Crossroad

Глава 1

Макс В.

CROSSROAD

(повесть-мистика)

(вторая редакция)

Бийск

2023 год

Говорят, Бог создал дороги, а Дьявол – перекрёстки.

(Вилли Браун - «Слепой пёс» Фултон)

Наш крест – наш перекрёсток.

(Сергей Малёшин)

Иногда лучшая терапия – долгая дорога и музыка.

(Сеть Интернет)

Детям 70-х посвящается

День был как день, ничего особенного – немного хмуро, но тепло и без дождика. Макс торопливо шёл домой – должен был прийти Мишка Телегин, и показать аккорды на гитаре к «Венере». «А «Венера» – это супер-вещь!», – так размышлял юный музыкант (по крайней мере, таковым он себя считал), буквально пару дней назад получивший свой первый инструмент – шестиструнную гитару.

Гитара была старенькой, принёс её домой дед Пётр, а где он её взял – этого наш герой так и не узнал никогда, но в те дни ему было совершенно не до того, он страстно желал освоить в игре эту давнюю мечту, мечту всей его недолгой и беспокойной жизни. Период начала взросления совсем не казался этому мальчику быстротекущим, как раз наоборот – каждый прожитый час жизни был просто до краёв наполнен событиями, происшествиями, мыслями, мечтами и вообще чёрт знает чем.

Но самое главное в этой жизни было – музыка. Как и почему это произошло, что звуки буквально околдовали всё его существо – неизвестно. Он и сам не понимал причин этого – какой неведомой и таинственной силой было решено, что звуки мелодий, инструментов, это для него – окончательно и навсегда, что всю дальнейшую жизнь ему предстоит двигаться вперёд в поисках новых музыкальных впечатлений. Макс всю жизнь помнил один момент, произошедший в мае 1968 года, когда его отец получил трёхкомнатную квартиру в городском районе под демотическим названием ДэКа.

Уже в самом конце дня, немного спустя после суеты переезда, когда все немного угомонились к вечеру, мальчик вышел на балкон (если его так можно было назвать) – небольшую, буквально на одного человека площадочку, отгороженную от падения с третьего этажа массивными фигурными колоннами с бетонными же перилами по верху и высотой ровно по пояс. Находясь там, он услышал, как с левой стороны (как впоследствии выяснилось там и находился ДК) звучит, слегка отдавая эхом, какой-то оркестр. Мальчику в тот момент показалось, что исполняемая мелодия была просто прекрасна, а звучание её – волшебным. Звук, слегка искаженный расстоянием и лёгким ветерком, слегка дрожал и от чего-то волновался.

Неведомый певец исполнял песню, слова которой были непонятны, но это компенсировалось живостью исполнения и радостным удовольствием, с которым музыканты делали свой поток звука. Низкочастотные доли ровно и аккуратно ложились под весь пласт исполняемого и держали на себе звучавшие инструменты, как держит речной плот свой груз. Мальчик не знал ни имени певца, ни названия инструментов, ни того, что вообще там в закатном мареве совершается. Он замер как статуя, и зачарованный, слушал. И тут стало происходить то, чего он никогда ранее не ощущал – звучавшее входило в него напрямую – в голову, в грудь, в руки и ноги, совсем не спрашивая – а можно ли? Это было похоже на «физиологические эмоции» опьяняющего эффекта. Голова кружилась и немного потряхивало. Уйти было совершенно невозможно! Он буквально оцепенел и не мог двигаться, не мог уйти с балкона в комнату, где уже начиналась суета ново-вселившихся, а грозный мужской голос настойчиво созывал себе на помощь всех, кто находился вокруг, чтобы распаковывать и растаскивать вещи. Раздался грозный рык:

– ВЛАДИМИРРР!!!

Мальчик встрепенулся, но не смог заставить себя двигаться. В это время солнце уже садилось за горизонт, его край можно было безболезненно рассматривать, и как раз оттуда, где начинался закат, доходили до слуха волшебные эманации восторга и умиротворения. Совершенно очевидно, что если бы к тому моменту он прочел «Сильмариллион» Толкиена, то несомненно подумал бы, что эти ноты и такты доносятся не иначе как с волшебных полей Валинора, и эльфы – их исполнители.

После этого события у мальчика происходило много разных встреч с музыкой, но ни одна из них не могла сравниться по своему воздействию с тем накатом на сознание, который совершила на его психику, по сути, совсем ещё ребёнка, неизвестная ему сила.

Опустив глаза вниз, Макс вдруг увидел стоявшего на тротуаре пожилого человека, волосы которого по цвету напоминали снег, одетого в сильно поношенную куртку синего цвета, такие же брюки, и грязноватого вида кеды. Брюки, как и курточка выглядели затрёпанными до предела. Человек стоял, повернувшись лицом в ту же сторону, откуда были слышны волшебные звуки.

– Бомж, что ли, – подумал мальчик, – хотя и не грязный совсем.

В этот момент стоявший внизу человек поднял голову и заглянул ему прямо в глаза. Макс физически ощутил удар в солнечное сплетение, а в ушах гулко забухало.

– ВЛАДИМИР!!! – вновь раздался громкий окрик сзади, практически прямо в правое ухо, – Ты чего тут встал, забыл обо всём на свете? А ну ка, живо марш в комнату, дел нету у тебя? Сейчас я объясню всё что нужно! Спать скоро, а ты стоишь тут как истукан! Живо беги, давай матери помогай вещи разбирать! Соберись, и поживее!

Макс вздрогнул, испуганно метнулся назад в коридор, ухватился за ближайший узел и потащил его в комнату. Минут через пять он опять выглянул с балкона вниз – на тротуаре никого не было…

*****

Прошло несколько лет. Для мальчика отныне всё вокруг было пропитано музыкой. Звуки, доносившиеся с улицы, коробка с динамиком, выставленная вечером кем-то на подоконник, глуховатое звучание радиоприёмника – отовсюду звучали ритмы и поющие голоса. Главными инструментами в этом волшебстве были гитара и туки барабанов. Шестиструнный инструмент буквально снился ему. Он не один раз обращался с мольбой к родителям: «Пожалуйста, мне очень охота гитару». От отца всегда звучал один и тот же уничижительный ответ: «Это тебе не нужно, уроки лучше учи». Но количество просьб и их обоснований в какой-то момент уже начинало превышать всякий допустимый предел, и однажды вечером, живший с ними вместе дед Пётр пообещал скоро принести желанный инструмент. Сообщил он об этом негромко, озираясь в сторону кухни. Как понял Макс позже, он просто не хотел, чтобы его услышали.

И вот этот день настал. Гитара! Настоящая! Мальчик с восторгом взял её в руки. Подарок деда обладал интересной внешностью и странным характером – талия корпуса сильно заужена, гриф короток и в ширину таков, что на первом-втором ладу одним пальцем можно было спокойно зажать две струны, общая длина инструмента раза в полтора меньше известного ему стандарта. То есть – она вся была просто маленькая! Откуда взялось это чудо и кем могло быть использовано – тайна сия велика и не открыта потомками до сих пор.

Главный физический недостаток этого уникального во всех смыслах инструмента находился как раз в самой используемой при исполнении части – её грифе, он был искривлён так, что в районе седьмого лада зажать баррэ совершенно не представлялось возможным. В этом стратегически важном месте от струн до ладов было расстояние что-то около сантиметра. Гитарка эта (а язык больше никак не поворачивался её назвать) моментально получила имя «Цыганская», но свою роль в последующих событиях выполнила.

Потренькав несколько недель и поняв, что треньканье будет бесконечным и бесполезным, начинающий музыкант решил, что надо найти того, кто подскажет и научит. Рядом был старший брат Саня, озабоченный музыкальностью так же, как и все подростки вокруг, но он в тот момент сам не умел играть. Зато среди его приятелей были два человека, которые уже умели! Это были Вова Докучаев и Миша Телегин.

В один прекрасный момент мальчик насмелился, и подошёл на перемене в школе к Телегину, чтобы попросить его научить аккордам «Венеры»:

– Миша, аккорды к «Шизгаре» покажешь? Как время будет, конечно.

– Да пошли хоть сейчас! – Миша был человек общительный и не грубый.

Начинающий гитарист, не ожидавший скорого согласия, растерялся:

– Сейчас ещё урок у гнома, а потом подходи к нам домой. Идёт?

Миша широко разулыбался своими постоянно слюнявыми губами, и закивал:

– Не гном, а Николай Петрович. Хорошо, подойду.

Когда Макс оказался после уроков возле дома, Телегин как раз подходил к подъезду с широченной улыбкой на лице – он всегда был рад видеть очередного слушателя его бесконечного монолога, в результате которого в голове слушателя оставался лёгкий шум и некоторая растерянность. И монолог этот можно было прекратить только волевым усилием: «Ну всё, пока, Миш! Мне идти нужно, до свиданья». Мишка никогда не обижался, он просто шёл дальше искать новую жертву. Но в этот раз нужно было всё вытерпеть и получить необходимую информацию. Ведь это же аккорды «Венеры»! Эту вещь в те дни исполняли все и везде. И она никогда не оставляла слушателя равнодушным. Не иначе как ангелы принесли её мелодию в голову сочинителю, а в дальнейшем задели своим крылом голландских музыкантов, и Маришку с её божественным голосом, когда они собрались в студии для записи этой абсолютно гениальной композиции.

И теперь он тоже сможет сыграть эту гармонию!

Обучение гитарному мастерству происходило в прихожей. Поставив ногу в ботинке на табурет, а корпус инструмента на колено, Миша долго пытался приспособиться к характеру «Цыганской» гитарки, вздыхал, как обычно много говорил, и что-то бормотал о личном домашнем строительстве электрогитары. Долго и нудно рассказывал о надоедливой бабушке дома, которая постоянно жарила картошку на кухне, а ему срочно нужно прорисовать корпус гитары на заготовленной, и уже отстроганной рубанком доске – ведь скоро предстоит выпиливать форму, а где это ещё делать? Наверное, придется идти во двор, и пилить прямо там, на лавочке. Но всегда найдётся и подойдёт местный бездельник, и будет нудно советовать, как правильно держать пилу.

*****

Электрогитару парень строил уже целый год, как и многие другие подростки того времени, но он сделал в отличие от остальных достаточно много: подобрал кедровую доску-сороковку на корпус, нашёл брусок бука для грифа, намотал медной проволокой катушки звуковых датчиков и чудом, явно посланным с небес, отыскал пару сломанных простых гитар, у которых оказались почти целые колки, и достаточное количество ладов – их вполне можно было использовать!

