже подворовывает, чтобы добыть себе эти распроклятые деньги. Такими уж создала нас природа. Но при этом он не выходит за рамки человечности. И это вовсе не парадокс. В обмане как раз и заложена самоотверженная работа каждого индивида на благо всего человечества.

— Послушать тебя, так у человека других забот нет, как торговать на базаре, облапошивая друг друга.

— Я не о том, делай что хочешь. Просто, только зарабатывая деньги, ты останешься человеком. Это давно уже стало максимой цивилизованного мира. Делай деньги во благо себе самому, тем самым ты вносишь свой посильный вклад в общее дело поддержания видимости доброжелательных взаимоотношений. Удивляюсь, почему эти слова не звучат из всех телевизоров? Почему об этом не разглагольствуют политиканы? С какой стати об этом умалчивают современные мыслители, писатели? Почему такой этике не учат в школах, в конце концов?!

— Не дай Бог, деньги утратят свою ценность, — иронично вставила Милана. — И тогда людям придется перейти на какой-нибудь иной, нематериальный вид взаиморасчетов.

Задумавшись, Карчетов пыхнул папиросой, после чего вполне серьезно возразил:

— Вряд ли такое когда-либо произойдет.

— Да? Это почему же?

— Для наглядности достаточно провести один нехитрый, но крайне бесчеловечный по своим последствиям эксперимент. Лишить человека денег, оставив ему лишь духовные ценности. Долго ли он протянет после этого? Что станет с человечеством в целом? Вот то-то и оно.

Карчетов многозначительно замолчал. Философствуя, он невольно мысленно вернулся к своей дилемме. Он помрачнел от одного только осознания, что, может статься, не видать ему украденных им денег, как своих собственных ушей. О последствиях думать не хотелось.

— Чертова дилемма, — невпопад пробормотал Карчетов.

Милана косо посмотрела на него и снова достала телефон. Больше она не трогала Карчетова до самого дома.

Глава 26

Было уже темно, когда во двор двухэтажного дома через арочный проезд въехал черный «Гелендваген» и остановился напротив металлической двери с кодовым замком.

Милана выключила зажигание. Фары погасли, и внутренний дворик погрузился во мрак.

— Возьми пакеты, а я понесу твой сверток, — предложила она Карчетову.

— Давай лучше поступим наоборот, — невозмутимо ответил тот.

Карчетов выбрался из машины и, дымя папиросой, вразвалку, направился к дому. Милана обошла машину, достала из багажника два объемных полиэтиленовых пакета, звенящих чем-то стеклянным, и пошла вслед за ним:

— Ничего не скажешь, настоящий кавалер. Козел.

Дождавшись Милану, Карчетов галантно открыл перед ней дверь:

— Прошу вас, мэдам.

Милана сделала шаг вперед, но тут же застыла на месте. У нее на пути возникла пожилая, хрупкая женщина в флисовом спортивном костюме. Ее глаза скрывали дымчатые стекла очков-лисичек, а подмышкой у нее приютилась карликовая собачка с мохнатой мордочкой.

— Здрасьте, — грубо обратилась к ней Милана. — Можно пройти?

Пожилая женщина, не сдвинувшись с места, с любопытством оглядела незнакомцев.

— Какие вы красивые, — приветливо отозвалась она, игнорируя слова Миланы. — Никак на отдыхе?

— Угу, — угукнул Карчетов, затянувшись папиросой. — Оттягиваемся.

— Вот когда я была молодая, мы с моим ныне покойным супругом Самуилом Аркадьевичем тоже пускались в путешествия. Ах, что это было за время…

— Можно пройти? — бесцеремонно вставила Милана. — Пакеты тяжелые.

Карчетов выпустил дым Милане в лицо и заинтересованно спросил у пожилой женщины:

— И где же вы успели побывать, мадам?

— О, много где, — охотно ответила пожилая женщина. — Это и голубые лагуны Габона, и тропические леса в бассейне Конго, и Кенийские саванны с пляжами Найроби, и глинистые реки Сомали. Ах, если бы вы знали, какие восхитительные закаты на Суматре. Милый мой, после восхождения на Каямбе в Эквадоре и на вулканы на Галапагосских островах я напрочь позабыла про Лагонаки. Ну а чего стоит Колумбия с ее непроходимыми джунглями дельты Амазонки. И, конечно же, карнавальная феерия Бразилии…

— Ц-цы! — недовольно цокнула языком Милана и опустила пакеты на землю, отчего раздался характерный бутылочный звон.

Пожилая женщина на минуту замолчала, гладя собачку и мечтательно глядя в пространство перед собой.

Карчетов смотрел на нее уже с неподдельным интересом, совершенно не обращая внимания на Милану:

— Простите, мадам, но как вам удалось совершить такое продолжительное путешествие?

— О, это путешествие длиною в целую жизнь, молодой человек. Просто — Самуил Аркадьевич был служащим по дипломатической части. И вот мы вдвоем колесили вдоль линии Экватора. Туда и обратно. Снова туда. И снова обратно. Ах, что это было за тропическое приключение! Вы даже представить себе не можете, что это была за жизнь! Вечное лето, или, как сказали бы сейчас, сплошное «Баунти»…

— Го-оспдь… — тяжело вздохнула Милана, привлекая к себе внимание Карчетова.

Тщетно.

Пожилая женщина снова замолчала, подняв мечтательный взгляд к звездному небу над их головами.

— Нет, я не об этом, — вырвал ее из грез настырный Карчетов. — Ведь это не случайность? Вы этого желали, не так ли?

Пожилая женщина опустила свои дымчатые очки и взглянула поверх них на Карчетова. Ее глаза были бледно-серыми, почти прозрачными, и, словно две холодные стекляшки, отражали огоньки от окон квартир.

— Вы совершенно правы, молодой человек. Была бы воля — и все достижимо. — Она игриво подмигнула Карчетову и послала ему воздушный поцелуй морщинистыми губами, после чего снова надвинула на глаза очки. — Я с самого детства грезила Африкой. Но как бы еще иначе я, простая машинистка в платьице из ситца, смогла бы осуществить свою заветную мечту, как ни охмурив похотливого, престарелого олуха и не женив его на себе? Прости, Господи, язык мой грешный.

Перекрестившись, пожилая женщина вышла в темный двор. Отпустив собачку, она растворилась в темноте под аркой.

Милана с укором посмотрела на Карчетова:

— Зачем ты издевался над старухой? Ты же прекрасно видел, что она полоумная.

— Ничего подобного. Эта старушенция в своем уме, и мы пообщались с ней по душам. Теперь-то я точно знаю, что на верном пути.

Карчетов щелчком отбросил куда-то в темноту докуренную папиросу и вошел в освещенный подъезд.

— А-а, а-а, в Африке реки вот такой ширины, — чуть слышно напевал он песенку Красной шапочки из детского кинофильма, поднимаясь вверх по скрипучей деревянной лестнице. — А-а, а-а, в Африке горы вот такой вышины.

Милана покачала головой, глядя ему вслед:

— Такой же шизанутый, как и эта старая грымза.

Она подняла с земли тяжелые, звенящие бутылками пакеты и скрылась за дверью.

Глава 27

Для плотного ужина время было уже

Что-то на небе было не так, и Карчетов недовольно проворчал:

— Да еще этот месяц. Светит… черт знает как.

Ничто сегодня не умиротворяло Карчетова, он был нервозен и напряжен. Он отошел от окна и развалился на кровати, подмяв под локоть подушку.

Милана появилась на пороге с подносом в руках. На подносе были бутылка бренди, два высоких бокала и блюдо с мясной и сырной нарезкой.

— С кем ты тут разговаривал? — спросила она.

— А что ты подкрадываешься? — буркнул Карчетов.

— Звонил кому-то?

— Слушай, хватит уже устраивать мне допрос, мне этого и дома хватает. Налей лучше, а то сушит.

Милана недоверчиво оглядела Карчетова, но больше допытываться не стала. Она поставила поднос на прикроватную тумбочку и наполнила бокалы бренди.

Карчетов взял один из них и пригубил. Он вдруг грохнул бокалом о тумбочку и воскликнул:

— Мать твою, да это же галимая сивуха!

Милана, выпивая, испуганно вздрогнула:

— Ты чего так пугаешь?

— А ты что подсовываешь мне левое пойло?

— Что выбрал, то и подсовываю.

— Но я-то думал, что это французский марочный коньяк.

— За пятьсот-то рублей?

— А, ну тогда ладно, — быстро успокоившись, Карчетов потянулся к нарезанному сервелату.

Милана с бокалом в руке прилегла рядом с ним:

— Не расстраивайся, сейчас в тренде все наше, отечественное, родное.

— Водка, бабы, трихопол? — пережевывая колбасу, грубо пошутил Карчетов.

— Нет. Традиционные семейные ценности. Брак, семья, дети.

— Хорошее дело браком не назовут, — вновь плоско пошутил Карчетов.

Он взял с тумбочки бокал и отпил из него:

— А, к черту все, отныне я свободен.

Милана нахмурилась:

— Не поняла, что ты имеешь в виду? От чего это ты свободен?

— Это я метафорически. А если говорить конкретно, то человек вполне может быть свободным от всего.

— От чего, например?

— Да говорю же, от всего! Он может быть свободен от унизительной необходимости врать, лгать, извиваться, угодничать, лицемерить, пресмыкаться, добывая себе столь унизительным способом средства для достойной жизни, и при этом не трястись от страха, что придут и все отберут. Иными словами, свободен от всего этого бардака, именуемого семьей, работой, цивилизованным обществом, в конце концов!

— Это все мечты. Невозможно скрыться от цивилизации. Разве что уйти в монастырь.

Отпивая из бокала, Карчетов чуть было не подавился от возмущения:

— Да нет же! Свобода вполне может быть достижима и здесь, в миру. И для этого всего-то и нужно, что счет в офшоре.

— М-м-м, — промычала Милана в свой бокал. — Так вот ты о чем.

— Счет в офшоре, — с жаром продолжал Карчетов, распаляясь все больше, — и отныне ты волен сам созидать свою судьбу. Более того, отныне ты сам свой собственный Бог!

Карчетов задрал голову к сияющей на потолке, словно солнце в миниатюре, пятирожковой люстре и прокричал во весь голос:

— Что, бородатый, не ожидал конкуренции от раба своего? Привык, чтобы тебе потакали? Больше от меня покорности ты не дождешься!

Милана похлопала Карчетова по плечу:

— Дорогуша, притормози. Давай не будем его трогать.

Карчетов одним глотком осушил бокал и перевел на нее осоловелые глаза:

— Ты как со мной разговариваешь, блудница? Ну-ка, быстро сложила руки домиком и повторила за мной, да будет воля твоя, а не моя. Аминь.

— Да будет воля твоя, — равнодушно повторила Милана.

Карчетов состроил гримасу и погрозил Милане пальцем:

— Смотри у меня, блудница, как бы не пострадать тебе от кары небесной. А ну-ка, давай еще раз, но только прочувствованнее, а то как-то неубедительно получилось.

— Да будет воля твоя, а не моя, отче наш на небеси! — нараспев, театрально повторила Милана.

— Знаешь, я тебе совсем не верю. Тебе от меня нужно только бабло, а не моя воля. Стоит мне только проявить хоть чуток своей воли, как ты сразу начнешь ныть и канючить, смилуйся надо мною, Господь всемогущий. Что, не веришь? Сейчас я тебе докажу.

Карчетов попытался подняться на ноги, но его вдруг повело назад, и он, ударившись спиной и головой о стену, завалился обратно на кровать, где и замер без движения.

Милана обняла его за плечи:

— Тебе нехорошо, Лева?

Приподняв голову, Карчетов с недоуменным видом помассировал ушибленный затылок и пробормотал:

— Не знаю. В голове вдруг зашумело и земля поплыла из под ног. А еще язык прилипает к нёбу. — Откинувшись на подушку, он уставился в потолок. — Или к небу? В небе над нами пролетел самолет, завтра он упадет в океан, погибнут все пассажиры. Черт, голова кружится.

Карчетов перегнулся через край кровати, и его стошнило прямо на пол:

— Бё-ё-ё…

Милана подскочила с кровати:

— Черт, Левон!

Пока Карчетова выворачивало наизнанку, Милана громыхала чем-то в ванной комнате. Когда она вернулась с ведром воды и половой тряпкой в руках, Карчетов уже был на ногах. Он, покачиваясь, стоял в проходе между кроватью и шкафом-купе и зверски смотрел на Милану своими прозрачными, холодными глазами.

— Ты задумала меня отравить… — прохрипел он.

— Нет, Левон.

— …Чтобы завладеть моими деньгами.

Милана испуганно отступила назад:

— Не подходи ко мне.

Карчетов сделал шаг вперед:

— Да-да, я раскусил тебя. И вовремя выблевал твою отраву.

Милана почувствовала спиной холод стекла межкомнатной двери:

— Левончик, у тебя приход. Очнись, дорогой.

Карчетов вплотную приблизился к перепуганной Милане:

— Сейчас я тебя научу, блудница, как любить меня, а не мои деньги.

Он замахнулся рукой. Милана зажмурилась, приготовившись к самому худшему. Она не убегала от побоев, потому что помнила, что скрытая видеокамера холодно и беспристрастно фиксирует абсолютно все происходящее в этой комнате, и это сулит неслыханные рейтинги новому видео.

Глава 28

Карчетов насилу разлепил глаза, приподнял голову и огляделся. Он лежал на полу между кроватью и шкафом-купе. Ему в нос шибанул тошнотворный запах. Карчетов поморщился. На паласе перед ним темнело пятно с крупицами пережеванной, но не переваренной колбасы, от которого и исходило зловоние.

Карчетова замутило, затошнило и буквально вывернуло наизнанку.

— Бё-ё-ё… — вырвался из его горла утробный звук.

Он откашлялся и, прилагая немалые усилия, поднялся на ноги. Его повело в сторону, и он повалился на кровать. Рядом неподвижно лежала Милана. Она была обнажена. Она лишь простонала слабым голосом, но даже не пошевелилась. Карчетов уперся рукой куда-то в область поясницы

Кругом был страшный беспорядок: тумбочка перевернута, повсюду разбросаны объедки и одежда, поблескивали осколки стекла. Переступая через все это, Карчетов подошел к шкафу-купе и принялся рыться на полках и в ящиках.

На кровати, приходя в себя, зашевелилась Милана. Она, постанывая, опустила ноги на пол, села и обхватила голову руками.

— Что ты там ищешь? — невнятно произнесла она.

— Аспирин, — прохрипел Карчетов. — Он разжижает кровь.

— Аспирин тебе не поможет. Лучше опохмелись.

Карчетов обернулся.

— Господи, Мия, — выдохнул он, увидев лицо Миланы. — Что с твоим лицом?

Милана, морщась от боли, бережно потрогала разбитые и распухшие губы, покрытые корками запекшейся крови:

— Видимо, я перенесла небольшую пластическую операцию без наркоза.

— Но как это произошло?

— А ты посмотри на свои кулаки.

Карчетов поднял руки и посмотрел на них. Костяшки припухли и были покрыты лиловыми разводами и ссадинами.

— Нет, — пробормотал он. — Это невозможно.

— Может, ты думаешь, это я сама до исступления билась лицом о твои кулаки, пока ты меня трахал?

— Милана, прости меня, — взмолился Карчетов.

— Ладно, проехали. Я сама виновата, что во время не остановила тебя. Хм, рейтинг захотелось поднять.

С этими словами Милана поднялась с кровати, накинула на покрытое лиловыми синяками тело разорванный халат, взяла со столика видеокамеру-домик и, бережно прижимая ее к себе, вышла из спальни.

Пока Милана загружала в Интернет видеоролик, Карчетов опохмелился и выкурил забитую травкой папиросу. После оба поочередно посетили ванную комнату, где каждый принял душ, привел себя в порядок и оделся.

Милана последней вышла из ванной в пустую прихожую и шумно захлопнула за собой дверь. На этот раз она была не в черно-белом сарафане, выгодно подчеркивающем особенности ее фигуры, а в светло-голубых джинсах-пирамидах и заправленной в них черной майке с вызывающей надписью: «Das ist mein Wunschfleisch»[15]. Вместо лодочек на высоком каблуке на ногах были молодежные кеды. Лишь волосы были привычно собраны в конский хвост.

Карчетов не появлялся. Выждав минуту, Милана нетерпеливо цокнула языком:

— Ц-цы! Ну сколько можно ждать? Уже половина девятого.

Из спальни вышел Карчетов и виновато развел руками:

— Прости, задумался.

Оба оценивающе окинули друг друга своими прозрачными глазами. Побитое и распухшее лицо Миланы из-за густого слоя тонального крема и пудры походило на лицо бракованного пластикового манекена. Похмельный Карчетов и вовсе смахивал на восставшего мертвеца. Не произнося больше ни слова, Милана с Карчетовым покинули квартиру.

Движение на улицах было плотным. «Гелендваген» едва продвигался вперед, подолгу выстаивая на светофорах. Милана, посматривая на дорогу, пролистывала в телефоне бесчисленные комменты под своими видеороликами. Карчетов был тих и задумчив. Дымя папиросой, он отстраненно глядел на город сквозь тонированное стекло.

Неожиданно он повернулся к Милане:

— Слышь, веди потише.

Милана оторвалась от телефона и переспросила:

— Что?

— Я говорю, веди машину не так быстро.

— Но мы едва тащимся.

— Что-то меня мутит.

— Подыши глубже.

— Черт, меня сейчас стошнит.

— Боже, только не в машине.

Милана опустила стекло с пассажирской стороны и подтолкнула к нему Карчетова:

— Высунься в окно. Высунься же!

Карчетов высунулся в открытое окно, и его вырвало прямо под колеса ехавшей рядом автомашины:

— Бё-ё-ё…

Он снова вжался в сиденье и, утерев рот рукой, сказал:

— Ну, что я тебе говорил? Меня стошнило.

— От тебя одни неприятности.

Карчетов обидчиво отвернулся к окну и больше не проронил ни единого слова вплоть до самого банка.

Кода они уже подъезжали к месту, Карчетов заметно забеспокоился.

— Останови на той стороне, — сказал он Милане и показал пальцем на противоположную сторону улицы.