Но самое главное – Миша обладал огромным преимуществом перед всеми остальными «гитаростроителями» – его отец работал слесарем-инструментальщиком на «котелке» – близлежащем котельном заводе, и обладал заслуженной репутацией слесаря-золотые руки, но самое главное – он не пил! Была большая надежда на то, что и при изготовлении тремоло на нижний порожек он обязательно поможет, и сделает на заводе с помощью токарей это чудо-устройство. Забегая немного вперёд, можно сообщить, что так оно и вышло. Гитара эта была всё-таки закончена, отец помог сыну выпилить корпус и гриф, подогнать его сопряжение, он сам нашёл и довёл до ума корпуса звукоснимателей, отровнял гриф, и закрепил на нём лады. Вершиной этого творческого акта (а отцу-слесарю самому по-настоящему стало интересно в процессе) было изготовление и установка изготовленного вручную настоящего вибрато-тремоло. Электрогитара была полностью завершена и готова. Мишка спаял электросхему, закрепил регуляторы тембра, и гнездо для выходного штекера.

Воистину, вся итальянская провинция Кремона взревела бы от восторга, увидев сие творение в руках этого гитариста-подростка, самоучки из далёкого сибирского города. На финальную доделку корпуса, а именно грунтовку и покраску его творческой энергии уже не хватило, так она и осталась девственно-древесной. Да и ладно!

Не именно ли к этому стремились в 1968 году Джон Леннон с Джорджем Харрисоном, отскабливая и отшлифовывая краску со своих именных Эпифонов? «Так звук будет лучше!», – заявляли они.

Мишкина гитара была довольно тяжёлая, и совсем непокрашенная, но она – играла, и выдавала звук, будучи подключенной ко входу домашнего радиоприемника.

*****

Гуру гитары долго мучился с укладкой своих пальцев на тоненьком грифе «Цыганской», пытаясь изобразить ля минор, а затем и мажор, но пальцы его в этот момент сжимались просто в горсточку, и «Венера» никак не могла начаться.

– В следующий раз принесу свой инструмент, хотя бы показать тебе смогу как правильно аккорды выглядят! – ворчал Михаил, но все равно убеждал, что изучаемые аккорды именно так и выставляются.

– Будет лучше сделать вот как – принеси лист бумаги, я тебе зарисую картинками, как нужно зажимать, а ты уж сам потом пробуй звук выдавить. Только прижимай струны к грифу сильнее, чтоб звук был длинный, и чтобы все струны звучали и затихали звуком, а не трыком.

– А трыком это как? – спросил ученик.

– А вот так как я тебе показываю сейчас! И Миша попытался взять ля мажор. И в самом деле слышно было только «тррык-тррык». Умение выдавать этот «тррык» в дальнейшем очень и очень пригодилось Максу при исполнении “Выглянуть через заднюю дверь” бессмертных Криденс.

В итоге вся картина аккордов шедевра была тщательно зарисована на бумаге и обозначена неведомыми до сих пор буквенными латинскими значками: Am, F, G, А, D#.

– А это что? Разинув рот, Макс недоуменно рассматривал рисунки с обозначениями.

– А вот с этим тебе надо будет разобраться и запомнить, а то на постоянку будешь потом аккорды рисовать, бумаги столько не найдешь. И удобно – все гитаристы эти значки понимают, и так записывают вещи для игры. Мишка стоя, расправив плечи и, подняв подбородок, начал изрекать пространную лекцию об основах музыкального самиздата в среде именитых гитаристов из ДК и его окрестностей.

Ученик закивал головой:

– Ладно, ладно я понял.

Макс попытался улизнуть на кухню, но не тут-то было, Михаил ухватил быка, то есть гитару за рога, то есть за гриф, одной рукой, а другой поймал его за локоть, и без остановки продолжал излагать юному гитаристу музыкальную истину в самой последней её инстанции.

– Хорошо, Миш, хорошо, я всё понял. Потом у Сани детали проясню, а сейчас мне бежать надо к Серёге, он уже давно ждёт. Спасибо большое, если что не разберусь, я в школе у тебя уточню.

Учиться у Миши было тяжело, да он и сам не горел особым желанием, так что следующим учителем Макса стал одноклассник Вовка Константинов. Его старший брат неплохо играл на семиструнке, обучив брата нехитрым четырем аккордам. А так как Володя учился в музыкальной школе по классу аккордеона, составлять гармонии аккордов он умел сам, да и на дополнительных занятиях в «музыкалке» его определили на мандолину, а это – восьмиструнный инструмент. Так что перейти на шесть струн для него не составляло проблем, всего то надо было – снять на инструменте брата верхнюю струну, и перестроить остальные. Учиться у него было, конечно, проще и легче. Тем более у Володи самого было много вопросов – он совсем не представлял себе современного рока, и засыпал вопросами о записях, группах, музыкантах. Интересно было обоим. Дома Макс без устали мучил «Цыганскую», с огромным облегчением два-три раза в неделю переходя у Константинова на его инструмент. И гармоника «Венеры» постепенно начинала прослушиваться довольно хорошо. Даже появлялось то самое ощущение лёгкого шевеления на спине между лопаток.

*****

В то же самое время Макс не отходил от компании старшего брата. Брат со своим другом-одноклассником Вовкой Докучаевым обсуждали проблему со школьным усилителем, находившемся там подвале. Вроде бы никак он не работал, и нужно было срочно его починить, иначе невозможно провести полноценную репетицию. Дело было в том, что Саня и компания пытались организовать гитарную группу, чтобы выступать на школьных вечерах. Это было пиком реализации творческих амбиций подростков тех лет – круче не было просто ничего, что могло бы сравниться с таким достижением. Совершенно ничего!

Вся проблема была в том, что для них это был последний школьный год – брат, Вовка Докучаев и Мишка Телегин – учились уже в десятом классе. С ними учился ещё один немного нелепый тип – Толян Ермилов. Начинать можно с его внешнего вида. Прическу Ерёмы – так его все называли, иначе чем «пук соломы» назвать было нельзя. Волосы ни в какую не желали подчиняться расчёске! Он ходил в костюме из ткани черного цвета. Костюм был пошит на заказ в швейной мастерской – и это была не прихоть юного эсквайра, а абсолютно советская необходимость, так как купить готовую одежду было проблемой. Оба рукава его пиджака постоянно были в блестящих светлых полосах – он постоянно утирал ими нос. На вопрос: «А чё это у тебя тут?», ответ звучал один – «Повидло!» Так вот, Толик планировался на роль бас-гитариста, и бас-гитариста довольно функционального по причине того, что, занимаясь в музыкальной школе по классу баяна, на факультативных занятиях он изучал народный инструмент под названием «домра». А домра это – струнный щипковый инструмент с двумя или тремя струнами. А у бас-гитары струн четыре. Ну почти то же самое! Получалось, Толя уже был готовый басист, к тому же – с музыкальным образованием. Но скоро эти мальчишки уйдут из школы, поступят в институты, и тема создания гитарной группы в школе вновь станет открытой.

В их несостоявшейся группе был ещё ударник по имени Серёга – ближайший друг Макса, с тех самых пор и на всю оставшуюся жизнь. Место ударника ему досталось что называется «по наследству» – за год до описываемых событий в школе существовал ещё один, самый первый школьный коллектив, в составе которого был его старший брат – Владик. Владислав был певец. В группе пели двое – он и Юра Кучеров. Микрофон для них имелся только один – марки МД-200, но им его хватало! И надо сказать, что звучали эти голоса хорошо, даже очень хорошо. На бас гитаре в том коллективе играл их одноклассник по прозвищу Стюля, который иногда переходил в некоторых песнях на соло гитару, и тогда на басу играл Кучер, а в другие моменты Юра брал в руки обычную, шестиструнную гитару. За ударной установкой сидел Рудик – фанат Ринго Старра. Ещё один парень играл на ритм-гитаре. Это был обычный, «уличный» инструмент, но с установленным датчиком. Имя его не помнится, а Серёга называл его очень просто – «мудила какой-то». Точные имена их так же, как и фамилии, остались затертыми во льдах времени, но память держит яркие образы очень хорошо, и этого уже не утерять.

Школьная ударная установка у Рудика была очень и очень не ахти. Меньше даже минимальных требований – небольшой рабочий барабан, хэд-чарлик и одна тарелка. Одним словом – тройка! Ну и, конечно же – самодельные, выстроганные перочинным ножом из сломанной хоккейной березовой клюшки две барабанные палочки.

Весь этот музыкальный инструментарий был школьным, а если подробно, то в это аппаратное обеспечение ещё входили – усилитель УМ-50, звуковая колонка КИНАП и отделённый усилитель от кинопроектора «Украина», уже упомянутая ударная установка, и единственный микрофон МД-200.

Электрогитара у Стюли была самодельная, покрашенная синей краской, с двумя рогами, сделанная абы как, но – при взгляде на эту гитару сознание у Макса мутилось от совершенства формы и наличия электрозвуковых датчиков. Бас-гитара у музыкантов тоже была ручной работы, цвета «хаки». Инструмент «на время, поиграть» предоставил сам Федька (так частенько называли Толю Пиндюрина, по причине его отчества – Фёдорович). Откуда Федька её раздобыл – было неизвестно. Гитара эта подключалась напрямую с датчика к усилителю без участия темброблока, так как его просто не было, а проблема дизайна регулировок была решена очень оригинально – регуляторы были вылеплены из пластилина и приделаны на положенное им место в нижней части деки.

Так вот про Серёгу – этому счастливчику выпала редкая удача – возможность присутствовать иногда на репетиции школьной группы вместе со старшим братом. Однажды Макс своими собственными глазами наблюдал небольшой кусочек этого волшебства. Вечером, после окончания «классного часа» (эти мероприятия происходили время от времени по воле классной руководительницы), терпевшие нравоучительную нудятину дети, молнией рванули до дому или еще куда, а Серёга с громким криком: «Я с Владькой домой пойду!», побежал к музыкантам, которые в актовом зале на втором этаже расчехляли инструменты, разматывали скрутки кабелей, гукали по струнам и негромко звенела тарелка, передвигаемая Рудиком.

Музыканты ходили от усилителя к колонке, раскручивая шнуры, пробуя подключаться. Гитарист Стюля настраивал свой инструмент, и в уже подключенный микрофон Владислав засылал Кучеру проверку – «Один, один, проверка микрофона, ну что там, Жабен?»

Атмосфера завораживала буквально колдовской магией. Макс замирал на минутку, и никак не мог насладиться, напитаться этим зрелищем (ну хоть бы немного поучаствовать), а вернувшись домой, долго не мог успокоиться. Увиденный им кусочек репетиции, – гитары в руках старшеклассников и звуки настройки аппаратуры, – до самого сна не уходили из головы. Контакт подростка с музыкой происходил на неизвестном для него уровне восприятия, и эти взаимоотношения с миром другого плана имели значение гораздо более весомое, чем любые внешние события или явления. Ничто не имело такого значения – это было самым главным. И сей феномен не поддавался объяснениям. Но кто их искал в том бурлящем мире музыкальных страстей?

*****

А Серёга в это время на правах младшего брата потихоньку осваивал азы ударного ремесла под руководством Руда. Так он и оказался на следующий год, будучи только лишь в седьмом классе – в группе старших по возрасту, начинающих музыкантов. И вот, уже с ними, где были Телегин, Докучаев, Ерёма и старший брат Макса Саня, Серёга участвовал на репетициях уже в качестве полноценного участника, но этот коллектив так ни разу и не сыграл перед школьной публикой. Причин тому хватало – мало репетировали, не было согласованного репертуара (очень много спорили по этому поводу), и самое главное – отсутствовали инструменты. В наличии имелась только самодельная электрогитара у Мишки Телегина. Толян Ермилов иногда приносил на репетиции трехструнную домру. Вова Докучаев играл на обычной акустической гитаре, к которой в дальнейшем планировал прикрепить электро-датчик. Единственного усилителя, конечно же не хватало для озвучки необходимого минимума инструментов. Ещё один усилитель обещал спаять Саня. Ключевое слово в этом – «обещал». Так необходимого всем аппарата никто и не увидел.

Не было также солиста-певца. Коллектив был полон мнений по поводу состава – Вовке Докучаеву не нравился Ерёма на домбре, Мишке Телегину – Серёга за ударником – «слишком маленький ещё». Но самое главное, что отсутствовало у этих юных энтузиастов для начала выступлений – это отсутствие у группы продюсера, то есть организатора. В ту эпоху его скорее всего называли бы «директор вокально-инструментального ансамбля».

Сами же музыканты-школьники были люди очень и очень молодые, совершенно неопытные в практически-житейском плане, и как организовать творческий процесс, репетиции, получить инструментальную базу и место для выступлений, никто из юных музыкантов совершенно не задумывался. Да и не было ни у одного из этих ребят в характере ни простого нахальства, ни доли лёгкого авантюризма.Думается, что и на сцену школьного актового зала они попросту боялись выходить. Эти новопредставленные Кены Хенсли, Ричарды Блэкморы и Киты Муны хотели просто играть, просто прикоснуться хотя бы одним пальчиком к волшебству околдовывающей магии ритмов. К несчастью, выхода из той ситуации не было никакого – ребята уже в самое ближайшее время безвозвратно уходили во взрослую жизнь. Для последующих попыток создания школьного оркестра у новых кандидатов была только надежда, что в ближайшее время всё изменится, и явится в реальности тот самый решающий фактор.

К концу учебного года, ближе к весне, в школе начал твориться ажиотаж – подростки бредили музыкой, и каждый, кто хотя бы один раз видел вживую электрогитару, хотел участвовать в группе. Примерные составы предстоящей совместной музыкальной деятельности возникали по принципу дружбы во дворе – какая была компания на улице, таков и был костяк рок-группы. А музыкальная грамотность или отсутствие таковой не имели особенного значения.

Без сомнения, все ведущие мировые рок-коллективы тех времён тоже изначально возникали по такому же принципу. Легендарные The Quarryman под руководством Джона Леннона, в своё возникли из точно такого же подхода. Один из участников той группы, по имени Пит Шоттон – был для него обычным уличным приятелем. И этот человек так и остался до последних дней пребывания Джона в Великобритании его лучшим и самым доверенным другом. Совместное творчество сближает людей теснее любых обстоятельств.

Как бы ни были дети той эпохи малообразованны музыкально, в момент совместного сотворении звучания какой-либо песни они представляли себе совсем другой звук и совершенно другой опыт исполнения. Элементы профессионализма пришли позже. Но было ли обретение мастерства счастливее и радостнее тех детских моментов?

Опыт участия в школьной музыкальной группе оказался воистину бесценным для музыкально одарённых детей, и никогда более в дальнейшей их беспокойной и довольно трудной жизни, они не испытывали такой искренней радости и восторга.

*****

Этап создания коллектива единомышленников по участию в школьном оркестре шёл полным ходом. Переговоры происходили на переменах, после занятий, перед киносеансами в ДК. Возникали совершенно противоречивые мнения по поводу того, кто именно это будет, вплоть до стычек на переменах – ведь группа могла быть только одна! Но до драк не доходило.

Одна группа состояла из Васи Рогачева и его товарища по прозвищу Сладкиш. Они приглашали на роль ударника Женьку Балакина, потому что он был самый крупный парень в их квартале. Таким и должен быть настоящий барабанщик по общему мнению. Но Евгений повел себя как истинный Портос, заявив – «Ударником может быть только Алён – он стучит уже почти два года, а больше никто и не умеет». А себя Василий видел гитаристом и сочинителем песен. Стихи он и на самом деле пытался сочинять, но вот гитару в руках держал раза три. Сладкиш собирался играть на тромбоне. Почему именно на тромбоне, никто не знал. Более того, никто и не представлял себе, что такое тромбон, было понятно только, что это – духовой инструмент, потому что будущий виртуоз духа меди пару месяцев посещал репетиции «жмур-бэнда» в ДК, дул там в трубу, но потом бросил, заявив – «это совсем не тромбон».

Другая группа зарождалась на квартале под названием «Мясуха», и состояла из будущих гитаристов – Вани Жудина и Валеры Динкеля. Также гитаристом Иван пригласил Макса, своего одноклассника, про него было известно, что «Он умеет на гитаре бряцать, ну и нас после подучит». На ударные планировался, конечно же Серёга, ну а кто ещё? Ему они правда пока ничего не сообщали, и как сказал вихрастый Жудин: «А чего сообщать, это и так понятно, сядет потом и будет стучать, а импровизации на гитару нам Стюля поможет расписать, я с ним уже поговорил». Этот тайный разговор состоялся между Иваном и Максом на перемене в школьном туалете.

Ещё один коллектив организовывал Слава Лушников, он проживал в квартале «У сотого». Сам Слава собирался играть на гитаре. Еще одним гитаристом должен был стать тоже Слава, но по фамилии Мазаев. И третьим гитаристом планировался Саня Кондратьев. Кондрат посещал секцию бокса, и больше было похоже на то, что он просто прослышал о планах создания школьной группы от своего одноклассника Мазая, и потом «внятно объяснил» обоим: «Без меня у вас ничего не выйдет никогда! Я тоже участвую. И всё!». На гитаре не умел играть ни один из них, а на ударные планировался тот же Серёга. Происходило всё это в среде седьмого класса, но было известно, что и в восьмых, и девятых классах брожение музыкальных идей также имело место быть, но доступа к этим подробностям в памяти нет. Да и откуда помнить – восьми, а тем более девятиклассники ни за что бы не стали делиться планами с семиклашками!

В пятнадцать лет год разницы в возрасте имеет важнейшее значение. Пятнадцатилетний мужчина ни за что не будет серьёзно разговаривать с младшим по возрасту.

*****

Потребление и ознакомление с классикой рок-музыки в ту эпоху происходило следующим образом – в каждой компании у кого-то одного дома был ленточный магнитофон, и как минимум – одна или две пленки с пере-перезаписью чего-нибудь. Это «чего-нибудь» как правило не имело определённого названия, по той простой причине, что пластинок, с которых была сделана запись, никто и никогда вживую не видел, да и вообще были большие сомнения, существуют ли таковые в природе. Реальные пластинки, точнее фирменные диски, к примеру – группы «Криденс», или «Роллинг Стоунз» были далеко за гранью их восприятия. Это было почти то же самое, как если глубоко верующему человеку, который был ознакомлен с текстом святых писаний только в отредактированном церковью переводе, и то – спустя почти две тысячи лет, принимать факт существования подлинной записи Евангелия рукой Марка или Иоанна.

Будущие творцы вынужденно «потребляли» ушами то, что у них было – трепетно слушали бубнящие из магнитофонов звуки, и пытались сымитировать то, что было им понятно на слух. А после делились мнениями по поводу исполнительского мастерства неведомых музыкантов. Сыскать новую и свежую информацию по музыкальным новинкам было довольно сложно. Это происходило по причине того, что новых записей просто не существовало, а любое появление новой плёнки с незнакомой песней воспринималось как настоящее чудо.

Визуальной информации о музыкантах и их инструментах также не существовало, появлялись только мутные чёрно-белые нечёткие фотографии размером примерно восемь на двенадцать сантиметров, но их можно было купить за полтинник или рубль на школьной перемене. ОДИН РУБЛЬ… Обед в школьной столовой обходился юному меломану максимум в 15 копеек. Но дети, кому это было интересно, голодали по шесть дней, и всё равно покупали эти самодельные постеры, а после подолгу рассматривали иконы своих богов вечером дома, или на уроках тайком от учителя.

И ещё – в школе постоянно происходил необъявленный конкурс рисунков гитар и ударных установок. Рисовали в тетрадках и на листочках, карандашом и авторучкой, рисовали все – у кого получалось удачно, у кого совсем никак, а однажды Максу попал в руки рисунок самого Стюли – изображение Джона Леннона в очках и с длинной прической, в профиль. На рисунке Джон поёт в микрофон с гитарой в руках. Выглядело это очень эффектно. Принёс это произведение конечно же Серёга. Много позже Макс узнал, что в этот момент Джон пел «Не подведи меня», а в руках его была гитара модели «Эпифон». Казалось бы, ну какое это всё имеет значение? Может быть и так, но значение это имело. И ещё какое! От этих мутных фотографий и карандашных рисунков было невозможно отвести глаз. А от глуховатых записей трудно отключить слух. И так хотелось повторить это. Даже на Цыганской гитарке.

*****

И наконец, началось движение различных сил в небесных сферах – маг махнул волшебной палочкой, колдун забормотал в глубине тёмной пещеры, ухнул филин в чаще, грянул хор на площади, и у директора школы по имени Николай Петрович, образовались свободные деньги в бюджете. А самое мистическое действо произошло, когда со следующего учебного года в школе появился новый учитель музыки. Именно его пригласил к себе на беседу директор, где и сделал предложение, от которого тот не мог отказаться – организовать в школе оркестр с музыкантами из числа учеников, дабы отвлечь старшеклассников от блудодейства духовного. Но в этой беседе возник один, неведомый доселе Николаю Петровичу момент.

Как известно, для решения любого вопроса, в реальной жизни требуются финансовые вливания, а для организации школьников на исполнение современных песен необходимы электрогитары и усилители со звуковыми колонками. Казалось бы – в чём проблема? Деньги есть. Но в тот период времени, в котором происходила эта история, в легальной торговой сети купить музыкальные инструменты не было никакой возможности по причине их полного отсутствия в ней. Приобрести гитары можно было только в торговле подпольной, и для этого требовались наличные. Как втолковал учитель музыки директору, – «Нужны живые деньги, и вам надо решить этот вопрос с шефами», – а это был котельный завод, и как он пояснил: «Снабженцы на заводе это могут сделать, а сумму я примерно определю к завтрашнему дню. Если вы согласитесь на это, то я инструменты найду, и в школу доставлю».