Милана не стала с ним спорить. Она остановила гелик прямо посреди улицы, дождалась просвета в веренице встречных машин и, пересекая сплошную линию, припарковалась у тротуара на противоположной стороне.

Милана заглушила двигатель и повернулась к Карчетову. Тот напряженно вглядывался куда-то сквозь лобовое стекло. Она непроизвольно проследила за его взглядом. С этого места действительно хорошо просматривалась вся противоположная сторона улицы. Взгляд Карчетова был прикован к стоящему неподалеку неприметному темно-синему микроавтобусу с непроницаемо черными стеклами.

Карчетов обернулся к Милане:

— А ну-ка, посмотри, у тебя зрение лучше, что за номер у того синего микроавтобуса?

Милана прильнула к лобовому стеклу и вгляделась:

— Не разобрать, он весь в пыли.

— А в окнах никого не видно?

— Вроде нет. Правда, они сильно затонированы.

— Сходи посмотри, есть ли в ней кто-нибудь?

— Вот еще! — вспылила Милана. — Буду я заглядывать в чужие машины.

— Нет-нет-нет, — задумчиво пробормотал Карчетов. — Не нравится мне эта чертова «Газель». Нутром чую, они уже пасут меня.

— Ну хватит ныть. Думай о хорошем, мысли материальны. Вспомни, что говорил Маммон. Поделишься с кем надо, и все будет окей.

Карчетов прикурил очередную длинную папиросу и глубоко затянулся. Было видно, что он сильно нервничает. Выпустив дым через нос, он заговорил:

— Ты знаешь, Мия, за прошедшие сутки я вдруг кое-что понял, нечто крайне важное. Жизнь, или Судьба, называй ее как пожелаешь, это крайне изощренная садистка. Она никогда не обламывает человека полностью, чтобы не лишать его хоть крохотной надежды на благополучный исход. И вот, ты знаешь, я вдруг остро осознал, это было словно откровение свыше, черт побери, я готов принять этот вызов! Я хочу дойти до самого конца, чтобы увидеть, что эта мерзавка уготовила мне за все мои тяжкие мучения. Банк меня ждет или фиаско?

Милана чмокнула его в небритую щеку, едва касаясь колючей щетины распухшими, израненными губами:

— Конечно, банк. Ну все, иди, уже девять.

Она перегнулась, открыла дверцу и буквально вытолкнула Карчетова из машины. Закрыв за ним дверь, она ворчливо посетовала:

— Ну что за мужики пошли.

Оглядываясь влево и вправо, Карчетов перебежал через дорогу. Понуро свесив голову, он медленно побрел к банку. Милане невольно подумалось, что так может идти только приговоренный к смерти на эшафот.

Глава 29

Рядом с «Гелендвагеном», визгнув шинами, резко затормозил черный внедорожник «Рэндж Ровер», загородив собой удаляющуюся сутулую фигуру Карчетова. Пассажирская дверца открылась. Милана мельком успела заметить, что за рулем была какая-то незнакомая платиновая блондинка не первой молодости, вся на подтяжках и крайне вульгарно размалеванная. Из темного салона вышел Маммон и пересел в гелик. «Рендж Ровер», с пробуксовкой, рванул с места и ушел в точку.

— Отчего лицо блудницы лилового оттенка? — насмешливо поинтересовался у Миланы Маммон.

Милана, вспомнив о полученных ночью побоях, надвинула на глаза солнцезащитные очки.

— Ты же князь мира, сам должен догадаться, — обидчиво ответила она.

Маммон никак

Милана, глядя в ту же сторону, безмолвно ахнула. Вслед за омоновцами из машины вышел невысокий и коренастый мужчина, одетый в короткую черную куртку, светло-розовую рубашку, черные брюки и черные туфли. Нервно затянувшись, мужчина щелчком отбросил окурок сигареты и задержал взгляд на «Гелендвагене». По спине Миланы пробежал холодок от пронзительного взгляда блеклых, блестящих глаз незнакомца.

Маммон вдруг поднял руку и коротко махнул мужчине. Тот кивнул и отдал бойцам односложный приказ. Быстро передвигаясь, двое из омоновцев заняли позиции перед входом в банк, а мужчина в сопровождении трех оставшихся бойцов скрылся внутри здания.

Маммон отвернулся от окна и посмотрел на взволнованную Милану:

— Заводи, поехали.

— А как же деньги? — Милана смутилась и быстро исправилась: — То есть, я хотела сказать, как же он?

— Забудь о нем. Больше ты не увидишь своего трусливого приятеля. Он искупит свой страх ужасом.

Милана молча завела двигатель и, развернувшись на сплошной линии, повела машину в обратном направлении. Она не понимала, что происходит в этом безумном мире. Карчетов. Банкиры. ОМОН. Деньги. Не просто деньги, а бюджет целого города! Мысли путались в ее голове.

Маммон нарушил молчание:

— Отчего ты не избавилась от этой машины?

— Что? А, гелик. Я решила оставить его себе.

— Поясни неожиданное решение свое?

— Уверена, его не станут искать. Человек, который прикатил из столицы в Геленджик и оставил «Гелендваген» незапертым, не станет сокрушаться по поводу его пропажи, а купит себе новый или еще более крутую тачку, чтобы не выглядеть скупердяем в собственных глазах. Ну а тормозить гелик с крутыми номерами и требовать у меня документы не осмелится ни один мент.

Маммон одобрительно кивнул:

— В твоих словах есть резон.

— У меня хороший наставник. А теперь ты скажи мне, почему ты выбрал именно эту машину?

— Потому что ее владелец верует в Бога.

— С чего ты это взял, — искренне удивилась Милана, — ведь ты говорил, что не знаешь его?

Маммон указал рукой на приборную панель, точнее на три серебряные христианские иконки на ней:

— Посмотри сама, он даже в машине возит священные образа, оберегающие его от всякой беды.

Милана промолчала, а Маммон захохотал во весь голос.

Часть 4

По велению долга

Глава 30

По рабочему кабинету с устаревшей, но изысканной мебелью из ценных пород древесины нетерпеливо прохаживался седовласый мужчина в генеральской форме. Заложив руки за спину и низко склонив голову, он задумчиво хмурил брови, разглядывая елочку паркета под ногами.

В какой-то момент ему надоело мерить шагами кабинет, и он остановился перед открытым окном. Серая Лубянская площадь за окном не вызвала у генерала теплых чувств, и его хмурое лицо почерствело еще больше.

Входная дверь открылась, и на пороге появился мужчина средних лет, одетый в темно-синий деловой костюм:

— Разрешите, Егор Егорович?

Генерал обернулся от окна и исподлобья посмотрел на вошедшего:

— Ну сколько можно ждать?! Проверил информацию?

Мужчина в костюме с невозмутимым видом прошел в кабинет, на ходу раскрывая застежку-молнию на кожаной папке:

— Так точно, проверил.

— Докладывай, не тяни, — нетерпеливо поторопил генерал, усаживаясь в громоздкое кожаное кресло перед дубовым письменным столом.

Мужчина в костюме достал из папки нужные документы и передал их генералу:

— Все в точности подтвердилось. Через частный коммерческий банк «Доверие» действительно была совершена незаконная операция по переводу федеральных средств на счет одного из банков на Каймановых островах. Фигурант Карчетов. Местный уэб оперативно отреагировал на инцидент, однако уголовного дела по поводу хищения так и не было заведено. Тишина, как будто ничего не произошло.

Мужчина замолчал. В кабинете возникла тишина. Генерал внимательно просмотрел бумаги и отложил их перед собой на стол.

— Н-да, все подтверждается, — задумчиво подытожил он. — Личность информатора удалось установить?

— Никак нет. Ни в одной из картотек такой не значится.

— Черт, кто же он такой, раз смог проникнуть так глубоко?

— Загадочная личность.

— Ну не дьявол же он, в конце концов?!

— Как знать…

— Ладно, будем надеяться, он еще выйдет на связь. А пока собирай группу спецов и немедленно вылетай в Краснодар. По-быстрому разберись там с деньгами, а следом принимайся за его поиски. Достань мне этого хитрого дьявола хоть из-под земли! — повысив голос, генерал хлопнул ладонью по столу.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — хладнокровно ответил мужчина в костюме. — Разрешите выполнять?

— Докладывай ежедневно. Выполняй.

— Есть.

Закрыв молнию на папке, мужчина в костюме развернулся и покинул генеральский кабинет.

Генерал поднялся из-за стола, привычно подошел к открытому окну и, сложив руки за спиной, окинул долгим взглядом Лубянскую площадь. Его суровое лицо по-прежнему не выражало позитивных эмоций, лишь в болотно-зеленых глазах загорелись огоньки азарта.

Глава 31

В редакции одной из московских газет царила обыденная рабочая атмосфера. Корреспонденты, верстальщик, корректор, бухгалтер и даже системный администратор — каждый сотрудник, уткнувшись в компьютерный монитор, был занят своим делом. В полном безмолвии отчетливо слышались кликанья мышек да сухой клавиатурный перестук. Лишь из-за двери кабинета главного редактора доносились повышенные голоса двух мужчин, что случалось нечасто.

В светлом кабинете с окном во всю стену и современной офисной мебелью, откинувшись на модерновой тахте, расположился крупный, лысоватый мужчина преклонных лет. Одет он был в джинсы и простенький свитер, накинутый поверх белой рубашки. В его подчеркнуто пренебрежительном отношении к дресс-коду угадывалось, что именно он был в редакции главным, точнее говоря, главным редактором, а если попросту — шефом. Со сдержанным видом шеф отхлебнул кофе из дымящейся кружки и затянулся сигаретой, после чего зашелся надсадным кашлем.

Его многословный собеседник, напротив, был молод, подвижен, с огоньком в живых карих глазах. Благодаря своему высокому росту тот, как исполин, возвышался над развалившимся на тахте располневшим шефом. Длиннополый темно-синий плащ делал его похожим на кинематографического супергероя, хотя был он простым журналистом.

Пользуясь заминкой шефа, журналист с жаром продолжал:

— …Известная фотомодель, правда, известная лишь в довольно узких кругах, бесстыдно выкладывает в Интернет видеоролики, на которых разные мужчины жестоко насилуют ее. Да, она и прежде не отличалась целомудренностью, но никогда не переходила за рамки приличия. Были у нее, конечно, откровенные фотосессии с обнаженкой, но без разврата. И тут вдруг жесткое порно. Тоже скажете, что это в порядке вещей?

Шеф вновь отхлебнул кофе.

— Подобное происходит сплошь и рядом, — покашливая, ответил

Журналист согласно кивнул:

— Ладно, допустим. Но спустя сутки после публикации последнего видео бесследно исчез чиновник городской администрации. Что вы на это скажите?

— Ну что на это скажешь? К несчастью, люди пропадают, такое случается…

— При этом ходят слухи, — нетерпеливо перебил журналист, — что вместе с ним исчез и городской бюджет.

— Что ж, и этим тоже никого не удивишь в наше время. Что поделать, Семен, такие нынче времена.

— Шеф, не кривите душой. Даже банальная склока на рынке, произошедшая между двумя торговками, способна привлечь внимание и, так сказать, подвигнуть на исследование этого явления и поиск предпосылок его возникновения. Так разве может таинственная загадка с помешательством скандально известной фотомодели и исчезновением проворовавшегося чиновника оставить ваших читателей равнодушными?

— Семен, несомненно, ты обладаешь редкой способностью подмечать то, что в упор не видят другие, за что и ценятся высококлассные журналисты. Но все-таки с чего ты взял, что между этими, замечу, самыми заурядными событиями существует какая-то взаимосвязь?

— Я скажу вам, что связывает эти «заурядные» события. Мужчина, насилующий фотомодель на последнем видео, и есть тот самый пропавший чиновник, укравший городской бюджет.

— Но с чего ты это взял?

— Узнал по родинке, — невесело пошутил журналист. — Шеф, к чему эти вопросы? Вы же прекрасно знаете, что я никогда не бываю голословен. Я достоверно установил его личность. Это Левон Самвелович Карчетов.

— В таком случае… — Шеф вспомнил, что в его руке дымится сигарета, и сделал затяжку, после которой неизбежно закашлялся. Кашель курильщика душил его, не давая говорить, но все же он закончил: — Вполне возможно, что он попросту испугался уголовного преследования и скрылся.

— Но жертва насилия не подавала в полицию заявление, я сделал соответствующий запрос, — парировал журналист и поспешно вставил: — Погодите, Шеф, я сам отвечу за вас. Значит, она убила его. Вы же это собирались сказать, да?

— Такой печальный исход вовсе не исключен, — сквозь кашель охотно подтвердил тот.

— Да, чисто теоретически она запросто могла бы и сама убить его, поддавшись аффекту, и из чувства мести нанять для этого специалиста. Могла и не убивать, а похитить его для последующих издевательств, — журналиста явно понесло. — Кроме того, могло произойти и нечто совсем невероятное. Расчетливая и крайне коварная особа подстроила изнасилование, чтобы шантажом вынудить «насильника», по «счастливому стечению обстоятельств» оказавшегося высокопоставленным чиновником, совершить хищение бюджетных средств. Ну а если изнасилование и вовсе было инсценировкой, то теперь оба довольных друг другом подельника залегли на дно, чтобы в скором времени начать новую жизнь на Святой земле!

— Семен! Не перегибай!

Шеф нервно загасил недокуренную сигарету в высокой напольной пепельнице, полной окурков:

— Теоретически, я подчеркиваю, только теоретически любой расклад, из предложенных тобою, вполне возможен. Но нужно принимать в расчет совокупность фактов и обстоятельств.

— Вот именно. Абсолютно все обстоятельства в этом деле весьма подозрительны. Кроме того, вы сами их игнорируете. Ну скажите, с какой стати жертве понадобилось бы выкладывать в сеть видео со своим изнасилованием, а потом лично отвечать на многотысячные восторженные комментарии?

— Н-да, — задумчиво промычал шеф и машинально потянулся к нагрудному карману рубашки за пачкой сигарет. — Действительно непонятно.

— Шеф, все это смахивает на какое-то безумие, и я хочу разобраться, что послужило причиной, толкнувшей благополучных с виду людей на столь безрассудные и откровенно циничные поступки.

— Семен, я понимаю твое рвение, ты молод и импульсивен. Я и сам был таким же когда-то. — Шеф сунул в рот новую сигарету, но вовремя одумался и не стал ее прикуривать. — Кроме того, ты наделен богатым воображением. И поэтому я должен предостеречь тебя от опрометчивого шага. Послушай доброго совета мудреного жизнью человека. Не вмешивайся ты в банальную чернуху. Ты и сам потом не отмоешься, и нас запятнаешь. Произошло изнасилование. Девушка сгоряча выложила в сеть видео, обличающее насильника. Ей понравилась слава. А тот мужчина, воспользовавшись удобным случаем, сбежал, прихватив городские деньги. Все это вполне укладывается в модель естественного человеческого поведения, и не надо накручивать ничего сверхъестественного.

— Угу, а почему тогда полиция бездействует? Нет, шеф, в Краснодаре происходит непонятная вакханалия, небывалый разгул безнравственности и беззакония. Словно эпидемия, сводящая людей с ума, поразила город. И вы отговариваете меня расследовать это?

— Не отговариваю, а не даю своего согласия. Иначе говоря, отказываю тебе в протекции, — шеф многозначительно замолчал и прикурил сигарету от золотой зажигалки.

Тишину офиса нарушила рулада кашля. Играя желваками на скулах и пристально глядя на корчащегося от кашля шефа, журналист молчаливо достал из внутреннего кармана плаща небольшую плоскую бутылку коньяка и сделал из нее приличный глоток.

— Ладно, — решительно сказал он, спрятав бутылку обратно в карман. — Не хотите оформлять мне командировку, не надо. Я отправлюсь в Краснодар за свой счет, в качестве независимого журналиста. Все равно соберу материал.

Шеф не стал препираться со своим лучшим, но крайне своенравным спецкором, да и не стал бы этого делать, даже если бы не приступ кашля. В конце концов, даже несмотря на отсутствие поддержки и финансирования, каждое расследование этого дерзкого сукиного сына становилось настоящей сенсацией, черт его побери!

Не прощаясь, журналист вышел из кабинета главного редактора, громко хлопнув дверью. На его губах появилась самодовольная ухмылка. Он прекрасно понимал, что крайне осторожный, можно даже сказать, трусоватый старик просто-напросто перестраховывается, не желая рисковать репутацией и финансами учредителя газеты. Но он все равно примет к публикации собранный материал и даже выплатит весьма щедрый гонорар. Так было всегда!

Глава 32

В «Шереметьево» и вокруг него была небывалая суматоха. Задержка сразу нескольких рейсов создала в аэропорту настоящий людской коллапс. Журналист, узнаваемый по длиннополому темно-синему плащу, пробирался сквозь столпотворение к регистрационной стойке. Через плечо у него была перекинута спортивная сумка, которую он с трудом удерживал за лямку, а в другой руке, вытянув над головой, он держал паспорт с вложенным авиабилетом.

Журналист уже не различал людей в мельтешащем и бесконечно движущемся людском потоке. Лишь отдельные части тел возникали в виде препятствий у него на пути. Не успевал он протиснуться между чьими-то спинами, как перед ним тут же возникала новая преграда, то в виде мужского выпирающего живота, то в виде женского бюста, то угловатого плеча, то снова спины, а то и острого локтя, больно вонзающегося под ребра.

Маневрируя, журналист заметно нервничал. Порой ему казалось, что он стоит на месте, а то и вовсе движется назад, будто горной рекой, относимый неудержимым людским потоком все дальше и

«Регистрация пассажиров на десятичасовой рейс до Краснодара заканчивается», — объявили по громкой связи.

Глядя поверх голов на стойку, журналист заметил, что женщина в униформе авиакомпании засобиралась.

— Эй, вы забыли пассажира! — громко выкрикнул ей журналист. — Я известный журналист. Моя фамилия Киппен. Да пропустите же вы!

Энергично работая локтями, журналист Семен Киппен бесцеремонно начал проталкиваться сквозь толпу. Наконец ему удалось пробиться к регистрационной стойке, и он буквально повалился на нее.

— Вот мой билет, — тяжело дыша, произнес он. — Спасибо, что дождались.

— Наша авиакомпания заботится о своих пассажирах, — натянуто улыбаясь, заученно ответила женщина в униформе.

Она взяла у Киппена паспорт с билетом и, сверившись с данными, выдала посадочный талон:

— Ваше место двадцать пятое, салон для некурящих. Посадка через тринадцатый гейт терминала «А». Вылет по расписанию. Постарайтесь больше не опаздывать.

Женщина поспешно удалилась по служебному проходу.

Ориентируясь по указателям, Киппен пробрался к своему посадочному гейту и больше не отходил от него ни на шаг, боясь быть подхваченным людским потоком и унесенным неведомо куда. В напряженном ожидании, слушая голосовые объявления по радио и поглядывая на табло, прошел час.

Лишь только расположившись в кресле самолета, Киппен смог облегченно вздохнуть. Он достал из внутреннего кармана заветную бутылку коньяка, что всегда была при нем, и сделал глоток. Спиртное растеклось приятным теплом в груди. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза, погрузившись в полудрему.

Глава 33

Краснодар встретил столичного журналиста ослепительно ярким солнцем и по-весеннему теплым и ласковым ветерком. До центра Киппен добрался на автобусе. Он заселился в первый же попавшийся отель и, не мешкая, отправился в ночной клуб «Неон» для встречи с его владельцем Соломоном Руем, изнасиловавшим фотомодель Мию Мегу первым.

Ночной клуб уже окончил свою работу, однако двери были открыты. Киппен вошел в темный и безлюдный танцевальный зал. Где-то в глубине зала монотонно гудел пылесос. Между столиками медленно двигалась уборщица-азиатка, производя уборку. А над стойкой ярко освещенного бара склонилась девушка-бармен. Она что-то подсчитывала на калькуляторе и заносила в журнал.

Киппен подошел к бару:

— Доброе утро. Я хотел бы побеседовать с владельцем клуба Соломоном Руем.

Барменша оторвалась от журнала и с подозрением оглядела незнакомца:

— И что вам могло от него понадобиться?

— Простите, я не представился.

Киппен достал кармана свое редакционное удостоверение и раскрыл его перед барменшей:

— Меня зовут Семен Киппен. Я журналист. Правда, с недавних пор независимый. Так что мое удостоверение — это лишь простая корочка.

— Из столицы? — удивилась барменша.

— Угу. — Киппен убрал удостоверение обратно. — Так вы подскажете, как мне его найти?

— Знаете, к сожалению, вы не сможете побеседовать с Солом. После аварии он находится в городской больнице в состоянии комы… и вряд ли из нее когда-нибудь выкарабкается. Мозг поврежден, а о теле я вообще молчу.

Киппен полез в другой карман, достал блокнот с карандашом и быстро сделал какую-то запись.

— Как это произошло?

— Менты говорят, что долетался.

— Но вы им не верите?

— Не особенно. Вы собираетесь написать обо всем этом?

— Пока что только разобраться. О чем именно писать, а о чем умолчать, я решу позже. Скажите, вы хорошо знали Руя?

— Понимаю, куда вы клоните. Я знаю, что такое по пьяни не справиться с управлением и влететь в дерево на скорости за сотню километров в час, но это не про Сола. Он даже нетрезвым… — барменша осеклась. — Простите, но это уж точно не для печати.

— Разумеется.

— Так вот, он частенько подвозил меня с работы на своем Майбахе, и я лично видела, как он водит. Да, он любитель погонять наперегонки с каким-нибудь задиристым малолеткой на понтовом папином «Порше». Но он ни разу не попадал в серьезное дэтэпэ, вы понимаете, ни разу.

— Что же могло произойти, по вашему мнению?

— Не знаю. Но все это очень подозрительно.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, во-первых, Сол сильно изменился. А во-вторых, много странных событий предшествовало этой аварии.

— Прошу вас, постарайтесь припомнить все в деталях, это крайне важно. Шаг за шагом. Итак, во сколько Руй появился в клубе в тот злополучный день?

— А он его и не покидал. За день до этого он ушел из дома и переночевал в «Неоне». А вообще, все началось с того, что Сол влип в одну стремную историю…

— Знаю, — перебил Киппен. — Я заглядывал на страницу Мии Меги.

— А вы неплохо осведомлены. Так вот, наутро после появления в сети того видоса он был нервозный, дерганный, в общем, сам не свой. Пробираясь сквозь темный зал, он даже упал. — Барменша указала рукой на пол. — Прямо здесь.

— Вы лично присутствовали при этом?

— Разумеется. Я здесь бессменная, можно сказать, рабыня, но мне нравится такая жизнь. К тому же Сол не жмот. Короче, я еще спросила его тогда про изнасилование, а он сказал, что это фэйк нейросети. Соврал, конечно же, я же заметила ссадины от ногтей на его руках и шее. Ну а потом появился тот странный тип со стеклянными глазами.

— Вы сказали, стеклянными глазами? — переспросил Киппен.

— Ну это фигурально выражаясь. Просто — они были бледные-бледные, почти прозрачные, неподвижные и блестели, словно стеклянные. Признаться, мне стало не по себе, когда он пристально уставился на меня и заупокойным голосом сказал, что желает лицезреть Соломона Руя. Представляете, он прямо так и сказал, лицезреть. Я поскорее отшила его к нашему вышибале Рустаму. Они отошли в сторонку, о чем-то поговорили, после чего Рустам отвел его в офис. Прошла ночь, но стеклянноглазый так и не вышел. Наутро появился Сол. Он был необычайно возбужден. Взял из бара бутылку коньяка, пластиковые стаканчики, сунул их в пакет и куда-то укатил. Где он был и с кем, понятия не имею. Вернулся он ближе к вечеру. Был уже хорошо подшофе, но это как всегда. Единственное, на этот раз он хохмил больше обычного. Я почему запомнила, он еще пошутил тогда, даже не пошутил, а просто бросил мимоходом, что скоро у меня будет новый бар, мол, а этот клуб пойдет под богадельню. А потом опустил очки — вы наверняка не знаете, он, не снимая, носил… то есть носит солнцезащитные очки, они якобы берегли… берегут его ментальную энергию — и подмигнул мне. Боже, я тогда чуть не тронулась, думала, глюки начались. Его глаза были бледно-серыми… — барменша замолчала на полуслове.

— И что?

— Блин, но ведь они всегда были голубыми! Кроме

— Вы считаете, что Руя могли каким-то образом отравить, повредив ему глаза, и тем самым спровоцировать аварию? — предположил Киппен.

— Ну-у, что-то вроде того. Правда, я не знаю, остались ли они такими же на следующий день. Знаю лишь, что он снова ночевал в клубе. Естественно, и я — мне стало любопытно, что за тема раскручивается. Поднялся он рано. Был сам не свой. Метался по клубу, как загнанный зверь по клетке. Все ждал телефонного звонка. Наконец ему позвонили, и он сорвался с каким-то свертком под мышкой. Вот и все. Ну а около трех часов нам позвонили менты и сообщили о произошедшей трагедии.

— Н-да, любопытно, — подытожил Киппен. — Значит, вы думаете, что все это не простое совпадение?

— Не знаю, я не детектив. Просто — меня насторожила история с глазами Сола.

— Да, это действительно любопытный случай. Но для начала следует установить, кому было выгодно устранить Руя, а также кто имел возможность сделать это таким необычным способом. Случайно не знаете, кому в случае смерти Руя отойдет все имущество? Его жене?

— Солу принадлежал только клуб, а дом, тачки, личные счета… короче, все оформлено на его жену.

— Принадлежал? Вы не оговорились снова?

— На этот раз нет. Фактически Сол больше не является владельцем клуба. «Неон» по доверенности перешел… Эм-м… В общем, клубом завладели сестры Шпиль.

— Это родственницы Руя?

Барменша неприязненно скривилась:

— Нет. Это наши стриптизерши.

— Любопытно.

Киппен вновь черкнул что-то в блокноте и убрал его в карман:

— Я вам крайне признателен за откровенный разговор. Теперь последний вопрос. Не подскажите, где бы я мог встретиться с этими предприимчивыми особами?

— Думаю, вы найдете их в офисе. — Барменша показала рукой вправо. — Это сейчас под арку, дальше по коридору прямо, а потом налево и до конца.

— Благодарю.

Киппен отошел от бара.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как барменша окликнула его:

— Будьте осторожны! Мне кажется, тот жуткий тип все еще там.

— Спасибо.

Киппен скрылся в арочном проеме в стене, занавешенном синей портьерой.

Глава 34

Размышляя над ошеломляющими известиями, полученными от барменши, Киппен прошел полутемным коридором с синей подсветкой. Здесь было необычайно тихо. Даже звуки его шагов тонули в мягком ковролине на полу. Мертвая тишина обволакивала Киппена со всех сторон. Наконец он миновал коридор и подошел к серой двери. Он покрутил ручку. Дверь оказалась не заперта. Киппен на треть приоткрыл ее и заглянул внутрь.

В зеркальном помещении царил полумрак, однако Киппен сумел различить находящихся внутри двух девушек. Поразительно, насколько те были похожи друг на друга. Барменша хоть и сказала, что они являлись сестрами, но не уточнила, что близнецами. Однако не внешнее сходство девушек больше всего поразило Киппена, а их глаза. Они были бледно-серыми, почти прозрачными, и действительно походили на неподвижные и холодно поблескивающие стеклянные протезы.

Девушки сидели на двух черных кожаных диванах друг напротив друга и пристально смотрели на заглядывающего внутрь Киппена.

— Заходите, — нарушила молчание одна из них.

Киппен вошел внутрь:

— Простите, не хотел беспокоить.

— Никакого беспокойства, — ответила вторая девушка. — Мы рады гостям.

Киппен бегло осмотрелся вокруг себя. Никого постороннего в офисе не было, только он и две привлекательные девушки. Он немного расслабился и продолжил в непринужденной манере:

— Даже тем, которые задают вопросы?

— Мы девушки общительные.

Между диванами стоял стеклянный столик, заставленный бутылками со спиртным и бокалами.

— Выпьете? — предложила одна из сестер, проследив за взглядом журналиста.

Киппен отрицательно покачал головой:

— Я здесь не за этим.

— Ев, он же сказал, что он здесь за тем, чтобы задавать вопросы, — исправила сестру другая.

— Верно, — подтвердил Киппен. — Я журналист, и хотел бы взять интервью у Соломона Руя. Ведь это, если не ошибаюсь, его офис?

— Был, теперь это наш офис.

— И клуб тоже.

— Вот как? — деланно удивился Киппен. — Не знал, что Руй продал клуб.

— А он и не продавал его.

— Клуб перешел к нам по доверенности.

— После чего Руй попал в автоаварию?

— Это его проблемы.

— Мы тут ни при делах.

— Да. Мы просто захотели иметь клуб — и свершилось.

— По вере нашей воздалось нам.

Киппену вдруг стало не по себе от циничных слов девушек и пристальных взглядов двух пар колючих глаз. Он непроизвольно оглянулся на дверь.

— Вера ваша весьма практична, — заметил он, — однако не вполне разумна. Вы заполучили клуб, но при этом утратили нечто гораздо более ценное.

— Да ну?

— И что же это?

— Вы разве не знаете? Обычно ценностям материальным принято противопоставлять ценности духовные.

— Каждому свое.

— Все мы люди, — возразил Киппен, — и на каждого в одинаковой степени возложен долг нравственного самосовершенствования.

— Кем возложен?

— Создателем.

— Ев, ты не припомнишь, когда это мы встречались с создателем и он возлагал бы на нас какой-то там долг?

— Разве всех припомнишь, Сонь? Надо свериться с ежедневником.

Раздался дружный женский смех.

— Одумайтесь, девушки! — повысил голос Киппен. — Не совершайте несправедливость. Откажитесь от клуба в пользу законных наследников — жены и детей Руя. Совершите этот подвиг во имя Бога!

Девушки переглянулись:

— Сонь, он держит нас за полоумных.

— Хочет, чтобы мы по доброй воле отказались от своей мечты.

— Не каждое наше желание должно исполняться, — парировал Киппен. — Отказ от желаемого воспитывает в нас силу воли, твердость характера, открывает бесконечный простор для новых свершений, в конце концов. Совершите же цимцум! По всему видно, что вам должна быть близка такая диалектика.

Не сговариваясь, обе девушки поднялись с диванов.

— А может, это тебе пришел черед забыть галахические нравоучения и познать, что любое твое желание может и должно быть исполнено?

— Скажи, чего ты желаешь?

Киппен безмолвно наблюдал, как девушки начали медленно надвигаться на него. Они так и продолжали говорить наперебой друг другу:

— Мы научим тебя, как это осуществить.

— Лишь скажи, да будет воля моя, и свершится.

— Ты поверишь в себя.

— Поверишь в то, что достоин быть счастливым.

Киппен отступил на шаг назад и уперся спиной в дверь:

— И кто же вас научил всему этому?

— Бог! — заносчиво ответила одна из девушек.

— Или дьявол! — в тон ей добавила другая.

— Какая разница?!

— Вообще-то, существенная, — ответил Киппен.

Он нащупал дверную ручку у себя за спиной и повернул ее:

— Спасибо за беседу, девушки. Не стану больше отнимать у вас время.

Киппен поспешил ретироваться из полутемного зеркального кабинета с его пугающими обитательницами с прозрачными глазами.

Только за ним закрылась дверь, как у дальней стены появился Маммон. Он словно возник из воздуха. На самом

Он вышел из-за зеркала и подошел к диванам. На его лице застыла мрачная гримаса.

— Опасен сей человек, — задумчиво произнес он. — Необходимо предупредить блудницу. Ну а если он окажется упрямцем, то придется принимать серьезные меры в отношении него. Нельзя допустить, чтобы он продолжал сеять смуту на поле, где я пожинаю свою жатву.

Девушки непонимающе переглянулись.

Маммон достал из кармана айфон и выбрал нужный номер из списка контактов.

Глава 35

Постоянно оглядываясь, словно ожидая преследования, Киппен поспешно миновал безлюдный синий коридор и вышел в темный танцзал. Девушка-бармен все еще стояла за стойкой и записывала что-то в журнал.

Киппен подошел к бару и задумчиво произнес:

— Странные существа.

Барменша подняла на него глаза и заинтересованно спросила:

— Что вы имеете в виду?

Киппен игнорировал ее вопрос. Он достал из внутреннего кармана бутылку коньяка и сделал большой глоток. Утерев капли с подбородка, он произнес, будто размышляя вслух:

— Что же это за чертовщина?

— Но что там произошло?

Словно очнувшись, Киппен сделал еще глоток, завинтил крышку на бутылке и спрятал ее обратно в карман. Он пристально вгляделся в глаза барменши. Те были серого цвета с темно-зелеными прожилками, подвижными и живыми, в общем, никак не походили на «стеклянные» глаза близняшек из зеркальной комнаты.

Киппен облегченно вздохнул:

— Скажите, у них всегда были такие глаза?

— Какие? — настороженно спросила барменша.

— Ну как вы описывали, бледно-серые и неподвижные, словно остекленевшие.

Барменша изменилась в лице:

— Нет, они должны быть насыщенно голубыми, почти васильковыми.

— Третий случай, — заключил Киппен. — Такая массовость не может не настораживать.

— Может, вирус?

— Угу, вирус, но только в головах. Скажите, сестры были набожными?

— Я вас умоляю! Из синагоги — на шест. Да они у нас самые отъявленные нигилистки. Ни во что не верили. Только тусы и бабки колыхали их.

— Представьте себе, теперь они рассуждают о вере.

— В Бога?

— Скорее в дьявола.

— Знаете, Сол был большим выдумщиком. Нам с ним никогда не было скучно, он все время что-нибудь затевал. Например, он ввел в клубе правило. Все наши — даже Максуд с Рустамом! — должны были в течение месяца читать какую-нибудь определенную книгу, в основном это была философия, и общаться друг с другом цитатами из этой книги, пускай даже и не в тему. Кого мы только не перечитали. И Лао-цзы, и Сенеку, и Хайяма, и Монтеня, и Екклесиаста. Прикольнее всего получилось с «Дао де цзином», — барменша невесело улыбнулась, но снова нахмурилась: — Но откуда они набрались про дьявола, ума не приложу. Хотя, может, из Ницше?

— Это мне и предстоит выяснить. Но прежде надо разыскать Мию Мегу. Не поможете?

— Надеюсь, Солу не навредит вся эта шумиха вокруг его имени?

— Это никак не навредит Рую. Наоборот, это поможет мне разобраться в происходящей в вашем городе чертовщине и восстановить справедливость, совершенную в отношении него.

— Хорошо, тогда я скажу. Вообще, Ми-Ми живет в Кабардинке, но разъезжает по всему побережью. Сол обмолвился, что на этот раз она сняла квартиру у нас в центре.

Барменша черкнула что-то на клочке бумаги и протянула его Киппену:

— Вот адрес.

Киппен бегло посмотрел на листок и спрятал его в блокнот:

— Спасибо. Прости, я так и не узнал, как тебя зовут?

— Блейк.

— Будь начеку, Блейк.

— Не беспокойтесь, мне не привыкать.

Киппен покинул темный и безлюдный ночной клуб с тревожным предчувствием чего-то недоброго.

Глава 36

На дверной звонок никто не открывал. Киппен достал из кармана клочок бумаги, полученный им от барменши «Неона», и сверился с записью. Адрес был тот. Он повернул ручку — дверь была заперта. Он вновь нажал на кнопку звонка и не отпускал ее до тех пор, пока за железной дверью не послышались шаги и недовольный женский голос. Киппен мысленно собрался.

Дверь открылась. На пороге квартиры стояла высокорослая, фигуристая девушка с черными длинными волосами, собранными на затылке в конский хвост. Мия Мега собственной персоной, мысленно отметил Киппен, девушка, совершившая фурор в Интернете. На ней был черный атласный халат, с неряшливо заштопанным разошедшимся швом. Под блестящим, тонким атласом отчетливо угадывалось отсутствие нижнего белья. Привлекательное лицо девушки портили ссадины и гематомы от побоев, но они были старательно скрыты макияжем. Киппен невольно вспомнил последний просмотренный видеоролик, на котором Мию избивал и насиловал сильно нетрезвый Карчетов.

— Простите за беспокойство. Вы Милана Акопова, не так ли? — нарушил он молчание. — Или лучше обращаться к вам Мия Мега?