Николай Петрович после дня раздумий дал своё согласие, но за риск в покупке за живые деньги поставил учителю условие – взять под свою ответственность внеучебный факультативный процесс по подготовке некоторых детей к участию в «школьном инструментальном оркестре», а заодно нести всю материальную ответственность за приобретённый инструментарий. Собеседник согласился. На том и решили.

Воистину этого человека в школу направили высшие силы. Он в течении двух месяцев решил все проблемы по комплектации ансамбля, и нужные инструменты были приобретены. Звали этого доброго волшебника Валерий Романович. Фамилия его была – Деревянный. Школьники его уважали – человек он был незлобивый, с хорошим чувством юмора и здоровой предпринимательской жилкой. С чьей-то лёгкой руки получил самое демократичное и самое логичное прозвище – «Романыч», так его впоследствии и знало всё музыкальное сообщество города. Знало и уважало. А уважают человека в любые времена за честность и порядочность, ибо она, эта порядочность – либо есть в глубине характера, и это проявляется во всех поступках, либо её нет, и человек получается – пустой и гнилой внутри, а от такого только вонь одна да безнадёга.

В ближайшее время им были приобретены все необходимые на тот момент для школьного оркестра инструменты – бас-гитара «Тоника», ритм-гитара «Ленинградская», клавишный синтезатор «Юность-70», прозванная музыкантами «Ёника». Также в помощь усилению звука появился усилитель «Одиссей» и пара акустических колонок: одна родом из комплекта учебного кинопроектора «Украина», и другая, под названием «КИНАП», применявшаяся для озвучивания кинофильмов в отечественных кинотеатрах. До сих пор интересно, где и как всё это приобретал Романыч, на какие ухищрения и подлоги шёл в достижении этой цели, но к большому сожалению, дети-музыканты в школе тогда не задавали этих вопросов – это просто не приходило им в голову.

Что бы ни планировали ранее школьные интриганы-организаторы, а шло всё по плану Романыча – он наблюдал за школьниками и присматривал музыкальных детей со спокойным характером (неприятности ему были не нужны), и процесс формирования коллектива поначалу происходил только у него в голове. Но пока ничего толком придумать он не мог, хотел даже общешкольное прослушивание устроить. А между тем некоторые события происходили совсем не по его воле – однажды на перемене Макс заметил Тольку Ермилова, несостоявшегося басиста из прошлогоднего коллектива.

Толик подошел, поздоровался и спросил, как найти Романыча.

– А чего он тебе?

– Да я слышал, он инструменты притащил, хотелось поглядеть-потрогать.

– Откуда узнал?

– Эру встретил около дома, она рассказала.

Эра – школьный учитель истории, она жила с ним в одном доме. Толик, как чуть позже выяснилось – не прошел по конкурсу в НЭТИ, и учеба в институте откладывалась на неопределённый срок, минимум до весны, а потом вполне вероятно – призыв в армию, если хромая не вывезет. В данный момент парень планировал, вернее планировали его родители – пойти поработать к отцу на завод «Электропечь» в роли кого угодно, лишь бы год протянуть, ну а сам он хотел чем-нибудь занять свободное время. Все его одноклассники поступили в институты, других друзей в его жизни не случилось, заняться особо было нечем, вот он и пошёл по инерции в школу.

Время до конца перемены позволяло, и Макс предложил:

– Да он у себя должен быть, пойдем отведу.

И они вдвоём пошагали на второй этаж к проходу в коридор, который вел в недавно пристроенный двухэтажный блок, на втором как раз и располагался музыкальный класс. Романыч был на месте – как раз в этот момент они вдвоем с Кузьмичом-трудовиком занимались архиважным делом – отливали из разведенного гипса в форму барельеф Петра Ильича Чайковского, который впоследствии должен был украсить стену класса музыки. Дело шло к концу, и скульпторы тихо переговаривались:

– Хватит поди гипсу-то?

– Не ссы, Кузьмич, не хватит – на мел изломаем, ты вазелином смазал?

– Чего смазал?

– Ну не жопу же свою, ты чё? Форму!

– Канешь смазал, Романыч, ты ж объяснил.

– Ну гляди, Кузьмич – если забыл, то Ильича придётся крошить, а тебе – начинать жопу свою мазать! Ты думашь, у Мартышки легко было гипс выпросить? Я ей и спел, и сплясал, и анекдоты все рассказал, пока дала.

– Ну и как дала потом?

Романыч внимательно поглядел Кузьмичу в глаза, – Ты про что сейчас?

– Да про гипс же!

Тут ржали впокат уже все четверо. Мартышка – это было прозвище Марты Михайловны, учительницы химии – тщедушное существо неопределенного уже возраста с неопределённым цветом волос, была человеком с очень сложным характером. Может, потому что доживала одна? Кто знает…

– Ну чё Толик, как дела с институтом у тебя? – задал вопрос Романыч несостоявшемуся студенту.

– Нормально, по конкурсу не прошёл, теперь на завод пойду, – ответил тот.

– Ну а что, поработаешь немного, на следующий год поступишь.

– Если весной в армию не заберут. Слушай, Валерий Романович, покажи, чего приобрёл ценного, похвастайся.

– Сейчас, руки помою. Романыч косолапо пошагал в угол довольно большого зала, кабинетом назвать это помещение язык бы не повернулся, и в отдельно устроенном рукомойнике быстро сполоснул забелёные ладони, вытер руки, и пошёл в другой угол, где была устроена вместительная кладовка – там и хранились его сокровища.

– Гляди, Толик, только аккуратней. И Романыч с этими словами вытащил на свет сперва «ленинградку», её мигом подхватил Макс в левую руку, затем подал Толику бас-гитару «Тоника», – Ну и «Ёника» ещё, вон в уголке стоит.

– А усиление?

– Всё есть, УМ-50 старенький ты видел, взял еще «Одиссей» – для вокала как раз пойдёт, ну и у Михаила Ивановича из кабинета физики «Украину» выпросил – у неё проектор сломан, а усилок с динамиком пашет, немножко только доводка нужна. Кабель ещё нужно притащить, мне в драмтеатре обещали. Поможешь? А то он тяжёлый.

– Само собой, Романыч. Ну что, теперь людей надо собрать. Так? Играть есть на чём.

– Людей Толик полно, надо музыкантов, – улыбался Романыч.

– Ну один, считай есть – басуха-то вот она! Почти что домра. А где всё добро приобрёл, не секрет?

Романыч пожал плечами:

– Да какой тут секрет. Я когда в отпуск пошёл, то поехал на родину, в Сочи, родителей повидать, да младшего брата. Город знаю хорошо, вырос там, ну и пошёл сразу к «Мелодии», там на правом углу жучки толкутся. Ещё до угла дойти не успел, слышу меня сзади кто-то кличет: «Товарищ, вам не гитары, случайно, нужны?» Оборачиваюсь – стоит интересный дядя такой – волосы седые, до плеч, и весь в джинсу одет.

При этих словах у Макса бешено закрутилось в голове: «Что-то знакомое – седой в джинсовом костюме, где я видел такого?»

А Романыч продолжил рассказывать:

– Ну, я ему и говорю – случайно нужны. А что у вас есть? Вот так и разговорились. Короче, я ему ситуацию обрисовал, всё обсудили. Когда я сюда назад поехал, он меня на вокзале в Н-ске ждал. Поехали сразу в клуб Клары Цеткин, там всё это добро и лежало. Мы с ним цену и комплект предварительно в Сочи обсудили. Из клуба повезли инструменты в сортировку на вокзал, там упаковали в контейнер, всё отправили. Ну, потом я деньги с книжки снял, и рассчитался. Хороший мужик попал. Интересный. На гитаре отлично играет. Гитара у него – американская, Гибсон. Мы с ним потом полдня общались, до поезда время было. Совет дал – ты, говорит, особое внимание обрати на ритм-гитариста, он в групповом звучании очень много даёт. Говорит, гармонический фон в общем звуке он и делает. Я, конечно, с эстрадными оркестрами дела не имел, спорить не могу, но вот такой совет был.

Толик тут же встрепенулся:

– При чём тут ритм? В роке весь драйв создают бас с ударными!

Романыч с улыбкой посмотрел на него:

– Толян, а ты у нас играл в рок-группе? На домре? Слушай, скоро урок начнётся, а у меня окно. Оставайся, поговорим, всё и обсудим, как нам дальше жить. Посидишь?

Ерёма кивнул:

– Времени – вагон. Конечно, останусь.

Тут раздался звонок с перемены. Макс встрепенулся, – Я побежал. Толик, вечером в ДК?

– Ага, – ответил тот вполголоса, шевеля пальцами по струнам «Тоники».

Торопливым шагом мальчик добирался до класса, урок должен был быть по литературе, дыхание его было прерывистым и частым. В голове стучали беспокойные мысли: «О чём там у них сейчас разговор? И надо же было перемене закончится, вот ведь, а? И уроков еще два, а до вечера часа четыре. Придётся ждать. Чего это мне дядька тот вспомнился? Где же я его видел? Ну точно видел – в джинсах, куртка ещё на нём была, и голова вся седая. Ну ладно, это потом. Ну что – кажется в школе группа будет. Меня Романыч возмёт? Серёга будет на барабанах, больше просто не кому, Толян на басу. А кого на ритм?»

По большому счёту сейчас решалась его судьба – повезёт-не повезёт. Его участие было почти в каждом намечавшемся коллективе, кроме конечно, явно провальных аутсайдеров. А вот участие в том, о котором сейчас явно идёт речь у Романыча с Толиком – нет.

– Макс, отвечать будем? Строгий тон Татьяны Матвеевны привел его в себя. «Какая литература? О чём они вообще сейчас тут толкуют?» Тема на уроке была по роману «Как закалялась сталь», он знал его довольно хорошо, быстро поднялся, автоматически ответил что-то и опять погрузился в свои размышления – участие в группе было сейчас важнее всего…

Вечером, в ДК на втором этаже, вернее даже, на втором с половиной. После зала с колоннами, были еще ступени вверх – подъём на пятачок для размещения духового оркестра, который ещё лет семь назад давал короткие выступления перед киносеансами. Вот там-то и состоялся серьёзный разговор трёх решительных людей, заинтересованных в осуществлении задуманного несколько лет назад проекта. Проекта, о котором каждый размышлял в отдельности, но у всех этих мыслей имелась общая платформа.

Ещё днем Макс предупредил Серёгу, чтоб тот никуда не планировал хода, а пришёл бы часам к шести в ДК: «Будет Ерёма, есть разговор, подходи. Сигареты я возьму» – и неожиданно для себя подмигнул ему. К началу восьмого класса дымили уже вовсю, сигареты помогали справиться с тяжестью бытия, и придавали особую утонченность личному авторитету среди ровесников.