Милана без малейшего стеснения разглядывала мужественное лицо Киппена и его атлетическую, сухопарую фигуру:

— Зови меня Мия. А ты красавчик.

Киппен почувствовал себя неуютно под пристальным взглядом бледно-серых, почти прозрачных глаз Миланы, таких же точно безжизненных, как и у сестер из «Неона». Верхние веки Миланы были густо подведены черной тушью, что делало ее глаза боле выразительными.

— Я журналист, мое имя Семен Киппен. Мия, не согласились бы вы дать мне небольшое интервью?

— Дать могу. А на счет интервью подумаю, — Милана рассмеялась и отступила в прихожую, жестом приглашая Киппена: — Проходи в спальню.

Киппен прошел через прихожую, ожидая какого-нибудь подвоха, и вошел в спальню. Бордовые шторы были плотно задернуты, и в спальне царил полумрак. Однако даже слабое освещение не могло скрыть страшный беспорядок: по полу была разбросана одежда вперемешку с осколками стекла и обломками мебели, а в воздухе висел тяжелый запах цветочных духов и алкоголя. Киппен быстро отыскал глазами необычный предмет, выбивающийся из общего антуража. Нечто подобное он и ожидал увидеть. На журнальном столике у дальней стены стояла небольшая сказочная избушка с треугольной крышей и печной трубой, крылечком, дверью и открытыми ставенками на окошке, за которым поблескивало что-то стеклянное. Это была скрытая видеокамера, предназначенная для родительского контроля за младенцем. Однако сейчас, будучи направленной прямо на кровать, она использовалась для того, чтобы фиксировать шалости взрослых.

Милана вошла в спальню:

— Не обращай внимания на беспорядок. У меня совершенно нет времени на уборку. — Она расправила на кровати черную атласную простыню, села на край и похлопала рукой рядом с собой. — Ну садись рядышком, журналист, так и быть, дам тебе… интервью. И обращайся ко мне на ты.

Киппен не сдвинулся с места, оставаясь стоять там, где видеокамера не захватывала

— Мия, ты великолепна в своем развратном бесстыдстве, но мне, правда, нужно от тебя только интервью.

— Но ты не знаешь, от чего отказываешься.

— Знаю, точнее, видел, как и сотни тысяч подписчиков твоего канала.

Игнорируя его слова, Милана оголила бедро и провела кончиками пальцев от колена и выше:

— Посмотри, какая у меня шелковистая кожа.

Киппен тоже упрямо продолжал гнуть свою линию:

— Человеческое слишком человеческое, не так ли?

Милана приподняла халат чуть выше:

— Оттуда, где ты стоишь, этого не разглядеть. Иди же ко мне.

Нет, Ницше тут совершенно ни при чем, подумалось Киппену. Что-то другое или, лучше сказать, кто-то другой, материальный и крайне вредоносный сознательно заразил этих доверчивых девушек опасной заразой, развращающей душу.

— Милана, — Киппен намеренно обратился к девушке по имени, — ответь искренне, каким образом от эротических фотосессий ты докатились до полного разврата?

— Я так пожелала.

Милана распустила узел на поясе и распахнула халат, оголив грудь и живот:

— Взгляни же на мое тело.

— И по вере твоей воздалось тебе? — не смутившись, продолжал Киппен.

— Откуда знаешь? — искренне удивилась Милана.

— Милана, никогда не поздно одуматься и обратиться к праведной жизни.

— Ты предлагаешь мне вернуться в убогую хибару в Кабардинке? Ловить жалкие лайки в обмен на свою красоту и отдаваться всяким ничтожествам, чтобы худо-бедно прокормиться, в то время как здесь я стала по-настоящему преуспевающей Мегой? Ха! Брось свои глупые шутки, журналист. Так ты идешь в постель?

Киппен отрицательно покачал головой:

— Это вовсе не шутки. Я готов помочь тебе реабилитировать твое честное имя. Ты ведь наверняка слышала о святой Марии Магдалине. Она тоже была блудницей.

Милана не стала его слушать. Словно придумав озорную забаву, она поднялась с кровати и скинула с тела халат, оставшись беззастенчиво обнаженной.

— Иоканаан, — томным голосом произнесла она. — Я влюблена в твое тело. Дай мне коснуться твоего тела.

Киппен невольно отступил на шаг назад.

— Не прикасайся ко мне, дочь Содома. Нельзя осквернять храм Господа Бога, — театрально ответил он, думая, что Милана просто ломает перед ним комедию, вернее трагедию Уайлда.

— Нет ничего на свете красивее твоего рта. Дай мне поцеловать твой рот, — продолжала Милана, приближаясь к Киппену. — Я поцелую твой рот, Иоканаан. Я поцелую твой рот. — Милана растопырила пальцы и игриво прорычала: — Р-р-р…

Киппен хотел сделать еще шаг назад, но уперся спиной в дверной косяк. Дальше отступать было некуда, и он отвесил Милане легкую пощечину:

— Милана, тот мужчина, что последним предстал перед твоей скрытой видеокамерой, где он сейчас?

Милана потерла рукой щеку:

— Откуда я знаю. В какой-нибудь дыре трясется от страха. Ну что с тобой? Разве ты не хочешь, чтобы я поцеловала твой рот?

— Я бы не хотел, чтобы моя голова оказалась на блюде, вернее в Интернете. Мне нужен телефон Карчетова.

— Узнавай сам, я тебе не справочное бюро. Дай же мне поцеловать твой рот!

Милана буквально накинулась на Киппена и впилась губами в его губы.

Киппен насилу высвободился из объятий Миланы:

— Благодарю за интервью, Милана. Да, и накинь халатик, здесь сквозняк, простудишься.

С этими словами Киппен поспешно вышел в прихожую. Надолго оставаться наедине с обнаженной и возбужденной женщиной для одинокого мужчины было чревато вполне предсказуемыми последствиями.

— Обломщик, — услышал он у себя за спиной разочарованный голос Миланы. — Из меня могла бы выйти улетная Саломея. Ну и черт с ним, сам виноват, теперь поплатится головой.

Киппен покинул нехорошую квартиру и, к сожалению, не расслышал последние слова Миланы.

Глава 37

Узнать номер сотового телефона Карчетова Киппену не составило большого труда, поскольку в секретариате администрации посчитали, что номер непременно будет недоступен. Как ни странно, но телефон был в сети. Слушая долгие гудки, Киппен отошел вглубь фойе здания администрации, где было меньше людей.

На звонок ответил мужской безразличный голос:

— Да?

— Добрый день. Левон Самвелович?

— Да, я.

— Я журналист, меня зовут Семен Киппен. Прошу вас, не бросайте трубку. Я лишь хочу поговорить с вами. Не откажите мне в интервью.

— Что ж, поговорить можно, но только не для печати.

— В таком случае не сочтите мой вопрос странным, а ответьте на него прямо. Ваши глаза изменились и стали бледно-серыми, не так ли?

— Так и есть, — не смутившись, ответил Карчетов. — Как и я сам, стал бледно-серым подобием человека.

— Уважаемый Левон Самвелович, я в курсе произошедших событий. Вы поступили опрометчиво, ну а с вами обошлись и вовсе цинично, обобрав и отпустив на все четыре стороны вечно скрываться от правосудия. Однако я предлагаю вам содействие для выхода из создавшейся критической ситуации.

— Ну допустим. И что ты хочешь от меня взамен? Деньги? Но ты же сам знаешь, у меня их нет.

— Я же сказал, интервью. Только откровенное интервью позволит вам с честью выйти из этой грязной истории.

— Ты в своем уме, Киппен? Ты предлагаешь мне добровольно признаться в том, что я хотел присвоить городской бюджет?

— Не признаться, а покаяться, это большая разница. И это единственный для вас шанс на спасение доброго имени, чести и достоинства. Воспользуйтесь им.

— И пойти под суд?

— Судьи примут во внимание, что вы поддались искушению, но вовремя раскаялись и теперь готовы содействовать следствию.

— Но я все равно сяду, если вообще доживу до суда.

— Непременно сядете. Но зато станете героем в глазах людей.

Карчетов ничего не ответил, и Киппен с жаром продолжал:

— Только представьте, своим поступком вы произведете настоящий фурор. Благодаря мне это событие станет сенсацией. Вас поднимут на знамена, на вас станут ровняться. Вы ознаменуете собой новую светлую эру человечества! Ну же, решайтесь, дорогой Левон Самвелович, хоть раз в жизни послужите великой цели, а не только себе самому!

Было слышно, как Карчетов затянулся и, задержав на минуту дыхание, выпустил дым.

— Знаешь, Киппен, — заговорил он потухшим голосом, — я тут недавно поймал себя не мысли, что всю свою жизнь мечтал о свободе. То от родительской опеки, то от учителей, от семьи, от коллег, от тупого быдла, от уролога и камней в почках. Короче, от зависимости от чего-то конкретного на каждом этапе своей многострадальной жизни. Однако я никогда не мог понять до конца смысл этого слова. И только теперь до меня вдруг дошло, что свобода — это некий абсолют. Она не допускает никаких относительностей и полумер, а может быть только всеобъемлющей, бесконечной, как Вселенная. А раз так, то она попросту недостижима в этом ограниченном мире. И вот теперь, когда я догнал это, я наконец-таки осуществлю свою давнишнюю мечту. Я стану по-настоящему

— Левон Самвелович, вы же неглупый человек. Прислушайтесь к доброму совету. Просто позвольте мне правдиво обо всем написать, и все само собой изменится к лучшему. Поверьте мне, я не желаю вам зла.

Карчетов промолчал. Было слышно лишь его напряженное сопение в трубку.

— Нет, — наконец твердо отрезал он. — Я поступлю по-своему. Прощай, Киппен.

Связь оборвалась. Трагическая интонация в голосе Карчетова встревожила Киппена, и он набрал номер снова. Телефон абонента был отключен. Киппен с досады хлопнул ладонью о стену:

— Несчастный трус! Мог бы стать праведником! Святым!

После телефонного разговора с Карчетовым Киппен окончательно утвердился в мысли, что случайное стечение обстоятельств в данном деле не имело места. Все как один фигуранты явно были не в себе, находясь под властью извращенных понятий о благе и зле. Здравомыслие, совесть и прочие добродетели были в равной мере чужды этим эгоистичным существам с одинаковыми прозрачно-серыми глазами. И ни на какие уговоры никто из них не поддавался, будто утратив способность к самокритике. Что это было? Массовое сумасшествие? Гипноз? Но тогда при чем тут глаза? Неужели, и правда, отравление или вирус?

Ломая голову над неразрешимыми вопросами, Киппен миновал площадь с фонтаном перед зданием администрации и сел в трамвай. Впереди его ожидала серьезная изыскательская работа.

Глава 38

Остаток дня Киппен провел в читальном зале центральной городской библиотеки. Обложившись медицинскими справочниками по психиатрии и токсикологии, он пытался выявить причину вспыхнувшей в городе загадочной избирательной эпидемии, начисто уничтожающей в пострадавшем морально-нравственные установки, вдобавок, что самое странное, изменяющей цвет глаз.

Тщетно. Как сказали бы в подобном случае средневековые медики, диагностировать заболевание не представляется возможным, следовательно, больного надлежит предать огню. Эскулапы тех времен не сильно разбирались в медицине, чуть что пуская больному кровь, однако их нехитрые методы борьбы с распространением заразы были крайне эффективны. А взять хотя бы средневековую инквизицию. Огню предавались женщины за одно лишь подозрение в связи с демонами или дьяволом. И этот пожар начисто выжег желание колдовать у многих поколений вперед. Медицина и экзорцизм. Исцеление тела и врачевание души. Все едино.

Утомившись от переизбытка информации, но так и не продвинувшись ни на шаг в своем расследовании, Киппен покинул библиотеку под самое закрытие. К тому времени уже стемнело, весной ночь на Юге наступает рано, однако на центральных улицах, казалось, стало ярче, чем днем. Зажглись фонари, рекламные вывески и бесчисленные витрины. Желая развеяться, Киппен побродил по ночному Краснодару, после чего вернулся в свой отель с одной-единственной мыслью, как следует выспаться, чтобы завтра вернуться в библиотеку и на свежую голову выяснить, что за неведомый вирус сводил людей с ума и «остекленял» им глаза.

— Ты из тринадцатого номера? — мужской голос с кавказским акцентом бесцеремонно оборвал мысли Киппена.

Молодой, худосочный брюнет остановил его в фойе и с насмешливой ухмылкой смотрел ему прямо в глаза, чуть задрав подбородок, едва покрытый жидкой порослью. Киппен узнал в заносчивом парне администратора отеля. Однако нечто странное произошло с его внешностью. Теперь глаза парня были не черными, а бледно-серыми и отражали холодные отблески от белых люминесцентных ламп на потолке.

— Вы ошиблись, — ответил Киппен, — я остановился в двадцать третьем.

Администратор смутился, но продолжал как по заученному:

— Ночью не подходи к окну, у нас страшные сквозняки, как бы тебе не подхватить насморк. И из номера не выходи, Киппен.

Развязной походкой парень отошел к стойке администратора и занялся там своими обычными делами. Киппен молчаливо направился к лестнице наверх.

В тринадцатом номере, который действительно занимал Киппен, все было на своих местах. Сумка, как он ее и бросил, заселившись, так и лежала на кровати, а на журнальном столике стоял пустой стакан. Киппен включил верхний свет, прошел внутрь, взял стакан и понюхал его. Запах коньяка едва ощущался. Киппен сполоснул стакан в ванной комнате, наполнил его на треть коньяком, выключил верхний свет и устроился в кресле, приготовившись ждать чего-то неизвестного.

Киппен не был параноиком, но все-таки слова администратора о сквозняке зародили в его душе чувство беспокойства. Неужели тот каким-то образом смог пообщаться с Миланой? И не от нее ли он подхватил заразу, изменившую цвет его глаз? Он поднялся, проверил, плотно ли закрыто окно, и снова сел в кресло. Окно не было зашторено, но из-за отсутствия уличного освещения задний двор отеля едва просматривался. Киппен машинально плеснул в стакан еще коньяка и выпил.

Несмотря на решимость не спать, к полуночи Киппена одолел сон.

Вдруг Киппен очнулся. Он не мог понять, что его разбудило, и напряженно вслушался в тишину. Звук исходил из прихожей. Киппен обернулся. В слабом свете полной луны из окна поблескивала дверная ручка, и эта ручка поворачивалась — кто-то снаружи пытался открыть дверь.

Дверь была заперта, в этом Киппен был уверен, и бояться вторжения ему было нечего. И все же он тихонько поднялся с кресла и, крадучись, подошел к двери. Снаружи неясно слышался шепот, мужской и женский. Киппен прижался ухом к двери и прислушался.

— …Должен же быть запасной.

— Да, но он на ресепшене.

— Так сходи возьми. А я пока побуду здесь.

Говорили, судя по всему, о запасном ключе от номера. Киппену показалось, что мужской голос принадлежит тому самому развязному администратору, которому ничего не стоит взять запасной ключ и открыть им дверь.

За дверью послышались удаляющиеся шаги. Киппен различил шаги лишь одной пары ног, значит, женщина осталась караулить у двери. Некоторое время из-за двери не было слышно ни звука, как вдруг отчетливо прозвучала мелодия телефона, после чего женский голос тихо произнес:

— Он внутри.

Женский голос также показался Киппену знакомым, однако он никак не мог определить, кому именно тот принадлежит. Больше за дверью ничего не происходило.

Спустя минуту послышались приближающиеся шаги. Киппен с ужасом понял, что администратор вернулся с запасным ключом, и теперь они откроют дверь и беспрепятственно попадут в номер. Не боясь быть услышанным, Киппен бросился в номер, перенес кресло в прихожую и подпер им дверь.

В следующий момент раздался слабый писк электронного замка. Киппен увидел, как ручка повернулась и дверь, насколько позволяло кресло, приоткрылась. Дверь несколько раз ударилась о кресло, немного сдвинув его, как будто на нее с силой навалились снаружи. Киппен плотнее прижал кресло к двери и подвел его спинку под ручку. Теперь дверь была надежно блокирована.

— Черт, этот ублюдок забаррикадировал дверь, — раздался за дверью нервозный мужской возглас.

Теперь Киппен наверняка узнал голос администратора.

— Ничего, когда появится Маммон, он сам выскочит к нам, —

— Подождем, — согласился мужчина.

Киппену показалось, что женский голос принадлежит Милане. Но с какой стати ей было ломиться к нему в номер ночью? Чтобы заснять на видео очередное «изнасилование»? Не тратя время на досужие домыслы, Киппен начал быстро соображать, почему эти двое были уверены, что он сам выйдет к ним после появления некоего Маммона? Окно! Догадка осенила его, словно молния.

Киппен бросился из прихожей в номер. Вдруг он замер на месте, а по его спине пробежал холодок. Он скорее ощутил нутром, чем увидел, что с улицы через закрытое окно на него были направлены два немигающих глаза. Эти глаза были настолько ужасны, что Киппен невольно передернул плечами. Бледно-серые, неподвижные, будто стеклянные, глаза поблескивали холодным блеском, отражая свет луны. Что-то дьявольское было в этих мертвых глазах незнакомого мужчины. Они словно гипнотизировали, словно приказывали Киппену подойти и открыть окно.

Киппен почувствовал, что его ноги двигаются сами собой. Он уже был в метре от окна, как вдруг запнулся о край паласа, отогнутый им во время транспортировки кресла, и повалился на пол. Наваждение прошло. Киппен подполз на четвереньках к стене под подоконником и вжался в угол. Больше ничего не происходило, вокруг была мертвая тишина.

Вплоть до самого утра Киппен не сомкнул глаз, боясь даже шелохнуться.

Глава 39

Незаметно серые предрассветные сумерки вползли в гостиничный номер. Киппен с опаской выглянул в окно. Снаружи никого не было. Он с облегчением растянулся прямо на полу под окном и буквально отключился, забывшись глубоким сном.

Киппен проснулся от неясных звуков где-то за дверью. Несмотря на плохое самочувствие от недосыпания, он в деталях вспомнил произошедшее с ним ночью. Все это смахивало на какую-то фантасмагорию. Милана на пару с бойким юношей-администратором глубокой ночью штурмуют его номер, а с улицы через окно его гипнотизирует странный человек со стеклянными глазами.

Осмысливая ночное происшествие, Киппен непроизвольно прислушивался к шуму за дверью. Две женщины, остановившись возле его номера, что-то обсуждали между собой. Когда голоса стихли, Киппен поднялся с пола, освободил входную дверь и выглянул наружу. Коридор уже был пуст в обе стороны.

Киппен спустился в холл. За стойкой администратора была девушка. Он подошел к ней и поинтересовался:

— Доброе утро. А что у вас за переполох?

— Пропал администратор, мой сменщик.

— Чернявый, сопливый и дерзкий?

Девушка непроизвольно усмехнулась:

— Хм! Да, это он.

— Когда это произошло?

— Точно не знаю. Этой ночью. Аслан заступил на дежурство в девять и должен был сдать смену мне, но я так и не нашла его нигде. Никто не может найти его.

— Думаю, я знаю, где его искать, — задумчиво произнес Киппен.

— Где? В «Неоне»? — оживилась девушка.

— Нет, в Интернете, — загадочно ответил он, отходя от стойки администратора.

Опасаясь преследования, из отеля Киппен отправился не прямиком в библиотеку, что было бы ближе и быстрее, а сел на трамвай. Слежки не было. Отбросив ночные ужасы, Киппен мысленно вернулся к делу. Изощренный разврат, откровенная афера с доверенностью на клуб, бессмысленное воровство бюджетных средств. Что-то необъяснимо странное было в этих трех случаях помешательства.

В том, что имело место именно умственное помешательство, Киппен по-прежнему не сомневался. Однако теперь для него стало очевидным и другое, что некто таинственный по имени Маммон стоял за всем этим. Словно разносчик, он виделся Киппену первопричиной эпидемии, охватившей город. Вот только ни механизм распространения недуга, ни сам недуг не были установлены. Ну ни через взгляд же происходило поражение мозга? Киппен непроизвольно вгляделся в свое неясное отражение в оконном стекле. К счастью, глаза по-прежнему были карими.

«Следующая остановка "Красная улица"» — раздался из динамиков голос вагоновожатого, прервав размышления Киппена.

Киппен вышел на своей остановке и направился вниз по улице, не замечая ничего и никого вокруг. Перед его мысленным взором так и застыл гипнотизирующий взгляд безжизненных глаз мужчины за окном гостиничного номера. И все-таки что-то демоническое виделось Киппену во всей этой истории.

Вновь обложившись стопками книг, Киппен уже который час сидел в читальном зале, поглощенный своими изысканиями. На этот раз он оставил медицину и углубился в изучение истории. Нечто удивительное открылось ему, что в свете недавних событий приобретало особую значимость. Издревле и повсеместно фиксировались странные случаи умственного помешательства, что носило массовый характер. Люди превращались в безнравственных и крайне эгоистичных существ, называемых то одержимыми, то бесноватыми. Так было и в доисторический период, и на заре нашей эры, и в средние века с современностью.

Отмечая в атласе все известные локации распространения неведомой заразы, Киппену удалось установить приблизительный очаг каждой из таких эпидемий. Все без исключения части света покрылись отметками. Америка, Европа, Африка, Австралия, Азия и даже в Антарктиде было отмечено несколько точек. Отметок было так много, что у Киппена начало рябить в глазах.

Что касается Евразийского континента, то ему не было равных по числу упоминаний случаев помешательства. Так, горькая участь быть «пораженным душевною проказою» не обошла и место слияния Европы и Азии, то есть Причерноморье. Вот только откуда распространялась зараза, было неясно, то ли с Запада на Восток, то ли наоборот. А может, в каждом из случаев эпидемии носили локальный характер?

Желая прояснить этот вопрос, Киппен отыскал отложенную ранее книгу о скифах Северного Причерноморья и бегло перечитал отрывок текста: «…Рельефы на чашах, найденных в курганах Северного Кавказа, красноречиво свидетельствуют о нежелании или, скорее, страхе скифских племен жить в окрестностях пятиглавой горы, именуемой Рогами Дьявола…»

Киппен оторвался от книги и вновь посмотрел в атлас:

— Северный Кавказ. Пятиглавая гора. Так это же Пятигорск!

Действительно, такая гора на Северном Кавказе была всего одна, в окрестностях города-курорта Пятигорска, и называлась она на тюркский манер Бештау, что буквально и означает пять вершин.

Киппен поставил на карте жирную точку, оказавшуюся точно в центре скопления ранее отмеченных мест, и вернулся к чтению: «…Можно предположить, что нечто крайне опасное таилось в недрах горы и выходило наружу сквозь запутанные ходы, детально отображенные на рельефах чаш. Эти таинственные ходы неизвестно когда были созданы и неизвестно кем. Складывается впечатление, что они все же природного происхождения, словно артерии земли, по которым из ее недр проистекает некая ядовитая жидкость, или же пагубная энергия, несущая погибель отдельным людям и приносящая великие беды целым народам…»

Киппен мимоходом припомнил, что о некоей подземной пещере под пятиглавой горой, как об «обиталище самого зла», вскользь сообщалось еще в византийских манускриптах второго века до нашей эры. Боясь потерять мысль, он вернулся глазами к тексту:

Киппен оторвал взгляд от книги. Бештау! Его догадка подтверждалась. Он отложил монографию о скифах и обратился к другой книге, ранее вызвавшей его интерес. Альтернативная история, попросту говоря, легенды Кавказа изобиловали любопытной, но ничем не подтвержденной информацией. Так, например, считается, что на склоне горы Бештау византийскими монахами был построен монастырь. Однако по какой-то неведомой причине монахи покинули эти места, а от монастырских стен не осталось даже руин.

Киппен жадно пробегал глазами по тексту, выхватывая отдельные фразы, приобретающие новый смысл: «…Будто само зло властвовало здесь, наводя свои богомерзкие порядки…» «…Издревле бытовало поверие о святилище дьявола, расположенном в сердце пятиглавой горы, прозванной Рогами Дьявола…»

Выходит, что под Бештау находятся таинственные катакомбы и в них сокрыто святилище дьявола.

Неожиданно в тишине читального зала раздался звонок сотового телефона. Киппен суетливо покопался в висящем на соседнем стуле плаще, достал из кармана трезвонящий телефон и, не глядя, ответил на звонок:

— Да?

— Алло, Киппен? — спросил молодой мужчина с характерным кавказским акцентом.

Киппен сразу узнал этот заносчивый голос, но все-таки переспросил:

— Кто это?

— Это из «Ривьеры».

— Аслан, ты?

— Хм, узнал меня.

— Ты вроде пропал?

— Я уже нашелся. Слушай, выйди на улицу, а?

— Зачем?

— Мы хотели бы вернуть тебе деньги в связи с ночным беспокойством.

— Мы — это кто?

— Администрация отеля, разумеется. А ты что подумал?

— Я думаю, что это излишне, не было никакого беспокойства.

— Да брось. Мы дорожим репутацией и вернем тебе деньги в двойном размере.

— А почему не в тройном?

— Можно и в тройном. Для нас деньги не проблема. Ну так что, ты выходишь?

— Надо подумать. А ты, кстати, где?

— Да вот сижу в машине, смотрю на тебя. Повернись к окну.

Киппен снял очки и повернулся к окну.

— Видишь черный гелик? — продолжал Аслан.

И впрямь на противоположной стороне улицы, припаркованный прямо на обочине тротуара, стоял черный «Гелендваген» с непроницаемо черными стеклами.

Разглядев машину, Киппен ответил:

— Сиди там, никуда не убегай. Я сейчас спущусь и поговорим.

— Хм! Ну-ну…

Связь отключилась.

Киппен надел плащ и вышел из читального зала, оставив все книги на прежних местах.

Глава 40

Черный «Гелендваген» так и стоял у тротуара на противоположной стороне улицы. Пассажирское окно теперь было опущено. Из окна выглядывал ухмыляющийся Аслан. Полуденное солнце слепило глаза, и Киппен не мог разглядеть толком, кто сидел за рулем. Вроде бы черноволосая женщина в крупных солнцезащитных очках. Ее лицо показалось Киппену знакомым. Он приставил руку козырьком ко лбу, приглядываясь. Женщина сняла темные очки, скрывавшие ее «остекленевшие» глаза, и все сомнения исчезли. За рулем «Гелендвагена» сидела Милана.

Пока Киппен разглядывал машину с ее обитателями, стоя перед входом в библиотеку, Милана с Асланом так и продолжали таращить на него свои неподвижные и блестящие стекляшки глаз. Киппен мешкал, решая, стоит ли связываться с этими странными субъектами, осаждавшими минувшей ночью его гостиничный номер. С другой стороны, что может произойти с ним среди бела дня, здесь, в центре города?

Вдруг заднее пассажирское стекло опустилось. В нем показалось лицо мужчины, которое Киппен видел в окне гостиницы минувшей ночью и которое уже никогда в жизни не забудет. Лицо этого мужчины, как и прежде, не выражало никаких эмоций, а его прозрачные глаза буквально впились в Киппена черными колючками зрачков.

Словно под гипнозом, Киппен двинулся к «Гелендвагену». Он не заметил, как сошел с тротуара на проезжую часть.

— Посторонись! — вдруг услышал он звонкий девичий окрик.

Киппен невольно отпрянул назад и, споткнувшись о бордюр, упал на спину. Выскочив из-за дерева слева, мимо лихо проехал кто-то на бесшумном электросамокате и тут же скрылся за рекламным пилоном. Буквально следом за самокатом на бешеной скорости пронесся черный внедорожник «Рендж Ровер», обдав Киппена облаком серой пыли с обочины. Киппен похолодел от ужаса. Если бы не самокатчик, то он оказался бы под колесами этой мощной машины.

Перед глазами Киппена вновь предстал «Гелендваген» с его жуткими пассажирами, однако заднее стекло уже было поднято, скрыв мужчину с гипнотизирующим взглядом.

Лицо Аслана перекосилось от злобы.

— Ну ничего, Киппен, мы еще встретимся! — выкрикнул он.

С визгом пробуксовав, гелик рванул с места и, нарушая дорожную разметку, умчался вслед за скрывшимся «Рендж Ровером».

— Господи, да сколько же вас, — выдохнул пораженный Киппен.

Вокруг Киппена уже скопилась небольшая толпа зевак.

— Мужчину сбили. — Пронесся как сумасшедший. — Да нет же, это была малявка на самокате. — Кто-нибудь запомнил номер машины? — Кажись, двадцать шестой регион, — слышались голоса то тут, то там.

Киппен поднялся с тротуара:

— Нет-нет, девушка тут не при чем. Все в порядке. Не стоит беспокоиться.

Он отряхнул плащ и, прихрамывая, вошел обратно в библиотеку.

Киппен вернулся в читальный зал. Его стол был занят. За столом сидела юная девушка в черном растянутом свитере, будто с чужого плеча, узких черных джинсах с прорехами на тощих коленках, с вычурной прической и мрачным готическим макияжем. Она жевала жвачку и увлеченно просматривала раскрытые перед ней книги. Странно, но Киппену показалось, что он уже где-то видел эту мрачную девушку, вот только где и когда? Он подошел к своему столу и сел на соседний стул.

Девушка подняла на него густо подведенные черным глаза.

— О, простите, — извинилась она. — Я заняла ваше место.

— Ничего, — ответил Киппен, приглядываясь к ней.

— Я лишь хотела присмотреть за вашими книгами, пока вас нет. А то библиотекарша уже собирались унести их.

— Что ж, спасибо тебе. Скажи, а это случайно не ты была только что на самокате?

Девушка надула большой розовый пузырь и шумно лопнула его:

— Не-а. А вы давно занимаетесь поиском дьявола?

— Нет, совсем недавно занялся.

— Это сразу видно, ведь вы упустили один из важнейших источников.

— И что же это?

— «Маллеус Малефикарум».

— Что-что? — не понял Киппен.

— «Молот ведьм», — пояснила девушка. — Это средневековый трактат по демонологии. В нем есть нечто крайне важное по интересующей вас теме. В этой библиотеке как раз имеется редчайший репринт первого издания, без папской цензуры.

— Н-да? — промычал Киппен, поняв намек.

С задумчивым видом он поднялся со стула и направился в каталог.

Спустя некоторое время Киппен вернулся с пожелтевшим от времени репринтным переплетом в руках. Девушка так и сидела за столом, просматривая книги, надувая шары из жвачки и беззаботно болтая ногами в ботинках на толстой рифленой подошве.

Киппен сел за стол и сообщил:

— Вот она.

Девушка, не поворачиваясь, лопнула пузырь и равнодушно

— Прекрасно.

Киппен взял со стола свои очки, надел их и перелистал книгу. Текст был, естественно, на латыни.

— И что же я должен в ней найти? Дьявола?

Девушка одарила его косым взглядом:

— Не буквально. Дьявол не выпрыгнет на вас из этой книги в обличии козла или еще какой-нибудь нечисти. Как известно, он поселился в печатной краске. Ищите информацию о нем.

Девушка отвернулась.

Киппен погрузился в чтение. Прошло продолжительное время, пока он не нашел требуемое.

— Вот оно! — сообщил Киппен и стал бегло переводить с латыни фрагмент текста: — «Книга Дьявола» была написана кровью жертвенного агнца на коже его в ночь лунного стояния в созвездии Скорпиона в году шестьсот шестьдесят шестом от Рождества Христова… А вот еще. Обряд вызова дьявола следует проводить под Третьей Печатью Соломона. Но чтобы отыскать печать ту, надлежит пройти лабиринт…

Киппен оторвался от чтения и задумчиво произнес:

— Здесь тоже говорится о некоем лабиринте.

Он невольно перевел взгляд на раскрытый на столе атлас со своими пометками, и его осенило:

— Так это же бештаугорские катакомбы! «Книга Дьявола», так вот что стерегли монахи, да так и не уберегли!

Лопнув пузырь, девушка согласно кивнула:

— Вы правильно догадались. Дело в том, что византийские монахи, построившие монастырь на склоне Бештау, были движимы самыми благими побуждениями. Они искренне вознамерились отмолить это проклятое место, заточив самого прародителя зла в катакомбах. Но, к несчастью, их молитвы оказались бессильны в борьбе с дьяволом, и они были вынуждены покинуть «поле боя» добра со злом.

— Но как же в таком случае отправить его обратно в преисподнюю?

— Хм! Что тут непонятного? Если есть заговор для вызова дьявола, то должен быть заговор и против него, — просто ответила девушка. — У вас в руках трактат по демонологии. Ищите дальше.

Девушка отвернулась.

Киппен тяжело вздохнул и вновь обратился к книге.

На некоторое время в читальном зале воцарилось полное молчание.

— Вот он, — наконец утомленно произнес Киппен, сдвинув очки на лоб и массируя переносицу, — «Экзилиум диаболус»[16].

— Да, это он, — подтвердила девушка.

Киппен сравнил две страницы, заложенные пальцами:

— Так, понятно. Значит, сперва нужно провести обряд из «Либро Диаболи», а затем отправить дьявола в преисподнюю с помощью «Экзилиум диаболус».

— Не все так просто, — прервала его размышления девушка.

— А в чем проблема?

— А в том, что, вызвав дьявола, ты оказываешься с ним лицом к лицу. А это самое страшное испытание для человека. Вам знакомо евангелие синоптиков, я имею в виду апостола Матфея?

Киппен задумчиво нахмурил брови:

— По-правде сказать, в последний раз я обращался к Новому Завету еще учась в универе на философском факультете, однако прекрасно помню все предания. По свидетельству Матфея, лишь Христос смог побороть искушение. Значит, у меня нет ни малейших шансов?

— Не забывайте, Христос все же был двух природ, так что и у нас, грешных, есть равный шанс на спасение бессмертной души своей от соблазнов.

— Знаешь, я придерживаюсь той же мысли, но только пришел я к ней не через религию, а другим путем.

— Каким же это?

— Через стоицизм. Но тебе это вряд ли будет интересно.

Киппен поспешно засобирался. Он снял очки, сложил в стопку все книги, а свои записи убрал во внутренний карман плаща вслед за очками.

Девушка внимательно наблюдала за ним и спросила:

— Что вы намерены делать?

— Для начала сниму ксерокопию заговора из этой книги, — отшутился Киппен, показывая на репринтный переплет.

— И что потом?

Киппен заглянул прямо в глаза девушки:

— Я сегодня же отправлюсь в Пятигорск, в тот монастырь, что был построен на древних руинах, и добьюсь у настоятеля разрешения попасть в катакомбы и получить доступ к «Книге Дьявола». Ну а дальнейшее… — он многозначительно замолчал на полуслове.

Девушка одобрительно кивнула:

— Что ж, желаю вам удачи.

С этими словами она поднялась из-за стола и хотела было уйти, но Киппен поймал ее за тонкое запястье:

— Постой. Послушай, не похоже, что я просто тронулся рассудком, гоняясь за дьяволом?

— Ну это как посмотреть, — уклончиво ответила девушка.

Киппен кивком указал на стопку книг на столе:

— Но ведь все это не плод чьего-то больного воображения, правда? Кроме того, я сам воочию столкнулся с тем, что принято считать потусторонним.

— Вы заглянули в глаза дьяволу, — подтвердила девушка. — Так что не мешкайте, ведь одновременно дьявол взглянул на вас.

Девушка вновь попыталась уйти, но Киппен снова удержал ее:

— Знаешь, ты мне очень помогла.

— Да ну, какие проблемы.

Девушка наконец высвободила свою худенькую руку:

— Ладно, мне пора, а то и так задержалась я с вами.

— Скажи хоть, как тебя зовут?

— Анжела.

— Спасибо тебе, Анжела.

Угловатая и худощавая девушка во всем черном ничего не ответила. Она торопливо вышла из читального зала, а Киппен так и продолжал глядеть ей вслед, словно созерцая видимое лишь ему одному призрачное явление.

Глава 41

В третьесортном отеле со звучным названием «Ривьера» Киппен пробыл недолго. Он поспешно поднялся в свой номер и собрал вещи, после чего выписался и поскорее вышел на многолюдную улицу, желая избежать нежелательной встречи с администратором Асланом. К счастью, тот так и не объявился на работе, и никто из персонала ума не мог приложить, куда он запропастился. И все-таки безотчетное чувство, что кто-то невидимый постоянно следит за ним из толпы, не покидало Киппена ни на минуту.