*****

День длился бесконечно, и прошел до вечера кое-как. Наконец, в киоске возле «сотого» в половине шестого была приобретена пачка «Опала», и Макс поспешил в ДК. Собрались втроём – Толик, Сергей и он. С первых же минут стало понятно, что у всех присутствующих сегодня – удачный день, и удача эта – с большой буквы.

– В общем так, – начал Толян на правах старшего, – вопрос есть, музыку делать будем? Романыч инструменты подтащил, вроде есть всё что нужно – басуха, ленинградка, усилки, ну и ёника.

– Само собой, тут и обсуждать нечего, – ответил Макс.

Серёга сначала утвердительно молчал, но потом выдавил, – А бочку он нашёл?

– Сказал скоро будет. В каком-то Доме учителя обещали. Но без кожи.

– Да лишь бы обод нормальный был, кожу найдем. В конце концов, вон у отца Макса плащ кожаный есть. ГДР-овский. Притащишь?

– Ага, Серёж, притащу, конечно, только потом он нас всех вместе с Романычем к себе притащит, и на починку плаща заплатки со спины твоей вырежет. А у меня с задницы.

Всем стало смешно. Толик принялся объяснять:

– Расклад такой – я на басу, Серёга за барабанами, Романыч на ёнике, ну а ты, Макс – на ритме. Насчёт репетиций. Начинать можно хоть когда. Приходить – обязательно, с этим будет строго. Романыч отдельно уточнил. Ну и на самом деле, это всё верно. Я по музыкалке помню, чуть прохалявил – всё забыл, пальцы хуже работают, ничего не охота делать уже. А тут группой играть. Сыгрываться надо, слушать друг друга. Не очень это просто. Будем договариваться каждый раз отдельно, но в четверг – обязательно! Да и Романыч так присоветовал, можно даже сказать, что только про это и говорил.

– Да это тебе в музыкалку неохота было ходить, вот ты и халявил, заметил Серёга.

– Серёж, тебе так только кажется, что будет вечный кайф одно и тоже долбить постоянно из раза в раз. Очень быстро надоест. Посмотрим, что скажете месяца через два.

– Да мы на этой войне – самые геройские герои. Да мы хоть что могём. И слова не скажем. Да нам только дай струмент да хлеба кусочек, мы там неделями жить будем! – Макс стучал кулаком себя в грудь и выпучивал глаза. Все засмеялись.

– Я серьёзно про репетиции говорю, это – главное. Чтоб потом звучать прилично, когда выступать будем. Романыч ещё говорил про какой-то конкурс вокально-инструментальных ансамблей среди городских школ весной. Вот там точно нельзя будет облажаться. В общем теперь всем думать про репертуар – с чего начнём и что будем оттачивать. Я «Дельфина» принесу в ближайшие дни, у меня плёнка одна есть, вроде Криденс там записан. Если кто ещё чего сможет из записей принести, несите. Будем выбирать.

– По-моему, на Ленинградке струны полное гавно, даже канитель местами раскрутилась, – глубокомысленно заметил Макс.

– А у тебя что, на Цыганской хорошие что-ли? – возразил Толян, – ты на Тонике видел какие канаты натянуты? Явно со старого рояля сняли. Я вот точно пальцы в кровь сотру на первой же репетиции. Попробую в музыкалку сходить по старой памяти, мож что там приличное удастся выпросить.

– Слушайте, гитаристы, а кто будет петь? – спросил Сергей. Воцарилась тишина.

– На месте посмотрим, надо ещё всё прослушать нормально – как звучит, как играет, короче аппаратуру всю проверим по человечьи, потом и решим, –заключил Толян.

На том и было завершено это великое Учредительное собрание, имевшее поистине историческое значение. И на самом деле – произошёл один из тех моментов, которые и определяют то, что зовётся судьбой, мойрой, фатумом, вектором дальнейшего движения или листом из Книги судеб. Подробности этого собрания с течением времени во многом «убежали» из памяти, и потребовались значительные усилия, чтобы восстановить хотя бы его смысловую часть. Казалось бы, малозначащая встреча – так, обычный трёп подростков, вечер после трудного дня, поболтали-разошлись, и только позже, через годы, пришло понимание значимости таких вот жизнеобразующих моментов, не произойди которые, всё могло бы пойти иначе. Большое видно издалека.

Эти, по сути своей ещё дети, не сознавая того, удачно совпали векторами желаний, а когда к этому ещё и прибавилась их природная музыкальность, тогда и проявилась магия, и – получилась вполне согласованная группа. Творческие задатки, это – аванс, полученный человеком при рождении от природы. В их случае оказалось, что это – музыка. Музыкальность без сомнения, присуща каждому человеку, хотя порой это остаётся не выявленным.

Все обстоятельства данной истории, к моменту той встречи устроились таким образом, что исчезли большинство препятствий, которые не дали их предшественникам реализовать свои стремления и задуманные планы.

Выходили из ДК вместе. Внизу, в холле, перед двойными дверьми выхода, Толик попросил закурить. Макс, пошарив в кармане пиджака, смачно ругнулся:

– Блин, пачка наверно на ступеньках осталась. Толян, сгоняй сам, пока кто-нибудь не слямзил.

Толик рванул назад. Выходили на улицу вдвоём с Серёгой. С правой стороны здания, возле афиши со списками киносеансов и телефонной будкой, стоял фонарный столб. Освещение тусклым конусом распадалось вниз. Между афишами и будкой кто-то стоял. Макс заметил его боковым зрением, и когда поравнялись, повернул голову. Что-то знакомое всплыло у него в памяти. Ну конечно – это же тот самый человек, который стоял тогда вечером под балконом! Только теперь на нем была замшевая куртка, и светло-коричневые ботинки, а штаны были те же самые – тёмно-синие и заметно выцветшие на швах и сгибах. Слегка длинноватые седые волосы придавали какой-то неестественный штрих к его облику. Он смотрел мальчику прямо в глаза и еле заметно улыбался. Пройдя ещё несколько шагов, Макс повернулся к собеседнику:

– Серёж, глянь дядя у афиши стоит, вроде в джинсе?

Серёга повернулся вправо:

– Где? Никого там нет. В телефонке? Там кто-то есть, звонит.

Оглянувшись, Макс остановился – действительно, в будке кто-то стоял, прижав трубку к уху и разговаривал, но это была женщина. А человек в джинсах исчез!

– Ну сейчас же был. Куда делся? Точно был. Чёт, мне кажется, я его уже видел раньше.

Подошёл Толик:

– Нашёл сигареты, не пропали, закуривайте, товарищи.

– Ты чужими то не очень распоряжайся, дай сюда, – Макс забрал пачку из его рук и сунул в карман. Двинулись в сторону «сотого». Разговор ушёл в сторону, юные музыканты принялись теперь горячо обсуждать – то баланс грифа у басухи, то выдающиеся «достоинства» звукопередачи единственного в арсенале микрофона, то дохлые струны на «ленинградке» и катастрофическое отсутствие нормальной ударной установки у Серёги. День подходил к концу, а завтра – четверг…

*****

Для первой репетиции день выпал обычным во всех смыслах – школа, уроки, перемены. Потом уроки дома, и – когда ещё не пришли с работы родители, собраться и умотать, пока не впрягли в какое-нибудь им одним нужное мероприятие. К школе подошли все вместе – Макс дожидался Серёгу возле его дома, а Толик подходил к школе со стороны «сотого». Все – во́время!

Романыч, конечно, тоже ждал этого момента. Для него всё должно было выясниться в самом начале. Время, чтобы обучить детей групповому исполнению катастрофически отсутствовало, а к весне кровь из носу нужно подготовить исполнительский уровень группы таким образом, чтобы не объяснять музыкантам часами, что ему от них нужно. Буквально через пару недель должен состояться ежегодный вечер старшеклассников «Золотая осень», но он не очень надеялся на чудо – что дети сразу заиграют группой, да и нерешённых вопросов по обеспечению исполнения ансамблем обязательных номеров тоже много. Ну и оставалось желание самих музыкантов – они ведь пришли научится исполнять свои любимые номера, которые были из репертуара зарубежных рок-групп. Вот это направление в музыке Романыч совершенно не знал. От такого обилия вопросов разум его разносило на части.

Особого общения с продвинутой молодёжью у него не было, и он совсем не знал модного в то время музыкального репертуара. Образование получил в Барнаульском музыкальном училище на отделении «Народные инструменты». Затем решил учиться дальше, и на тот момент являлся студентом-заочником краевого института культуры.

В текущий момент положение его карьеры выглядело так – существовала необходимость выполнения условий компромиссного соглашения с директором школы Николаем Петровичем за его поддержку в приобретении инструментов для школьного ансамбля, то есть – обязательно организовать подготовку школьников-музыкантов для участия в городском конкурсе юных талантов, а также обеспечить музыкальное сопровождение школьных вечеров для старшеклассников.

К тому же, зная об интересе определённой группы подростков в школе к участию в школьном оркестре, Романыч хотел сыграть на этих общих интересах – заработать вес в учительской, авторитет среди учеников, а также получить бонус для защиты диплома в институте. И вот весь этот ковёр, сотканный из обязанностей, эмоций и желаний участников, в итоге получил своё воплощение в виде группы рокеров-подростков в количестве трёх человек.

Зайдя в музыкальный класс, будущие звёзды единогласно воскликнули: «Ух ты!», увидев, какой инструментальный фуршет приготовил к их приходу этот немного косолапый человек в полосатой рубашке, слегка грузноватый, с постоянной улыбкой на лице и грустными глазами.

– Ну Валерий Романович, вот вы дали! Здорово! Вот это уже дело!

Парты у дальней стены были отодвинуты, тут стояла «Ёника» и ударная установка. На преподавательском длинном столе лежали ритм-гитара «Ленинградка» и бас «Тоника». Четыре табурета, выставленные возле учительского стола, были заставлены усилителями: «Одиссей», УМ-50 и блок «Украина». Тут же были и звуковые колонки – «КИНАП», рядом с ним небольшая колоночка от «Украины», и обтянутая на фасаде серой клетчатой тканью с деревянными боковинами акустика неизвестного происхождения, которую в дальнейшем именовали «голосовая». Стойка для микрофона выглядела довольно основательно – на полу сантиметров тридцати в диаметре – массивный металлический диск, покрытый молотковой эмалью, в который ввинчивалась хромированная штанга с зажимом для микрофона, который пока был просто намотан шнуром подключения на верху этой конструкции. Ну и вишенкой на торте выглядели ровные мотки кабелей с уже готовыми штекерами подключения.

– Пол дня тут мучился с пайкой, – начал Романыч, – И давайте сразу договоримся, звать меня будете как вам удобно, но обращаться только на «ты».

Атмосфера сразу разрядилась, и оставшееся время, почти три часа вся компания занималась подключениями, проверкой, настройкой и прослушиванием этого бесценного оборудования. Пробовали всё – разные уровни громкости, местоположение, крутили регуляторы, орали по очереди в микрофон, Дима без конца менял натяжение струн и пластика на барабане, проверяя свои настройки мощными ударами. В итоге выяснил, что на чарлике сломана одна распорка, и при работе педали он заваливался вбок. Нужно чинить. Макс распорол палец об обмотку струны, и после этого занялся опробыванием настроек звука на Ёнике. Толику категорически не нравились басовые рояльные струны, и он даже хотел сбегать к трудовику Кузьмичу за наждачкой, чтобы немного подшлифовать, Романыч кое-как отговорил его:

– Толя, не делай этого, будет хуже в миллион раз, подожди, завтра я не смогу здесь быть, значит в понедельник собираемся, я струны басовые за выходные найду. А у вас самих, ни у кого нет на замену ничего?

Пара струн на Ленинградку была у Макса дома, оставалась ещё одна – верхняя. На её замену можно было попросить у Вовы Константинова, потом по случаю вернуть. Радости и удовольствия от этой причастности к ранее «прекрасному далёка» у всех было, конечно, намного больше, чем этих мелких досадных мелочей. На том первая репетиция и закончилась. Напоследок умаявшийся «менеджер группы» обратился к уходящему коллективу:

– В понедельник к шести обязательно быть!

– Ну конечно же будем, Валерий Романович…

*****

Следующие три с половиной дня тянулись бесконечно, но и это прошло – наступил желанный момент.

В понедельник, когда все собрались, Романыч выступил с лекцией:

– Парни, послушайте меня немного, после наиграемся, хочу, чтобы все поняли суть текущего момента. Николай Петрович не просто так помог инструменты купить. У него есть свои планы на нашу деятельность. Самое главное – весной будет городской конкурс среди школ. Там будут и петь, и плясать, стихи рассказывать, рисунки вывешивать. И последние года три школа наша выглядела довольно уныло. Директор хочет это изменить.

Лично я хапну с этим конкурсом радости – полные штаны. Один школьный хор чего стоит. Не загонишь на репетицию никого. Хорошо, хоть что вас заставлять не надо. Но без проведения регулярных репетиций у нас ничего путного не получится. Учтите это. Чтоб у оркестра получилось хорошее звучание, даже в простой песне или мелодии – надо играть, играть и снова играть. Это вам сейчас так только кажется – пришли, взяли инструменты в руки, и всё, заиграли! Ничего подобного. Придётся попахать. К слову, о сыгранности. Это очень важно в любом коллективе. Ритм секция – барабаны, бас-гитара должны идеально чувствовать друг друга. Темп не должен «плавать», должен быть четким и ритмичным. Ведущие инструменты должны слышать ритм-секцию и учитывать в своих соло-партиях. Это и есть групповое исполнение музыки.

А начнём с простой вещи – «Шербурские зонтики» называется. Значит так, ритм гитара, Макс – вот аккорды я тебе записал, на нотах сверху они есть. Толя, на басухе то же самое. Серёга, а ты делаешь вот так – тум па-па-па, тум па-па-па.

И отбил этот ритм на крышке Ёники ладонями.

– Теперь давайте пробуйте, советуйтесь, спрашивайте. Отвечу на любые вопросы. Репетировать «Зонтики» будем до тех пор, пока не появиться отвращение. И, ещё раз повторяю – бас с ударником, держитесь друг друга плотнее, и старайтесь долю вместе выделять, тогда музыка будет звучать как надо. Ну а я сам знаю, что играть. Всё, поехали!

После года интенсивных занятий с группой Макс уже никогда не сможет слушать музыку как раньше – просто, обычно, и с удовольствием. Теперь он неосознанно отдельно выделял и слышал в общей подаче то бас, то ритм-гитариста, то прихлопы ладонями, или притопы ногой – оказалось, на записях этих призвучек очень много. Ещё большее удовольствие доставляло вслушаться в слаженную игру басиста с ударником – это оказалось высшим пилотажем группового исполнения. Когда пара удачно сыгрывалась на какой-либо вещи, остальные музыканты, чувствовали возникший драйв, и тогда получался настоящий шедевр.

Что же касается самостоятельного исполнения музыки их школьной группой… К его величайшему удивлению, она получалась сама. Просто все собирались вместе, Романыч и он определяли гармонию, последовательность аккордов и нот, записывали всё на отдельный листок, Макс начинал их перебирать, наигрывать, Ёника вела мелодию, Серёга выстукивал ритм, бас вырабатывал конструкцию, у гитариста появлялось соло, а клавиши всё это красиво подхватывали, и в нужных местах переигрывали соло у гитариста…

И всё, после нескольких десятков подходов получалось законченное, отшлифованное музыкальное произведение. Но это всё было впереди, а сейчас пошли изнурительные из раза в раз повторения, кто-нибудь обязательно начинал выкрикивать: «Хватит, хватит - тут лажа идёт! Давай вот отсюда начнём сначала! Грёбаный гриф, не дожимается толком вторая струна! Так тихо, тихо - опять чарлик этот ё…улся!». Устраивали перерыв, все останавливались, спускались вниз покурить, а там мечтали вслух о Фендерах с Эпифонами вперемешку и Людвигом в центре, затем поднимались обратно в класс музыки, и начинали с начала, затем снова, и опять – с начала.

*****

Первое выступление пришлось на школьный вечер новогоднего торжества. Это был конец 1974 года. Вследствие огромного нервного напряжения в связи с первым выступлением на публике, в памяти осталось минимум воспоминаний об этом событии, и если бы не случайно сделанная кем-то фотография, на которой очень размыто просматривался ритм-гитарист с совершенно идиотской причёской, и шарфиком на шее, и с гитарой, подвешенной «как у Джона Леннона» – почти под подбородком, то остальные моменты ни за что бы ни вспомнились.

В восторге на вечере были все – восьмиклассники от того, что их «по возрасту» теперь допускают на школьные вечера, участники группы из-за всеобщего признания их местными «звёздами». Романыч просто радовался, что музыканты его состоялись хотя бы для этого уровня. Все остальные в тот вечер были просто отчаянно молоды и счастливы только из-за того, что вокруг полумрак, в углу наряженная ёлка, играет музыка, можно плясать и дурачиться целых полтора часа.

По окончании вечера аппаратуру в класс музыки помогали уносить возникшие на сегодня фанаты. Музыканты устало, но гордо и величественно следовали за ними, иногда покрикивая: «Тихо, тихо, за угол не задень, морда!». Гитары, правда, несли сами звёзды лично и персонально, равно как и барабанные палочки. Неписаный закон всех музыкантов мира – «Свой личный инструмент никому в руки не давай!», хоть и не был предоставлен юным рокерам к ознакомлению, но исполнялся неукоснительно.

В этот момент, несмотря на не утихающее желание получить в руки по-настоящему хорошие инструменты, участники группы были согласны хоть вечность играть на тех, которые есть, лишь бы это продолжалось всегда.

Весной состоялся пресловутый общегородской смотр-конкурс сопливых мастеров художественной самодеятельности всех школ. В том числе и вокально-инструментальных ансамблей. Судя по внешним габаритам Валерия Романовича, к этому моменту он потерял килограммов десять, не меньше. Участники школьного ансамбля в силу возраста и условий обитания в социалистическом обществе, шириной туловища не блистали, так что по этой характеристике об их внутреннем напряжении судить было бы сложно, но по цвету кругов вокруг глаз – вполне.

Такой жути, и боязни выронить гитару из рук, хотя она висела на ремне на левом плече, Макс не испытывал никогда. Играть на школьном вечере перед гурьбой весёлых одноклассников – это одно, но стоять по стойке смирно, да ещё светлым днём перед сидящим на стульях коллективом взрослых людей, часть которых в массивных очках, а часть с шиньоном на голове, и у всех поджатые губы – это совсем другое. Страшно было забыть цепочку аккордов, сбиться с ритма, страшно не зажать нормально струны на грифе. Сыграли две вещи – мелодию «Шербурские зонтики», и что-то ещё, но точно не из репертуара Литтл Ричарда.

Запомнились на всю жизнь потные ладони и мокрый гриф. Результатом этого короткого приступа истеричного слабоумия было первое место среди школьных ансамблей города. Члены группы потом долго недоумевали – неужели остальные в городе играют ещё хуже, чем они? На торжественной общешкольной линейке, посвященной итогам уходящего учебного года всем музыкантам были вручены персональные советские «Грэмми» за победу над остальными городскими недоумками – почётные грамоты с изображениями красных знамён и серпасто-молоткастого. Довольно своеобразная реакция была у родителей по возвращении Макса-лауреата домой – отец, пожевав губами, изобразил кривую ухмылку, и покачав головой, резюмировал: «Делать вам нечего, и им тоже», мать не отреагировала никак – ей, как обычно, было просто всё равно. Она только уточнила: «Завтра никуда, все втроём едем в сад».

– Да конечно же все втроём, и конечно же в сад.

*****

После весны неизбежно пришло лето – пора вечерних танцев по всему городу. Танцплощадок было четыре – деревянная в ДК, асфальтированная возле Дворца химиков, круглая дощатая «Под Дубом» в парке ЖД, и ничем особенным не примечательная «Горсадовская в Центре». Макс не был ни разу только на «центровской», поэтому мог оценить музыкантов только трёх площадок – в ДК, «Химиках» и ЖД. Самое большое впечатление производила группа Виктора Герасимова в ДК – у них был выставлен самый чистый и качественный, сбалансированный звук. Музыканты играли предельно просто, даже лаконично. Не возникало никакого лишнего шума и «каши». Звёздность отсутствовала напрочь, ударник Сергей работал на своём перламутровом «Амати» в точности как Ринго Старр – ровно и просто. Гитарист Бирков применял в своей игре необычные трезвучия, которые очень точно умел копировать приятель старшего брата Макса Серёга Митяговский, звучало очень привлекательно и красиво. Герасимов иногда выставлял на сцену орган «Вельтмайстер», но постоянного клавишника у них не было – его функции выполнялись разными людьми. Ну а вокалистом у них, одновременно играющем на болгарском басу «Орфей», был сам Виктор Герасимов, на языке местного плебса прозванный незатейливо «Гираська», что нисколько не умаляло его таланта правильно «слышать» звук и верно выставлять на аппаратуре нужные регулировки.

Годом позже в ДК на танцах играл другой коллектив – в его составе было трое молодых, и по-настоящему талантливых музыкантов.

На клавишах – Лёша Шарков, папа его был директором городского музыкального училища, но не это влияло на способности его кудрявого сына, парень был талантлив сам по себе, а заслуга папы была очевидно в том, что привил отпрыску своему интерес к роялю с младенчества. Играл он, что называется «с лёта», и всё что угодно, играл легко, слушать его пассажи было одно удовольствие.