С сумкой через плечо и заветной бутылкой коньяка в кармане, безостановочно озираясь по сторонам, Киппен дождался своего трамвая, сел в него и погрузился в размышления. Ему было тревожно на душе и даже страшно, но он не мог пойти на попятную, вернувшись в Москву. Бросить все, означало бы поддаться страстям. Но настоящий журналист должен быть бесстрастным и идти до конца в своем расследовании. Как говорится, долг превыше всего.

Киппен в очередной раз приложился к бутылке. Объявили конечную остановку. Он вышел из трамвая и, ориентируясь на шпиль со звездой, направился к зданию железнодорожного вокзала. Все страхи покинули его — он был подшофе.

В кассах Киппен приобрел билет на скоростную «Ласточку» до Пятигорска, а в привокзальном магазинчике обзавелся новой бутылкой коньяка, после чего уединенно расположился в зале ожидания. До отправления оставалось меньше часа. И все-таки, несмотря на решимость, подогретую алкоголем, Киппен испытывал грызущее чувство беспокойства.

— Гражданин Киппен? — самоуверенный мужской голос вырвал Киппена из состояния полудремы.

Он вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Перед ним стоял невысокий, коренастый мужчина с суровым лицом и пронзительно прозрачными, неподвижными глазами, отливающими в свете люминесцентных ламп холодным блеском. Киппен

Он поднялся с сиденья и ответил:

— Не имел чести быть представленным.

Мужчина недобро ухмыльнулся:

— Ну-ну, в твоих интересах вести себя тихо, иначе схлопочешь еще и за сопротивление. Моя фамилия Хасанов. Уэб.

Хасанов протянул руку и потребовал:

— Документы.

Киппен решил, что лучше не нарываться на неприятности, и молча протянул ему свой паспорт с вложенным билетом.

Хасанов бегло перелистал паспорт и, похлопывая им по ладони, поднял на Киппена глаза:

— В Пятигорск собрался?

— Угу.

— Набедокурил, значит, и решил смыться на курорт. Ловкий малый. Но не думай, что тебе удастся скрыться от правосудия.

— Не понимаю.

— А я объясню тебе, Киппен. Потеряв работу в столице, ты прибыл в Краснодар, чтобы осуществить преступный замысел — завладеть ночным клубом «Неон». Для этого ты чуть было не лишил жизни владельца клуба гражданина Руя, подстроив автокатастрофу на угнанном автомобиле марки «Рэндж Ровер». После неудавшегося покушения ты угрозами вымогал у нотариуса Геделяна Вачи подложную доверенность на владение клубом. А когда и это не вышло, то угрожал расправой законным правопреемницам Руя, сестрам Шпиль, в случае, если они не передадут доверенность тебе. После их отказа, желая выместить злобу от неудачи, ты предпринял неудавшуюся попытку изнасиловать гражданку Милану Акопову, многократную жертву мужской сексуальной агрессии. Ну, что скажешь на это?

Хасанов замолчал, сверля Киппена ледяным взглядом.

Киппен сглотнул ком в пересохшем горле:

— Вы прекрасно осведомлены. Но только ничего у вас не выйдет, все это сфабриковано.

— Для тебя это ничего не меняет.

— Я смогу доказать свою непричастность.

— У меня имеются свидетельские показания. Ты надолго сядешь за эти преступления.

Киппен протянул руку и потребовал:

— Немедленно верните мне мой паспорт.

Хасанов положил паспорт в боковой карман короткой кожаной куртки:

— Документ был изъят в соответствии со статьей шестнадцатой фэзэ.

Киппен промолчал. Все это время, что длился разговор, Киппена не покидало чувство, что за ним кто-то наблюдает. Он невольно обвел взглядом многолюдный зал ожидания за спиной Хасанова. Казалось, что отовсюду поблескивают неподвижные светло-серые глаза.

— Денег хочешь? — неожиданно спросил Хасанов, сменив суровый тон на доверительный.

— Что? — не понял Киппен. — Каких денег?

— Да брось придуриваться. Ты прекрасно знаешь, о каких деньгах я говорю. Мы отследили твой звонок Карчетову. Лишь пожелай, и тебе тоже отломится от этого сочного пирога.

Киппен вдруг заметил, как откуда-то из-за спины Хасанова показалась худенькая девичья рука, а следом выглянуло и бледное личико с густо-черным готическим макияжем. Киппен сразу узнал девушку из библиотеки, Анжелу. С проворностью опытного карманника, Анжела незаметно запустила пальцы в карман куртки Хасанова и так же незаметно вынула оттуда паспорт Киппена. Совершив кражу, девушка проворно скрылась за спиной полицейского.

— Надо подумать, — ответил Киппен, затягивая время.

— На все воля твоя. Или ты станешь богатым человеком, или сгниешь в кутузке.

Киппен почувствовал, что кто-то легонько ткнул его в спину. Догадавшись, он незаметно для Хасанова завел руку за спину. В следующее мгновение ему в руку кто-то вложил твердую книжицу — паспорт. Киппен спрятал его в рукав, а руку быстро опустил в боковой карман плаща.

— Выбирай, — продолжал Хасанов, ничего не заметив.

— Беги, — услышал Киппен девичий шепот у себя за спиной.

Голос Анжелы заглушило гулкое, раскатистое объявление по радио: «Вниманию пассажиров и провожающих. В шестнадцать часов пятьдесят пять минут со второй платформы третьего пути отправляется скоростной электропоезд "Ласточка", следующий по маршруту "Краснодар — Кисловодск"».

Киппен широко улыбнулся Хасанову:

— Вы забыли упомянуть, что существует еще один вариант. Вывести всех вас на чистую воду. И я выбираю его. Вот только именно сейчас мне срочно приспичило отлучиться по малой нужде. Надеюсь, вы не станете конвоировать меня в привокзальный сортир?

Хасанов ухмыльнулся и похлопал рукой по карману куртки, где совсем недавно лежал изъятый им паспорт Киппена:

— Куда ты денешься с подводной лодки.

Он грузно опустился в кресло. Киппен с тоской поглядел на свою видавшую виды спортивную сумку, оставшуюся лежать на соседнем кресле. Ничего ценного в ней не было, лишь сменная одежда, туалетные принадлежности, несколько брошюр кодексов да еще кое-какое ненужное барахло. К счастью, все бумаги по текущему делу, а также бутылка коньяка были при нем, во внутреннем кармане плаща. Киппен развернулся и, лавируя между нерасторопными пассажирами, обвешанными сумками и баулами, быстро пошел через зал ожидания.

У выхода к перронам Киппен на минуту обернулся. Сквозь людскую толчею он сразу выхватил взглядом нескладную подростковую девичью фигуру в растянутом свитере и джинсах-дудочках с прорехами на коленках. Анжела неподвижно стояла под световым информационным табло и смотрела прямо на Киппена. Он поднял руку и помахал ей. Она махнула ему в ответ. Чья-то спина лишь на мгновение скрыла Анжелу, после чего девушка исчезла. Киппен растерянно поискал глазами по многолюдному залу. Анжелы нигде не было, она словно растворилась в воздухе.

Киппен развернулся и, не теряя больше ни минуты, поспешил к дальней платформе, где ожидала отправки его «Ласточка».

Глава 42

Тишину кабинета нарушил телефонный звонок. Звонок повторился. Генерал сидел за письменным столом и просматривал какие-то бумаги, не обращая внимания на звонящий телефон. Выждав ровно дюжину звонков, он нажал на селекторе клавишу соединения.

— Ну что там у тебя? — недовольно бросил он в микрофон.

— Егор Егорович, — послышался по громкой связи мужской голос. — Похоже, это тот самый звонок, который вы ждете.

— С чего ты это взял?

— Позвонивший сказал, что вы с нетерпением ожидаете от него звонка, вот и все.

— Да-да, это он. Соедини меня с ним.

— А еще он сказал…

— Соедини, я сказал! Немедленно!

— Слушаюсь.

В селекторе щелкнуло.

— Говорите, — сказал генерал, зачем-то склонившись к самому микрофону.

— Генерал, — в динамике раздался хриплый голос Маммона. — До тебя дозвониться, как до Кремля.

— Сразу видно, что ты не звонил в Кремль.

— Я мог бы парировать, что ты не понимаешь намеков, однако не стану попусту тратить время. Мне хватило первого разговора с тобой, чтобы увидеть твою душу насквозь. Поэтому советую тебе, генерал, перестань недооценивать меня и говори со мною открыто.

— Тогда и ты ответь мне прямо. Как тебе удалось подчинить себе всех тех людей, в Краснодаре?

— Это было просто. Люди в большинстве своем стремятся к довольству, богатству, славе, власти. И когда они получают желаемое, ими легче управлять. Я же с готовностью дарую каждому то, что он пожелает.

— Дар предполагает безвозмездность.

— Разумеется, я взимаю плату за услугу. Но наши ценности несоизмеримы, поэтому никто не остается в накладе. Я стяжаю лишь человечьи души, в то время как люди получают от меня все блага этого мира.

Борясь с наваждением, генерал ответил:

— Ты пытаешься убедить меня в том, что ты дьявол?

— Хм! Я предстану перед тобой в человечьем обличии, и, если пожелаешь, мы закрепим наш договор нотариально.

Генерал помассировал виски. Литавры все не стихали. Наоборот, они только усиливались и убыстрялись, а голоса из хора начинали звучать все отчетливее: «О-о, Ма-ка-ров. О-о, будь с на-ми. О-о, Ма-ка-ров. О-о, будь с на-ми…»

— Повторяю, как ты подчинил тех людей? — повысил голос генерал.

— Генерал, оставь свои изуверские методы. Я безо всякого принуждения научу тебя, как подчинять себе хоть целые народы. Лишь бы на то была твоя воля, изреченная вслух.

— Тогда почему бы мне не призвать в помощники Всевышнего, не требующего ничего взамен?

— Генерал, торг здесь не уместен. Раз тебе нужно не Царствие Небесное, а власть над живыми людьми, так и призывай в помощь себе того, кто явился пред тобою во плоти и сам предлагает свои услуги.

— И ценою этого служит лишь моя душа?

— Да.

Литавры перешли в кульминацию. Голоса стали оглушать: «О-о, Ма-ка-ров. О-о, будь с на-ми. О-о, Ма-ка-ров. О-о, будь с на-ми…»

Генерал не выдержал и почти прокричал в микрофон селектора, силясь заглушить агонию ударных и хор голосов:

— В таком случае да будет на то воля моя!!! — едва успев договорить, он вдруг безвольно уронил голову на бок.

— Да будет так, — сказал Маммон. — В скором времени мы с тобой встретимся и обстоятельно обговорим твою задумку. Ну а пока что я вынужден откланяться.

Связь разъединилась. Генерал встряхнул головой, приходя в себя после неожиданного помрачения сознания. В кабинете царила привычная гробовая тишина. Генерал поднялся из-за стола и подошел к открытому окну. Оплаканная дождем, серая Лубянская площадь ничуть не изменилась за время короткого телефонного разговора, но вот только в неподвижных, прозрачных глазах генерала теперь она представлялась блестящей Кремлевской брусчаткой.

Глава 43

Под мерный стук колес за окном скоростной «Ласточки» сплошной стеной мелькали деревья и опоры линии электропередачи с бесконечными проводами. Киппен отвернулся от окна, привстал с кресла и оглядел вагон. Ближайшие от него места не были заняты. Он снова сел, достал из кармана записную книжку, мобильный телефон и набрал какой-то номер. Прикрывая микрофон телефона рукой, он негромко переговорил с кем-то, после чего откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сон овладел им в ту же минуту, сказалось нервное напряжение последних часов.

«Ласточка» прибыла в Пятигорск точно по расписанию. Вокзальные часы показывали начало одиннадцатого. Опережая шумную толпу пассажиров, Киппен спустился в подземный переход и вышел на привокзальную площадь. Он подошел к первому попавшемуся такси.

— Бештаугорский мужской монастырь, — сообщил он водителю адрес.

Тот окинул Киппена изучающим взглядом:

— Вечерний тариф устроит?

— Да.

— Садись.

Киппен устроился на заднем сидении и с задумчивым видом отвернулся к окну. Такси развернулось на площади и покатило через центр города. Ночные сумерки едва ли сглаживали неприятное впечатление от запущенности и неухоженности некогда знаменитого курорта. Киппен с горьким чувством отвернулся от окна.

В машине негромко играло радио «Шансон». Зазвучала очередная песня: «Прохладный дождик моросит. Июль по городу хохочет. И я, в прокуренном такси, включил магнитофон погромче…»

— Сделай погромче, — попросил Киппен таксиста, чтобы хоть немного развеяться от тягостных мыслей.

— Я тоже Наговицына уважаю, — одобрительно отозвался таксист и прибавил громкость.

«…Давай-ка, шеф, притормозим. Зайдем в пивную, ради смеха. Здесь не был столько лет и зим. Я от хозяина приехал. Ах! Этот свет прожекторов и шконки панцирная сетка. Без проституток и воров, без проституток и воров жизнь, как без фантика конфетка…»

Песня отыграла, началась реклама, и таксист убавил звук. В зеркальце заднего вида мелькнули его глаза.

— Слышь, брат во Христе, — насмешливо обратился он к Киппену. — Это, конечно, не мое дело, но за тобой случайно никакого палева не числится?

— Я журналист, всякое возможно, — неопределенно ответил Киппен. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто у нас кортеж нарисовался.

Киппен оглянулся. Через заднее стекло в свете фар он разглядел едущую за ними вереницу из нескольких машин. Одна из них, ускорившись, обогнала их, а другая свернула направо. Осталась лишь ничем непримечательная, безликая белая «Лада-Калина». Она продолжала ехать на той же дистанции, из-за чего нельзя было не заподозрить ее в преследовании.

— «Калина»? — наконец спросил Киппен.

— Да, — подтвердил таксист.

— Ты не заметил, откуда она взялась?

— Такое впечатление, что встречала тебя на вокзале.

— Вот как?

Киппен задумался. Они ехали по хорошо освещенному, широкому проспекту, разделенному зеленым газоном с ажурной оградой на два встречных потока. Впереди показалась высокая стела с названием города, установленная в центре круговой развязки. Наконец Киппен нарушил молчание:

— Слушай, а ты не мог бы оторваться от нее?

В зеркальце заднего вида снова блеснули глаза таксиста:

— Обычно я стараюсь не обращать внимания на причуды своих пассажиров. Но не похоже на то, что ты слишком много смотрел голливудских боевиков?

Киппен достал из кармана портмоне, выбрал в нем тысячную купюру и протянул ее таксисту:

— Только если эта бумажка похожа на билет в кинотеатр.

Таксист косо глянул на деньги, что-то прикинул в уме и ответил:

— В той «Калине» явно не твоя ревнивая жена, иначе стал бы ты тратить на это такие бабки. И не братва — те ребята разъезжают на других тачках. Из этого я заключаю, что сильно рискую с тобой перед законом.

Таксист замолчал. Такси неотвратимо приближалось к спасительной круговой развязке, на которой можно было легко уйти от «хвоста». Киппен молча достал из портмоне пятитысячную купюру и вложил ее в протянутую руку таксиста.

Тот, не отрывая взгляда от дороги, сунул ее в боковой карман кожаной куртки и крепко сжал руль.

— Пристегнись на всякий случай, — бросил он через плечо и, будто размышляя вслух, пробормотал себе под нос: — Думаю, это не будет большим нарушением, если я, выполняя просьбу забывчивого пассажира, совершу левый поворот не со своей полосы.

— Ни в малейшей степени, — одобрил Киппен.

Он откинулся на сиденье и оглянулся назад, ожидая опасного маневра. Такси, не включая сигнал поворота и не перестраиваясь, резко свернуло влево, подрезав рядом идущую машину. Под сопровождение пронзительных сигналов, Киппен смог разглядеть в профиль водителя «Калины». Тот с невозмутимым видом продолжил движение прямо, даже не повернувшись в их сторону.

— Оторвались! — ликуя, сообщил таксист,

— Надолго ли? — скептически отозвался Киппен и отвернулся от заднего окна.

— Да, ты прав, — подтвердил таксист. — На всякий случай сделаю крюк через Квартал.

Глава 44

Монастырь располагался на юго-западном склоне пятиглавой горы Бештау. К нему вела извилистая Кольцевая дорога. Такси медленно катило в гору, выхватывая фарами лишь незначительную часть узкого асфальтного полотна. Справа глухой стеной высились скалистые склоны, а слева мелькали черные стволы деревьев. Изредка деревья расступались, открывая вид на мерцающий огнями ночной город. В очередном просвете на пологом склоне блеснула водная гладь. Что-то зловещее было в этих неподвижных, темных водах горного озера.

Киппен обратился к таксисту:

— У этого озера есть называние?

Таксист покосился влево и ответил:

— Да. Это Монастырское озеро. Говорят, что оно бездонно.

— Охотно верю. А ты в курсе, что под Бештау залегают древние катакомбы, которых страшились даже скифы с сарматами?

— У нас об этом каждый школьник знает.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Это страшилки для вас, куропетов. Местных это мало тревожит.

— Почему?

— Через разломы под Бештау текут целебные радоновые воды, а это наше достояние. Здесь же курорт, мы на этом зарабатываем.

Таксист замолчал. Киппен тоже не стал поддерживать разговор.

Добравшись до места в полном безмолвии, Киппен поблагодарил таксиста и даже добавил тысячу в качестве премии.

— Тебя подождать? — напоследок спросил таксист.

— Не надо, я останусь здесь.

— Если хочешь, я заеду за тобой завтра утром.

— Кто знает, наступит ли оно, — туманно ответил Киппен.

Таксист захлопнул дверцу, и машина покатила в обратном направлении. Когда световые шашечки скрылись за ближайшим поворотом, Киппен огляделся. Широкая смотровая площадка была пустынной. Киппен подошел к самому краю площадки. Прямо перед ним распростерлась черная бездна с редкими огоньками, а далеко на горизонте отчетливо выделялись очертания двуглавого Эльбруса и ломаная линия вершин и перевалов Большого Кавказского хребта, широко протянувшегося с запада на восток. Киппен обернулся. Позади него на фоне мрачного неба пугающе нависали темные, лесистые склоны Бештау с голыми вершинами.