На ударных – Володя Бурлаков, первый и единственный в городе ударник не-Сергей. Однажды смеха ради, на танцах, один за своей ударной установкой, он имитировал игрой движение поезда, да так точно, что толпа подхватывала в нужный момент «туу-туу-туу». И играл он – глаз от него невозможно было оторвать. Художник.

Ну и третьим – гитарист Шизгарик. Звали его вроде бы Витя. Фамилию уже и спросить ныне не у кого. Гитара у него была самодельная, двухгрифовая. Её он сделал сам, от начала и до конца. Сделана она была репликой Гибсона точь-в-точь как у Джимми Пейджа из «Лед Зеппелин». И Шизгарик на самом деле был достоин такого подобия. Описать его технику и способности игры очень трудно, так как по понятиям местных музыковедов-ценителей сказать было нечего, только что: «Играет как бог – всё что можно, и всё что ему хочется». Учителей у него не было. Ну, по крайней мере, никто таких не знал. Как он обучился такому мастерству сам – большая загадка.

В «Химиках» был совершенно другой коллектив – каждого можно было спокойно называть звездой местного масштаба, и промаха при этом не возникало.

За ударными красного искристого тона «Амати» сидел круглолицый человек, по имени Сергей, имя по какой-то причине, любимое в городе самим богом ударников. Он не играл, и не стучал, а что называется – «молотил», всей своей работой показывая, что он умеет и как. В этот летний сезон Сергей сломал руку в кисти, но остановиться не смог – левая в гипсе, на перевязи, а правой он делал всё то, что и обоими здоровыми. Местные гопники не раз предлагали ему левую руку просто отрубить, и ездить затем по стране с сольными выступлениями – «А чё Серый, лавэ срубим». Честно признаться, производил он больше шума, чем игры.

На соло-гитаре в их группе играл рыжий парень, опять же по имени Сергей. Окликали его либо «Рыжий», либо «Попугай». И у этого Рыжего была венгерская реплика гитары «Гибсон Лес Пол», с корпусом чёрного цвета, купленная им у гитариста приезжавших с концертами белорусских гастролёров из вокально-инструментального ансамбля «Краяны». На этом Гибсоне он просто «чертомесил» на танцах, выдавая неимоверные звуки и «запилы», перегруженные электронной педалью с эффектами и ручным тремоло – по-другому назвать это было никак нельзя. По жизни он был горький пьяница, и будучи в запое, любилмузицировать в репетиционной, включив на полную громкость уличный «колокол», сводя с ума всех проживающих на площади 9-го января, выставив его на подоконник.

На двухрядном электрооргане «Вельтмайстер», располагался длинноносый, белобрысый, с вечно немытыми волосами студент местного политеха по имени Антон. Играть он толком не умел, имея за плечами пару лет посещения музыкальной школы. Совершенно писклявым и жутко гнусавым голосом исполнял «Звёздный путь» Дип Пепл, гордясь что этот последний номер вечера доверен ему. По своей внутренней сути Антон был конченым моральным уродом и мизантропом, «сдавая» в ближайшие годы адреса и места сборищ всех городских коллекционеров пластинок местной боксёрской гопоте, которые банально грабили этих бедолаг на улице, отбирая у них дипломаты с фирменными дисками, разбивая носы и очки сопротивлявшимся.

Ну а сама группа из Химиков в целом звучала неплохо только за счет наличия качественной аппаратуры, приобретение которой для Дворца Культуры обеспечивал их «шеф» – местный оборонный завод.

Самые яркие и колоритные по характерам и внешности персонажи всегда оказывались в парке ЖД на площадке «Под Дубом». Ударная установка «Эпоими», изготовления мастеров из города Энгельса, причём мутного зелёного цвета, и плюс педаль на бочку от «Амати». Играл на ней, похоже, человек, который прослушал ускоренные курсы ударного мастерства в местном жмур-бэнде, и ему лучше пошло бы ходить маршем, да бить колотушкой в навесной наплечный большой барабан, но увы – рок-н-ролл… Клавишники на Ёнике постоянно менялись, равно как и басисты. Но самым сочным артист на площадке «Под Дубом», несомненно, являлся гитарист и певец Саша Вашурин. Он владел шестиструнным «Орфеем» яркого алого цвета, и почти таким же цветом становилось его лицо во время осуществления вокальных экзерсисов.

Обстановка в привокзальном парке всегда была очень демократичной, а публика довольно пёстрой – приходили большой компанией цыгане с «зелёнки», появлялись оторвяжники с «Копай-горы», приходило много люда со склонов «Шанхая», с полей «Казанки», а также всегда присутствовали непобедимые обитатели близлежащих «Складов».

Публика была постоянно «под градусом», самогон поставлялся где-то рядом в частном секторе. Музыканты не отставали. Как-то раз Макс был свидетелем, как початая трехлитровая банка первача спокойно стояла сверху на корпусе «Ёники», и уставшие музыканты в перерывах между исполнением своих номеров слегка освежались сим благородным напитком, уважительно передавая друг другу этот сосуд из рук в руки прямо тут же, на сцене. Но самое главное – было весело! Репертуар группы представлял из себя мешанину жанров – за Криденс мог последовать вальс, потом что-нибудь из творчества Слэйд, затем – «Последний жёлтый лист кружась упал в траву…», и так до самого позднего вечера.

Однажды, в один из таких вечеров и состоялось странное и почти мистическое событие – явление седого музыканта. Вечер приближался к концу, стало уже темно, и пора было соображать, как добираться домой. Танцы заканчивались как обычно – парни разделялись порайонно на кланы, парочки девушек вышагивали против часовой стрелки вокруг «дуба», показывая себя, Вашурин ревел брачным криком марала в лесу на сцене, и тут в самом конце вечера, в перерыве, на эстраду взобрался посторонний человек. Одет он был не по-летнему – светлого тона длинный матерчатый плащ, тёмно-синие джинсы и обувь, очень напоминающая кеды. Поднялся он спокойно, по пристроенным ступеням слева, подошёл к гитаристу, правильно выявив лидера коллектива, и стал с ним что-то оживлённо обсуждать, ритмично отмахивая кистью правой руки. Макс сразу подошёл поближе, и с замиранием сердца старался вслушиваться в их разговор. Но из-за всеобщего пятничного гомона за спиной – ничего нельзя было разобрать в их диалоге.

Заинтересовался же Макс по причине того, что происходящее очень было похоже на явление из разряда городских легенд, услышанных им примерно года два назад – рассказывали, что иногда, неожиданно для всех вокруг, непонятно откуда появляется неизвестный музыкант, и выступает со сцены с каким-нибудь популярным хитом. Причём слухи эти привозили знакомые из разных городов страны, и с разных эстрадных площадок – танцевальных, ресторанных, небольших концертных залов в местных домах культуры. Что человек этот исполняет известные вещи, аккомпанируя себе на различных инструментах – то на гитаре, то на рояле, иногда за ударной установкой. Что он неплохо поёт, и вполне профессионально обращается с полученным инструментом – своего с ним никогда нет. Его никто не знает. И самое странное, никто не может объяснить, как у него это получается – появляться совершенно неожиданно, и после исполнения так же исчезать непонятно куда.

А на сцене в это время музыканты уже обступили полукругом своего гостя и смотрели, как он объясняет им что-то, аккомпанируя себе на ритм гитаре, которую ему, очевидно, уже вручили для этой цели. Басист кивал головой, Вашурин уже брал аккорды, и тут новый музыкант переместился к микрофону и повернулся к недоуменным зрителям. «Да это же он!» – промелькнуло у мальчика в голове, и он сразу вспомнил их предыдущие встречи. Это точно был он – тот самый человек с седыми длинными волосами и лёгкой ухмылкой на лице!

В этот момент оглушительно зазвучали аккорды вступления, остальные музыканты поначалу нестройно подхватили ритм, но ударник с басистом тут же выправили заминку и ровно на восьмой такт седой запел «Она женщина» Битлз!

В этот самый момент Максу послышался тихий щелчок, и всё вокруг изменилось – освещение площадки приобрело слегка фиолетовый оттенок, в воздухе появилось еле заметное дрожание, совсем как лёгкий ветерок, и на лицах окружающих мелькнуло недоумение, сменившееся радостным возгласом: «Вот это здорово»! И всё вокруг завертелось, закружилось, всё стало легко и понятно, внутри защекотало и расплылось абсолютным, безграничным счастьем знакомое ощущение проникновения напрямую в его сознание звуков, утверждающих незыблемость окружающего мира, несменяемость порядка вещей и правил существования в нём, и звуков только для него одного, сообщающих ответы на все вопросы, и на самый главный – «Для чего я здесь?», звучало: «Ты существуешь только затем, чтобы быть счастливым всегда, и знать тебе больше ничего не нужно!»

Когда всё стихло, и мальчик пришёл в себя, седого на эстраде уже не было, все вокруг продвигались к выходу, и он, вклинившись между идущими впереди, выскользнул через ворота на ступеньки, быстро спустился вниз, и заспешил, чтоб успеть на поздний трамвай. Вокруг взбудораженные посетители делились впечатлениями о сегодняшнем вечере, соглашаясь что это были самые весёлые и хорошие танцы за всё лето, что давно уже не было такого путёвого настроения, и драк вроде бы не случилось, даже «бобика» милицейского никто не видел.

На улице было уже совсем темно, погода стояла в эти дни просто замечательная – теплая и без проливных дождей.

Сойдя с трамвая на остановке у Политеха, Макс не торопясь шёл к железнодорожному переезду, уже виднелись «родные стены», да и до своего дома было рукой подать. Переходя рельсы, он заметил впереди, под фонарём на перекрёстке возле «двадцать пятого» чью-то фигуру в длинном светлом плаще. Человек этот направлялся в сторону следующего после углового дома и свернул влево.

– «Кто это там шарашится», – подумал Макс, – «и вроде в наш двор пошёл».

Перейдя улицу, он тоже свернул налево, и зашел в свой квартал, где знакомо было всё до последнего деревца. Но во дворе никого не было.

– Наверно, в Серёгин дом зашёл. Да и хрен с ним, мне то что.

Зайдя в подъезд, мальчик, поднимаясь по ступенькам, перебирал в памяти сегодняшний вечер, думая о том, что день этот, похоже закончился уже окончательно. И как ни жаль это осознавать, сделать с этим ничего было нельзя.

*****

Глава 2

*****

Через пару недель каникулы закончились, началась учёба, и – «Если бы не репетиции группы три-четыре раза в неделю, можно было бы просто свихнуться», – так размышлял Макс с сигаретой в руке, сидя на лавочке в парке перед ДК. Сидели они вдвоём с Женькой Змеевым по прозвищу «Кендя», курили редкостную дрянь под названием «Клубовые» родом из братской Болгарии, и рассуждали:

– Эх Жека, жаль, что не было в сотом «Дымка», да и «Примы» тоже, а то этот навоз совсем невозможно курить.