— Вот они, Рога Дьявола, — невольно вырвалось у Киппена.

Киппен мысленно представил подземные катакомбы, пронизавшие всю гору вширь и вглубь, и ему стало не по себе.

— Вы Киппен? — вдруг услышал он мужской оклик.

Со стороны небольшой часовни с арочными воротами к нему приближался молодой мужчина. Его опрятная, благообразная одежда, длинные волосы, убранные за уши, и жиденькая бородка свидетельствовали о причастности к монастырскому сословию.

— Да, — выкрикнул Киппен в ответ и направился ему навстречу.

Когда они встретились, Киппен раскрыл перед мужчиной свое редакционное удостоверение:

— Я звонил по поводу встречи с настоятелем.

— Я знаю, вы говорили со мной. Я гостиник монастыря. Время вы выбрали, конечно, неурочное. Ну уж ладно, пойдемте, я провожу вас в музей.

Недовольный гостиник жестом указал куда-то за ограду и быстрым шагом направился в сторону освещенного храма на территории монастыря. Стараясь не отставать, Киппен пошел следом за ним.

Холодный и влажный ветер с горы пронизывал до костей. Киппен поежился и обратился к своему провожатому:

— Что-то мрачновато у вас.

— Да, уже неделю непогодится, — согласился тот и хмуро взглянул на затянутое небо. — Между прочим, из вашей Москвы натянуло.

— Странно, Юг все-таки.

— Точнее Северный Кавказ.

— А в соседнем Кисловодске, говорят, солнце светит триста шестьдесят дней в году.

— Кисловодск вообще особенный город.

— Влияние окружающих гор?

— Нет, в соответствии с распоряжением главы Совета Федерации. Ну конечно, горы!

Киппен промолчал, не желая продолжать бессмысленную болтовню об особенностях местного климата. Он указал рукой на скопление ярких огней, кучно разлившихся по подножию горы, и спросил:

— Если не ошибаюсь, катакомбы пролегают вплоть до самого Лермонтова?

Гостиник одарил Киппена косым, настороженным взглядом:

— Настоятель ждет вас, и он готов ответить на любые ваши вопросы.

Пройдя мимо храма, они поднялись по каменным ступеням, подошли к двухэтажному зданию с открытыми террасами и скрылись за его дверями. В конце широкого коридора гостиник остановился перед арочным дверным проемом и обернулся к Киппену.

— Как я уже сказал, время сейчас неурочное, — почти что шепотом произнес он, — поэтому у вас есть только час для беседы с настоятелем.

— Не беспокойтесь, я буду предельно краток, — не снижая голоса, ответил Киппен, рассчитывая быть услышанным не только гостиником. — И если настоятель окажется сговорчив, я не отниму у него лишнего времени.

Гостиник нахмурил брови и сдержанно ответил, жестом приглашая Киппена войти внутрь:

— Прошу вас.

Киппен вошел в небольшое прямоугольное помещение, служащее трапезной. Голые стены и сводчатый потолок были расписаны фресками. У противоположной стены за длинным столом на деревянной скамье сидел немолодой, седоволосый мужчина в монашеском одеянии. Он через очки просматривал какие-то бумаги. Рядом с ним на столе дымилась чашка с чаем.

— Настоятель, я должен попасть в тайное святилище дьявола, — с порога обратился к нему Киппен, и его решительный голос эхом отразился от голых стен.

Настоятель поднял глаза и с любопытством оглядел вошедшего журналиста поверх очков:

— Вы пришли в божье место, где вам не будет препонов. — Он указал рукой на противоположную скамью. — Проходите к столу, садитесь, побеседуем.

Разговор с настоятелем монастыря затянулся на час. Киппен упрямо доказывал необходимость проведения магического ритуала по вызову дьявола, чтобы другим заговором ввергнуть его обратно в преисподнюю. Настоятель же всячески увещевал воздержаться от этого опрометчивого поступка.

В конце концов, настоятель сдался:

— Ваша решимость необорима. Однако вы недопонимаете грозящей вам опасности. Всякого, кто осмелится вызвать дьявола, ждет страшное испытание, ценою которого служит душа его. Готовы ли вы вступить в неравный поединок с тем, кто насквозь видит человеческую душу?

— Настоятель, я давно живу так, словно на меня смотрит Эпикур. Душа моя открыта и не таит в себе ничего нечестивого.

— Я лишь человек, поэтому не могу уразуметь, от уст идут ваши прекрасные слова или от сердца. Но и воспрепятствовать вам я тоже не в праве. Ведь таков залог веры: всяк, кто пожелает встретиться лицом к лицу с лукавым, да повстречает его на своем пути. Ну а книги, заговоры, обряды — все это лишь символическая сторона, так сказать, внешнее, видимое проявление порыва души каждого человека и, по большому счету, не имеющее ни малейшего значения.

Настоятель замолчал. В трапезной воцарилась тишина. Помолчав с минуту, настоятель вздохнул и твердым голосом произнес:

— Быть по сему. К нечестивому святилищу вас проведет наш старец.

Киппен поднялся со скамьи:

— Старец? Можно без имени?

— Да, так к нему и обращайтесь — старец. С недавних пор он отрекся от имени своего.

— Благодарю вас, настоятель.

— Ступайте с Богом,

Глава 45

Киппен в сопровождении смурного гостиника вышел на монастырский двор. В свете уличного прожектора было видно, что им навстречу от старого собора уже семенил сухонький и согбенный, но подвижный старичонка в поношенном черном монашеском одеянии.

Старец остановился перед двумя молодыми мужчинами и, задрав голову, оглядел высокорослого Киппена.

— Ух, вымахал-то каким дылдою, — прямодушно сообщил он результаты своих наблюдений. — Ты уж не смотри на меня, коротышку, а лучше пригибай башку свою, когда спустимся в катакомбы. Да-да, я уже наслышан о цели твоего визита. — Старец озорно подмигнул, словно угадывая вопрос в удивленном взгляде Киппена. — Мобильная связь. Слыхал о такой?

Живое и непосредственное общение старца приободрило Киппена, и он добродушно улыбнулся в ответ:

— Хорошо.

Гостиник молчаливо поклонился старцу, напоследок бросил косой взгляд на Киппена и торопливо пошел обратно к зданию с террасами. Когда его фигуру поглотила ночная темнота, старец вновь поднял глаза на Киппена.

Он указал рукой в сторону белеющей справа от него крутой каменной лестницы — та вела куда-то вверх по заросшему кустарником и редкими деревьями склону горы:

— Ну пойдем, нечего мешкать. Гости уже спешат.

Они стали подниматься по неровно высеченным прямо в скале ступеням. Лестница была достаточно широкой, и Киппен смог поравняться со старцем.

— Вы сказали гости? — спросил он.

— Разве? — удивленно ответил старец.

— Я абсолютно уверен, что мне это не послышалось.

— Бывает, увижу в голове невесть что, а язык сам по себе возьмет да и брякнет что-то. Оттого провидцем меня считают.

— А вы не могли бы припомнить, каких именно гостей вы видели?

— Тех самых, что придут по твою душу. А еще целое полчище, и все в черном. Ну давай, живей-живей, а то пыхтишь, как древний старик.

Поднявшись по лестнице до конца, они очутились на небольшой смотровой площадке. Площадка была страшно запущена и со всех сторон заросла колючим кустарником. Киппен не успел толком оглядеться вокруг, как старец уже юркнул прямо в густые заросли.

— Береги одежку, — обернувшись, предостерег он.

Киппен, не желая отставать, последовал за провожатым. Продираясь сквозь заросли колючего терновника, с треском ломая сухие ветки, он едва сдерживал ругательства. Наконец они остановились невдалеке от отвесного скального выступа, местами поросшего клочьями темного мха.

— Я пользуюсь этим входом, — сообщил старец.

Киппен напряг зрение. Сквозь корявые ветки терна он разглядел в скале темный грот, невысокий арочный вход в который закрывали воротца из толстых металлических прутьев.

— А что, есть и другие? — поинтересовался он.

— Множество.

Старец извлек откуда-то из складок своего длиннополого одеяния связку ключей на большом кольце и длинном шнурке. Звеня ключами, он начал возиться с громоздким навесным замком. Наконец замок поддался, и в темноте белым пятном возникло лицо старца:

— Ну вот, если есть ключ, то должна быть и дверь. А если есть дверь, то за ней непременно что-то кроется. — Старец отворил скрипучую створку и шагнул в непроглядную темень грота. — Пригибай башку, — раздался из темноты его голос.

Киппен шагнул вслед за ним, словно ныряя в омут. Двигаясь на ощупь и, помня совет, пригибая голову, Киппен сделал несколько осторожных шагов вперед. Вдоль стен, судя по всему, протянулись грубо сколоченные из досок, запыленные стеллажи с каким-то хламом. Наконец зрение адаптировалось к темноте, и Киппен смог различить, что в противоположной стене чернел проем, из которого веял поток затхлого воздуха.

Киппен в нерешительности остановился и спросил у старца:

— Старец, а разве мне не следует взять с собой какой-нибудь оберег, иконку святого, к примеру?

Старец обернулся, и в темноте блеснули его глаза. Он положил свою сухонькую ладонь Киппену на грудь в районе сердца и сказал:

— Вот здесь должен быть твой оберег. А ты лучше возьми-ка вон с той полки спички, они тебе уж точно понадобятся.

Киппен нащупал не полке, на которую указывал старец, длинную коробку каминных спичек. Он зажег спичку. Неровный свет озарил каменный грот. Старец тем временем уже ступил на вытесанные в скале ступени, ведущие вниз. Киппен последовал за ним. Придерживаясь за стену, они спустились по крутым ступеням метра на два. Здесь лестница оканчивалась. Догоревшая спичка обожгла Киппену пальцы. Он зажег новую и огляделся. Они стояли в начале прямого и узкого тоннеля. Киппен с тоской поглядел на кривобокие ступени, оставшиеся позади него.

— Устрашился? — услышал он тихий голос старца.

— Да нет. Просто хотел запомнить обратную дорогу, — соврал Киппен.

Спичка погасла, и Киппен зажег новую.

Старец указал рукой на закрепленное в металлическом стенном держателе короткое древко:

— Подожги-ка этот факел.

Киппен поднес догорающую спичку к отрезку буксировочного каната, вложенному в металлическое кольцо на конце древка. Черная смоляная пропитка вспыхнула, и яркое пламя, потрескивая, заплясало по виткам бечевы.

Неровный факельный свет озарил лицо старца.

— Мы по старинке пользуемся здесь теми же средствами, что и наши предки, — сообщил он.

Он вытащил древко из держателя и, освещая себе дорогу, двинулся вперед. Киппен — за ним.

Старец оглянулся на Киппена и через плечо сказал:

— Мы с тобой сейчас маленько попетляем, поблуждаем. Но ты следуй за мной смело, это моя вотчина. Путь нас ждет неблизкий, и по дороге я поведаю тебе историю падения брата Симона. Насколько я понял, ты здесь из-за него.

Поглядывая на Киппена, старец начал свой рассказ:

— Случилось это в девятьсот девяносто девятом году от Рождества Христова, когда библиотечник прежнего монастыря, брат Симон, задумал совершить великий подвиг — сорокадневный пост. Ведший до пострига разгульный и даже аморальный образ жизни, Симон вдруг преисполнился верою во Христа. И вот вздумалось ему, аки Спасителю, испытать и искушение от дьявола. Был брат Симон человеком пытливого ума, и выделялся глубиной мысли и всесторонней образованностью. Из греческих да латинских свитков прознал он, что хранится в катакомбах наших древний манускрипт с заговором, вызывающим дьявола из преисподней. Осторожней, здесь крутые ступени.

Спустившись по неровным ступеням, старец продолжал:

— Согласно сохранившимся монастырским поденным записям следует, что в тот злополучный вечер, когда Симон совершил богомерзкий магический обряд, разыгралась в наших местах страшная гроза. Шквальный ветер гулял по лесу, ломая ветки и даже вырывая с корнями вековые деревья. Его порывы залетали и на монастырский двор. Словно стая голодных волков, завывал ветер в дымоходах монашеских келий и срывал черепицу с крыш и куполов храма. Скрываясь от ненастья, братия бросилась в катакомбы, где и встретился им на пути брат Симон. Казалось, он был безумен, поскольку глаза его, хоть и были широко распахнуты, но выглядели словно остекленевшими. Кроме того, они были бледно-серыми, хотя

— Все сходится, — вполголоса произнес Киппен.

Старец не расслышал его слов и увлеченно продолжал свой рассказ:

— …Когда же брат Симон лукавыми речами стал прельщать встреченных им монахов, то тут-то им и открылась страшная правда, что завладел дьявол бессмертной душой несчастного библиотечника. Как следует из поденной записи, гордыня поразила душу его. Так вот, выслушав это печальное известие, игумен распорядился навечно заточить падшего Симона в одной из катакомбных темниц, сам монастырь разрушить до основания, а монахам велел покинуть это гиблое место.

— Ну а «Книга Дьявола»? — спросил Киппен.

— Эта книга так и осталась в том самом нечестивом святилище, где и покоится по сей день.

— Вы ее видели?

Старец перекрестился:

— Боже упаси.

— Откуда тогда такая уверенность? Может, ее уже давно там нет? Ведь прошло столько времени.

— Я знаю, что она там, и все тут! Доверься мне, ты увидишь эту книгу. Но сначала я отведу тебя к темнице Симона. Это нам по пути, к тому же это совсем недалече.

И действительно, буквально через пару поворотов коридор расширился, образуя просторную галерею. С правой стороны темнели зарешеченные секции, отделенные друг от друга толстыми стенами. Лишь на противоположной стороне имелась всего одна-единственная секция, вход в которую был наглухо заложен камнями. Однако каменная кладка совсем недавно была частично разобрана, и несколько массивных, угловатых булыжников валялось прямо в проходе.

Старец подошел ближе и осветил факелом изолированную камеру:

— Вот, это та самая темница, из которой он сбежал.

— Через этот пролом? — спросил Киппен, заинтересованно разглядывая темный пролом.

— Нет, кладку мы разобрали после, чтобы удостовериться в его пропаже. А сбежал он другим путем.

— Но как ему это удалось, ведь, вы говорите, он был намертво замурован?

— У Симона, или, точнее говоря, того дьявольского порождения, что приняло обличие несчастного брата Симона, было достаточно времени и терпения, чтобы проделать подкоп даже в скале. Однако копать бы ему до скончания веков, но, на его удачу и нашу беду, пролегла рядышком от катакомб одна из штолен уранового рудника, будь он неладен. Так вот, после недавнего землетрясения в истонченной горной породе образовался разлом, через который Симон и выбрался на свободу.

— Невероятно, — выдохнул пораженный Киппен. — Я могу взглянуть?

Старец передал Киппену факел. Киппен осторожно просунул горящий факел в пролом в кладке и заглянул внутрь. Часть пола у дальней стены каменного мешка была засыпана острыми обломками скальной породы, а прямо в потолке зияла глубокая расщелина, достаточной ширины, чтобы в нее мог протиснуться даже взрослый, крупный мужчина.

Киппен высвободил руку с факелом и, оттряхивая пыль с рукава, обратился к старцу:

— Теперь я должен увидеть «Книгу Дьявола».

Старец глубоко вздохнул:

— Я не в праве чинить тебе препятствия. Это твой выбор.

— Это не выбор, это мой долг.

Старец понимающе кивнул:

— Тогда поспешим. Медлить больше нельзя, они уже совсем близко.

Взяв из рук Киппена чадящий и потрескивающий факел и подняв его над головой, старец торопливо двинулся вперед. Петляя по путаному лабиринту катакомб вслед за старцем, Киппен перестал считать повороты, запоминая обратную дорогу. Все равно это не имело смысла. Он просто следовал за своим Вергилием, сохраняя молчание и отгоняя прочь тревожные мысли.

Они вышли к очередной развилке, где и остановились.

Старец заглянул Киппену в глаза:

— Остаток пути тебе предстоит проделать одному. Как и все то, что ты вознамерился сделать. — В печальных глазах старца плясали отблески от неровно горящего факела. Он вложил в руку Киппена древко. — Возьми его.

— Но как же вы доберетесь обратно в кромешной темноте?

— Не беспокойся обо мне, я научился ориентироваться здесь на ощупь.

— И все же мне он не нужен. — Киппен вернул старцу факел. — Я не очень-то доверяю источнику света, который может погаснуть от каждого дуновения. На этот случай у меня имеется кое-что понадежнее.

Киппен достал из бокового кармана плаща электрический фонарик и включил его. Белый луч света от нескольких десятков ярких светодиодов, прорезав густую тьму, осветил длинный проход почти до самого конца.

Вглядываясь вглубь прохода, откуда веяло смрадным, затхлым воздухом, Киппен услышал негромкий голос старца у себя за спиной:

— Когда увидишь его, скажи ему, что не поддался брат Илия его искушению, а совершил великий подвиг смирения…

Киппен осветил фонарем морщинистое лицо старца:

— Так вы Илия?

— …Сорок лет и три года был я его стражником, приняв службу свою от почившего брата Матвея, — продолжал старец, будто не услышав своего имени. — И я не воспрепятствовал ему, когда он совершил побег. А теперь ступай с Богом.

Перекрестив Киппена, старец побрел в обратном направлении. Когда он скрылся за углом и звуки его шаркающих шагов затихли, а отблески факельного света перестали плясать на грубо отесанных стенах и потолке, Киппен двинулся вперед по зловонному проходу.

Глава 46

Морщась от усиливающегося смрада, Киппен достиг конца прохода. Перед ним был узкий и низкий проем. Согнувшись, Киппен протиснулся в него и оказался в просторном гроте. Определенно источник скверного сероводородного запаха находится именно здесь. Киппен невольно зажал нос рукой и осветил фонарем пространство вокруг себя. Грубые каменные стены сужались кверху, образуя куполообразный свод. По стенам змеились струйки воды, а с потолка падали крупные капли.

Киппен буквально кожей ощутил тягостную атмосферу, царящую здесь. Именно таким ему и представлялось святилище дьявола. Он перевел фонарь с потолка на серый пол. Повсюду блестели лужи зеленоватой воды, дымящиеся в луче фонаря, а ближе к дальней стене высился прямоугольный каменный постамент, размером полметра на полметра и высотой не многим меньше. На стене над постаментом в железном держателе торчало обуглившееся древко факела.

Киппен подошел к постаменту и осветил его. На нем лежал раскрытый ветхий манускрипт. Его пожелтевшие, покоробленные от времени и влаги страницы покрывал толстый слой серой пыли. Киппен склонился над книгой и осторожно сдул со страниц пыль. В луче фонаря вихрем заплясали искорки.

Когда облачко пыли развеялось, Киппен вгляделся в гравюру:

— Что за наваждение?

Киппен достал из кармана свернутый лист, развернул его и сравнил оба изображения. На ксерокопии из «Молота ведьм» была изображена огненная женщина. Однако на гравюре в «Книге Дьявола» женщины не было. Не может быть, чтобы это была подделка, ведь настоятель уверял, что в катакомбах хранится подлинник. Киппен вспомнил слова странной девушки из библиотеки, процитировавшей Кьеркегора. Выходит, что дьявол и впрямь поселился в печатной краске.

Киппен отер рукой пыль с постамента. На сером камне темнели лини и символы искусно выбитого пентакля.

— Третья Печать Соломона, — догадался Киппен.

Это был

Кровь засочилась из резаной раны, и Киппен перевернул руку ладонью вниз. Как только первые капли крови упали на магический символ, Киппен начал читать заговор с ксерокопии:

— Моту проприо, мутатис мутанди, претер натура, контра вим мортис.

Киппен замолчал, напряженно вслушиваясь в тишину подземелья, нарушаемую лишь звуками капающей воды. Ничего вокруг не происходило, и он продолжал:

— Контра спем, аб инкунабулис ад инфинитум.

Что-то странное послышалось Киппену, будто земля задрожала от топота множества ног, но он не стал останавливаться и окончил читать заговор:

— Пер аспера, пер фас эт нефас, ад либитум!

— Чего ты желаешь, человече? — послышался хриплый мужской голос.

Киппен обернулся и направил в ту сторону фонарь. На фоне непроницаемо черной мглы входа в грот выделялась низкорослая, коренастая мужская фигура. В свете яркого луча фонаря горели два глаза, словно рефлекторы. Киппен узнал мужчину из «Гелендвагена». Несмотря на современный спортивный костюм на нем, Киппен догадался, что это был тот самый средневековый монах Симон, самонадеянно бросивший вызов дьяволу, но не одолевший лукавого.

Из-за спины Маммона вышли две высокорослые девушки с платиновыми волосами, собранными по бокам в хвосты. Они остановились по обе стороны от Маммона и буквально впились в Киппена одинаково прозрачными и неподвижными глазами рептилий. Киппен узнал близняшек из ночного клуба, Еву и Соню Шпиль.

Трое демонических порождений смотрели на растерявшегося журналиста, как хищники на дичь.

— Зачем ты вызвал меня? — вновь подал голос Маммон.

— Чтобы ввергнуть тебя обратно в геенну огненную, — ответил Киппен.

— Не в твоей власти совершить невозможное.

— Если это было под силу автору «Маллеус Малефикарум», то и мне удастся. — Киппен достал из внутреннего кармана плаща другую ксерокопию из «Молота ведьм» и продемонстрировал его Маммону. — Не забыл ли ты еще «Экзилиум диаболус»? Ну так сейчас напомню.

Маммон расхохотался:

— Ха-ха-ха! Тот монах был шарлатаном, за что и поплатился душой своей. Но прежде чем ты начнешь читать его ахинею, ответь мне, веруешь ли ты в Бога?

— Верую.

— И многие богатства сулит тебе Бог?

— Не стремлюсь к богатствам земным, поскольку в этом мире нет у человека ничего главнее долга — жить в соответствии с порядком, установленным Господом, Богом нашим.

— Из твоих слов я заключаю, что ты готов смиренно сносить лишения, тяготы и несправедливость этого мира, чинимые целым сонмищем безбожников и фарисеев?

— За эту цену приобретается святость.

— Стало быть, нет у тебя ничего, а сейчас ты лишишься и последнего — жизни своей.

Киппен заносчиво задрал подбородок:

— Не притязаю на чужое, ибо тело мое, как и жизнь моя принадлежат не мне, а всецело находятся во власти Бога!

— Дерзки слова твои, человече. Предоставь же доказательства.

Маммон вытянул руки вперед, и из его растопыренных пальцев вырвались всполохи пламени. В одно мгновение достигнув Киппена, огонь преисподней объял его с ног до головы. Киппен вдруг почувствовал, как могучая сила оторвала его от земли и буквально пригвоздила к стене грота. Фонарь выскользнул из его ослабевшей руки и упал на пол. Острая боль пронизала ладони его раскинутых в стороны рук и сложенные воедино ступни, а голову опоясал всполох пламени, подобно терновому венцу.

— А-а-а… — завопил Киппен от нестерпимой боли.

— Лишь только попроси быть освобожденным от мучительной пытки, и да свершится воля твоя! — в исступлении выкрикнул Маммон.

Найдя в себе силы, Киппен прохрипел:

— Отче наш, сущий на небесах! Да будет воля Твоя…

Огненные всполохи вокруг Киппена вдруг погасли, и он, словно камнем с обрыва, в одно мгновение был сброшен неведомой силой со стены на землю. Тяжело дыша, он с трудом поднял голову из зловонной лужи. Из глубокой рассеченной раны на его лбу струилась кровь, заливая глаза, и все же Киппен разглядел, как Маммон, в бессильной ярости сжимая и разжимая кулаки, глядит на него сверху вниз.

— Прекрасная подготовка, — наконец злобно процедил Маммон. — Что ж, настал черед подойти и к иному испытанию.

Киппен с усилием поднялся на ноги и посмотрел на свои ладони, из ран которых сочилась кровь.

— Веди меня, Судьба моя, — едва слышно произнес он и сжал руки в кулаки.

— Узрел я противоречие в словах и поступках твоих, — продолжал Маммон, — поскольку ты, вступив в поединок со мною, вознамерился побороть меня.

— Ошибаешься, лукавый.

— Нисколько! Ведь простер ты волю свою на безразличные, по твоим словам, для тебя вещи внешнего мира. Имей же мужество признаться самому себе, что на то была направлена воля твоя, и покончим на этом!

— Покончим! — Покончим! — в один голос отозвались демонические девушки.

Маммон уже ликовал победу:

— Отдай мне свою душу, человече!

Собрав последние силы, Киппен заговорил:

— Был бы я каменным изваянием, а не живым творением Бога, не вступи я с тобой в смертельную схватку. Вопреки же твоим словам, скажу следующее, я вовсе не стремлюсь во что бы то ни стало одолеть тебя, дьявол. Ты уж прости меня за прямоту, но просто так надлежит мне по природе, пока на Земле идет борьба добра со злом, я буду принимать в ней участие. Ну а что из этого получится, то и получится, ведь то, чего хочет Отец мой Небесный, лучше моего неразумного желания. Не правда ли?

— Проклятье! — взревел Маммон, и всполохи адского пламени, вырвавшись прямо из него, заплясали над его плечами и головой.

Киппен окровавленными руками поднял с земли фонарь и измятый лист и начал громко читать заговор:

— Бенедикто Домини сит вобискум. Ин номине Патрис эт Фили эт Спиритус Санкти…[17]

Неожиданно он остановился на полуслове, краем глаза уловив, как в кромешной тьме за спинами Маммона и его демонических спутниц скользнули черные тени.

— Всем оставаться на своих местах! — громоподобно раздался внутри грота грубый мужской выкрик. — Никому не двигаться!

Киппен не успел опомниться, как получил сильный удар под колено и повалился от подсечки на землю. Придавленный к каменному полу, он почувствовал, как его руки были кем-то с силой заломлены за спину и запястья туго стянули ледяные наручники.

Киппен поднял голову. Его окровавленное, перепачканное грязью лицо исказила гримаса отчаяния. Напротив него так и продолжал стоять Маммон в окружении белокурых близняшек, а за их спинами растянулась группа омоновцев в черной униформе, вооруженных короткоствольными штурмовыми автоматами и с приборами ночного видения на лицах.

— Выйди, дух нечистый, из сего человека! — из последних сил выкрикнул Киппен.

Маммон пронизал Киппена холодным взглядом своих прозрачных, безжизненных

— Хм! Наивен ты, человече. Легион имя мне.

Эпилог

Больничный халат едва согревает. Ослепительно-яркий белый свет режет ему глаза. Кругом белоснежные кафельные стены. Напротив него люди в белых халатах. Стены отражают звуки их голосов.

Мужчины и женщины негромко обсуждают что-то между собой:

— Сидит сутулясь, поза неестественная, напряжен, движения скованные.

— В анамнезе алкоголизм в запущенной форме.

— И черепно-мозговая травма.

— Полагаете, когнитивные нарушения?

— Как же без них.

— Семен, — различает он обращенный к нему вкрадчивый, доверительный голос, — испытываете ли вы какие-нибудь трудности при обдумывании и принятии решений?

Он машинально кивает, соглашаясь. Он соглашается со всем, лишь бы поскорее его увели из этого холодного кабинета.

Слышится комментарий:

— Классический мутизм.

— Семен, — вновь обращаются к нему, — у вас когда-нибудь было ощущение, что некоторые окружающие предметы или ситуации нереальны?

Он снова молча кивает в ответ и, морщась от боли, осторожно прикасается к повязке над бровью, после чего смотрит на раскрытую ладонь, в центре которой розовеет квадратный рубец.

— Нарушение восприятия окружающего мира.

— Семен, где вы сейчас находитесь?

От холода его начинает бить озноб. Он косится на приоткрытое зарешеченное окно. Снаружи серо и промозгло. Он отворачивается от окна, втягивает голову в плечи и засовывает ладони подмышки. Так немного теплее — тепло больше не уходит через открытые участки тела. Ему хочется свернуться клубком, как это делают кошки, чтобы согреться.

Голоса не смолкают:

— Нарушена способность устанавливать взаимосвязь между внешними обстоятельствами и актуальными событиями.

— Аутопсихическая дезориентировка.

— И деперсонализация.

Голоса стихают. Возникает тишина. Он поднимает глаза и смотрит исподлобья. Встречные взгляды полны безучастного сочувствия — так смотрят только врачи на неизлечимого больного. Он опускает глаза. Сколько можно продолжать это театрализованное представление? Признаете ли вы, эскулапы, очередного пациента душевнобольным, или не признаете? Впрочем, ему это безразлично, он во всем положился на волю Судьбы. Вот только эта слабость в теле и головокружение от лекарств… его дух совладать с ними не может.

— Семен, вы чувствуете себя нехорошо? Семен? Санитара! Скорее!!!

* * *

Киппен был выписан из психиатрической больницы с неутешительным диагнозом. Тем же днем он покинул злополучный Пятигорск, забывшись беспробудным сном на верхней полке плацкартного вагона. На следующий день он вернулся в Москву.

Зябко закутавшись в свой болоньевый плащ, он, прихрамывая, вышел из вагона поезда на перрон, протолкался сквозь толчею гулкого Казанского вокзала и вышел на площадь трех вокзалов. Миновав площадь, он привычно свернул на тихую Каланчовку и, угрюмо свесив голову, побрел знакомой дорогой вдоль трамвайных путей в направлении Проспекта Мира.

В отличие от солнечного Краснодара, в столице было промозгло, сыро и серо, так же, как в Пятигорске. С пасмурного неба сыпал моросящий дождь. Киппену не нравилась дождливая погода, но сейчас он был благодарен природе, поскольку на улицах было меньше людей.

Впереди показался спорткомплекс «Олимпийский». Киппен спустился в подземный переход, перешел на противоположную сторону Проспекта Мира и вошел в деловой центр, где базировалась редакция газеты.

В редакции воцарилась мертвая тишина, стоило только Киппену появиться в дверях. Не было слышно ни кликанья мышек, ни морзянок клавиатур, ни других привычных звуков. Все сотрудники редакции в безмолвии провожали взглядами идущего мимо них Киппена. А когда тот скрылся за дверью кабинета главного редактора, то и вовсе затаили дыхание, прислушиваясь к малейшему звуку.

Главный редактор сидел на тахте с развернутой на коленях газетой и дымящейся сигаретой в руке. Киппен с мрачным видом застыл перед ним, возвышаясь, словно исполин. Оба молчали. Шеф глубоко затянулся сигаретой и с наслаждением выпустил дым кольцами. Это казалось странным, но он не зашелся надсадным кашлем. Он даже не кхекнул, словно не мучился многие годы от эмфиземы легких.

— Я не хочу ничего слышать, — произнес шеф, даже не удостоив Киппена взглядом.

Киппен промолчал, хмурясь все больше. Ему показалось, что шеф нарочно избегает встречаться с ним взглядом. И действительно, не поднимая глаз, шеф перегнулся через подлокотник и загасил окурок в напольной пепельнице, после чего снова вернулся к просмотру газеты. Пауза затягивалась. Шеф не спешил начинать нежелательный разговор, но и отмалчиваться было невозможно.

— Мне звонили по поводу тебя, — наконец сказал шеф. — Я в курсе всех событий.

— Замечательно, — отозвался Киппен. — Значит, мне не придется уговаривать вас опубликовать материал.

— Семен, исключительно из хорошего расположения к тебе и чтобы компенсировать твои издержки, я мог бы тиснуть в колонке происшествий хронологию. Коротенько и, разумеется, не акцентируясь на связи, якобы имеющейся между произошедшими событиями.

— Если будет указана моя фамилия, то материал должен быть опубликован в полном объеме, — твердо отрезал Киппен.

Шеф поднял голову. Лицо Киппена изменилось. Глаза шефа, блестящие и неподвижные, напомнили ему два стеклянных протеза с бледно-серыми ободками вокруг полупрозрачной радужки и резко выделяющимися черными точками зрачков.

— Ладно, тогда и я скажу прямо, — совершенно другим тоном ответил шеф. — Я никогда не опубликую твой материал.

— Почему же?

Шеф красноречиво задержал взгляд на страшном шраме на лбу Киппена:

— Меня не устраивает источник. Согласись сам, ты побывал в довольно специфическом месте, что бросает тень на твою репутацию.

— Конечно, — размышляя вслух, невесело согласился Киппен. — На это они и рассчитывали, упрятав меня не в кутузку, а в психушку. Теперь я, словно мифологическая Кассандра, могу говорить все что угодно, а надо мной попросту будут смеяться.

Впервые Киппен увидел улыбку на губах шефа, точнее едкую ухмылку.

— Ну-ну, не отчаивайся, — покровительственным тоном ответил шеф. — Ты можешь предложить свою увлекательнейшую фантастическую историю какому-нибудь литературно-художественному альманаху. Или воспользоваться площадкой самиздата. На худой конец, размести ее на своей странице «ВКонтакте». Но что я тебе рассказываю? Ты и сам прекрасно знаешь, сейчас для публикации масса возможностей. Тем более с твоим-то недюжинным писательским дарованием. Ведь в сми все равно тебе путь заказан.

Киппен не стал ни возражать, ни спорить, ни грубить, ни угрожать. Он лишь подчеркнуто сухо распрощался с шефом:

— Доброго вам здоровья, Аркадий Эдуардович. И мое почтение господину Маммону.

С этими словами Киппен покинул редакцию, намереваясь никогда больше не переступать ее порог. В небольшой и уютной кофейне, отделенной от фойе делового центра стеклянной перегородкой, Киппен заказал эспрессо и устроился на своем излюбленном месте — у высокой стойки. Он привычно влил в бумажный стаканчик с обжигающим кофе изрядную порцию коньяка из бутылки, что всегда была при нем, и погрузился в невеселые мысли.

На противоположной стене была установлена плазменная телевизионная панель. Киппен не сразу понял, отчего его мысли вдруг смешались. Просто — он разглядел картинку в телевизоре. Это казалось нереальным, сном или бредом, но по

О чем тот говорил, было непонятно из-за отсутствия звука в телевизоре. Маммон, облаченный в черный с иголочки костюм, как у религиозного проповедника, лишь беззвучно открывал рот, а его мертвенно бледные и прозрачные глаза буквально пронзали остриями черных зрачков. Киппен оцепенел от охватившего его ужаса.

Он обвел взглядом безлюдный зал и громко выкрикнул:

— Карин, ты где? Ты не могла бы прибавить громкость в телевизоре?

Из-за пластиковой перегородки вышла молодая девушка в переднике с эмблемой кофейни. На ходу бросив: «Легко», она взяла с полки телевизионный пульт и включила звук, после чего вернулась обратно в подсобное помещение.

Киппен сразу узнал хриплый, монотонный голос Маммона, раздающийся из телевизора: «…И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите. Если вы скажете себе, да будет воля моя, ваша жизнь в одночасье переменится. Вы получите все, о чем только мечтаете. — Маммон улыбнулся и подмигнул, указывая пальцем вверх. — Вот только Царства Небесного я не стану вам обещать. Для этого есть другой, кто любит давать несбыточные обещания. — Маммон снова стал серьезен. Он сложил руки домиком и опустил глаза. — А теперь, братья и сестры, сограждане нашей огромной страны, давайте все вместе помолимся. Да будет воля моя! Да будет воля моя!! Да будет воля моя!!! Амии-и-инь!!!»

Киппен отвернулся от ревущего тысячами голосов телевизора и сокрушенно покачал головой:

— Господи, прости им, ибо не знают, что делают.

© Е. Кузнецов, 2025 г.

Примечания

1

«Книга Дьявола».

2

Путь Скорби — противоположным образом.

3

По собственному побуждению, изменяя необходимость, вопреки природе, против силы смерти.

4

Вопреки надежде, от колыбели до бесконечности.

5

Через тернии, правдами и неправдами, по собственному желанию!

6

Приветствую тебя, дьявол!

7

После смерти нет наслаждения!

8

Да будет воля моя. Аминь.

9

Наука о сущем.

10

Колыбель мира.

11

Святая святых!

12

Правый глаз.

13

Истина в вине!

14

Язва желудка.

15

Моя вожделенная плоть.

16

Изгнание дьявола

17

Да будет с вами благословение Божие. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…