– Точно.

(Вся проблема была в том, что этот «навоз» стоил восемнадцать копеек, и ровно столько в сумме нашлось у обоих в карманах, а «Опал» в киоске рядом стоил целых тридцать пять.)

– Ну и ладно, сегодня можно и эту дрянь дымнуть.

– Точно.

Кендя был немногословным человеком, но благодаря этому – отличным партнёром по уничтожению иногда не нужного времени, всегда был не против выкурить сигаретку, и если у Макса вдруг их не было, а у него – были, никогда не жадничал и делился с приятелем спокойно и без вопросов. Они сидели и просто болтали ни о чём, совсем не задумываясь ни о невыносимом бремени бытия, ни тем более – о завтрашнем дне.

Как всегда оживлённо разговаривали о том, о сём, а это значило – Макс рассказывал о текущих событиях в группе, о новых записях, которые подвёз брат Александр из Новосибирска, и которые надо прослушать у Женьки дома на его «Комете 201», так как у него самого до сих пор магнитофона своего нету, потому что как обычно, от отца звучало: «Тебе это не нужно», а Кендя глубокомысленно слушал, иногда кивая головой и закуривал ещё одну «Клубовую».

Новостей было много. Самое главное, школьная группа претерпела глобальную трансформацию – от них ушёл басист Толик Ермилов, призыв в армию стал для него реальностью, и на это место готовился новый участник – его младший брат Володя, с очень простым прозвищем – Пип. То ли прозвище возникло из-за вида его кончика носа, то ли в раннем детстве у Володи были особые лингвистические особенности, никто этого объяснить не мог, ну Пип и Пип. Парнишка он был неплохой, также, как и старший брат в своё время отучился в музыкальной школе по классу баяна, и вполне сносно владел техникой игры на домбре. В общем – идеальный кандидат на роль бас-гитариста. Дубль-Толик! Даже привыкать к нему не надо. Эта проблема решилась просто. Но это было ещё не всё. Самое главное, на днях Романыч объявил, что скоро подтащит новый инструмент – какую-то ГДР-овскую шестиструнную электрогитару, и нужно искать соло-гитариста. Вот это уже была настоящая проблема – а кто сможет им быть? В обозримом пространстве не просматривалось ни одного кандидата. А пространство это было ограничено школьными стенами, посторонний человек недопустим, ну и человек этот вообще-то должен был стать членом группы, а это значит – устроить всех остальных участников. И ко всему прочему он должен был хорошо владеть инструментом! Всё-таки соло гитара.

Макс не смог бы выполнить эту функцию – не было познаний в области чтения нот, да и уровень его игры хоть и вполне удовлетворял потребности группы в гитарном ритм-сопровождении, но сольные партии – увы… И тут его вдруг как озарило – Вовка Константинов! Ведь он по всем статьям подходит – музыкальная школа по аккордеону есть, ноты знает, практиковался на мандолине, да и на гитаре вполне сносно играть умеет. Сам ведь к нему за обучением ходил! Единственное «но» – западная музыка ему совершенна незнакома. Он просто её не знает! А главная направленность коллектива всегда была – копировать лучшие образцы рока во всех его проявлениях. Этого у Володи нет. Но зато сколько преимуществ! Завтра надо попробовать поговорить с ним. Всё равно больше идей по школьным знакомым нет. И Серёге надо сказать. А потом уже Романычу озвучить.

– Так что, Джон (иногда Кендю именовали Джоном из-за сходства с «оригинальным наименованием» – Женя), соображения по соло-гитаристу есть, надо заняться.

– Точно.

Услышав про перспективного участника по фамилии Константинов, Серёга ёмко отреагировал двумя словами:

– Да он же «народник».

А это был почти приговор. Володя действительно совсем не знал рок-музыки. Разговаривать с ним на эту тему было как общаться со стеной.

– Серёж, ну объяснять будем, плёнки дадим послушать, у него дома магнитола какая то есть.

– Да что он поймёт за неделю? Мы всю жизнь слушаем, и то Дип Пепл от Лед Зеппелин недавно только отличать стали.

– Ну а кого тогда на солягу ставить?

– А ты сам?

– Не смогу. Не хватит опыта. Да ты сам посуди – они что Ерёмы оба, что Вова – почти с детского сада в музыкальную школу ходили, и я – два года бренчу, а толком не учился. Кто-нибудь аккорд покажет новый, вот и всё обучение. Три аккорда Мишка Телегин научил брать, пару штук Докучаев, Саня доминант-септ показал, ну и я сам на открытом грифе парочку догадался изобразить. На ритме ещё могу сыграть, и то только потому, что каждый день дома терзаю «цыганскую». А Толян сам знаешь – через полчаса на басу заиграл!

– Он на домбре играл.

– Серёга! Дак я тебе об этом и говорю, что Вовка на мандолине шарит! А на ней – восемь струн! Чё он, на шести не разберётся?

– Ладно, надо с Романычем всё равно посоветоваться. А он сам-то что говорит?

– Кто?

– Ну Константинов же, Вова!

– Не знаю, я с ним не говорил.

– Так с этого и надо начинать! Поговори, твой же приятель.

– Да канеш поговорю.

А Вовка Константинов уже в самом начале разговора отказался играть просто наотрез! Отказался, и всё! Без объяснения причин. Сказал что-то вроде: «Да на фиг мне это надо?». Что делать дальше, было непонятно. Репетиции проходили, как всегда, Пип «входил в тему», наигрывали то, что ещё с Толиком было отработано, пытались что-то новое подобрать. Подкалывали потихоньку нового «сотрудника-басиста» – он был младше всех.

Все «подначки» закончились после одного случая. Ранее Макс доставал Романыча, чтобы он расписывал аккорды к репетированию новых вещей, но тот всё где-то отсутствовал, посещал некую «капеллу» в городском Драмтеатре, и в итоге, неожиданно для всех и для себя, сетку ритма подготовил Пип:

– Да это ж под левую руку на баяне пишется, всё просто.

Этим действом парень снискал общее уважение, колючки в атмосфере растаяли, разговоры пошли попроще, а репетиции стали легче.

И однажды, в один прекрасный вечер появился Романыч со свёртком в охапке. В каком-то старом пальто была завёрнута она – соло гитара! Дека вишнёвого тона, тоненький гриф, струны близко к ладам, нажим – наилегчайший. Сама по весу – тоже очень лёгкая. Играть просто одно удовольствие. Макс и держал её, и гладил струны, зажимал аккорды и крутил колки у этой прелести. Впечатление гитара произвела самое хорошее. Имя у неё было – «Музима», родом из ГДР.

– Ну и что, братцы, где ваш соло гитарист? – Романыч был весел, и вроде бы – слегка поддатый.

Макс ответил:

– Не соглашается. Не хочет.

– Пусть зайдёт. Я хоть гляну на него, поговорим. Сыграет немножко. Погляжу.

– Завтра попробую ещё.

Но Вовка продолжал упорствовать. Затем как-то раз, Максу под предлогом будто бы крайней необходимости настройки новой гитары удалось затащить Володю в класс музыки: «Не могу же я один с двумя гитарами управиться одновременно, пойдём, поможешь!». Романыча, как назло, не было на месте. Взяв в руки «Музиму», Вова попробовал несколько аккордов, попросил пощипать струны у «Ленинградки», и с удивлением заявил:

– Дак всё нормально тут, всё в тон.

– Конечно нормально, а ты что думал, здесь медведи под гармошку пляшут?

И тут Константинов, что называется, «заехал в инструмент». Просто сидел, и наигрывал то, что знал, пробовал брать разные аккорды, перебирал трезвучия и что-то мычал потихоньку.

Появился Романыч. Увидев эту картину, где новенький увлечённо пытается извлечь звуки из «Музимы», он сразу всё понял, и без обсуждения и уговоров перешёл к делу:

– Ну что, Володя, завтра четверг, чтобы к шести был! И не опаздывать – у нас с этим строго.

– Да я никогда и не опаздываю, – взялся оправдываться тот.

– Вот и не опаздывай. В шесть ровно.

И тут произошёл первый конфликт. Романыч извлёк из кармана пиджака прямоугольный бумажный свёрток, и развернул его со словами:

– Макс, налетай – струны путёвые достал. И ты Володь, на «Музиме» тоже замени, тут два комплекта. Старые не выбрасывайте – я припрячу, ещё пригодятся.

Оба гитариста лихорадочно закрутили колки. Струны были шлифованные, никелевые. Под пальцами не скрипели, звук давали плотный и ярко звенящий.

Серёга молча встал, и также молча вышел. Романыч всё сразу понял без чьих-нибудь объяснений:

– Ребята, ну нету нигде барабанов, даже плохих! Я их каждый день ищу! Всех уже пообспрашивал. А новую установку купить – у школы денег столько нет. На заводе у зама по быту просил – разводит руками, говорит деньги подшефным надо прописывать в планово-экономическом отделе в конце года на следующий. Сейчас вот Николая Петровича буду просить, чтоб школа обращалась с бумагой в профком – если примут, то только в следующем году с заявкой уже бегать до снабженцев. А в руки наличных денег не дадут – нельзя. С наличкой-то я бы без их снабженцев за неделю сам нашёл, что купить. Вон в Новосибирске, хоть «Людвиг» можно сыскать, хоть «Премьер». А денег в руки никто не даёт! Ну чё Серёжка так обижается? Парни, я же помню, что обещал. Ну нету! Макс, иди верни его, чего сидишь? Иди, догони, я тут сам все сверну.

И, обращаясь к остальным, добавил:

– Володя, Константинов, в четверг приходи обязательно.

И Пипу:

– А ты, юный басист, давай помогай – будем кабеля сворачивать, да убирать всё, давай…

*****

Макс выбежал на улицу. Наступал вечер. Вот и сумерки, уже сверху набегают.

«Ну и где я его сейчас сыщу? Наверное, домой ушагал. Пойду через «сотый», потихоньку покурю по дороге. До ДК доберусь – если там его нет, тогда домой – в кино уже не поспеть, сеанс скоро начнётся».

Закурив сигарету, он двинулся вперёд. Пройти предстояло мимо нового школьного пристроя, в ворота, затем направо, вдоль «сотого», и – через перекрёсток с Кошевого уже в ДК. Приближаясь к перекрёстку, увидел стоящего к нему спиной человека. Тот стоял на тротуаре и курил, выдыхая дым струйкой вверх. Приближаясь к нему, Макс уже знал, кто это. Это был ОН! Тот самый седой человек в джинсах, который появляется всегда неожиданно, и исчезает непонятно куда.

Поравнявшись, подумал: «Пора уже вопрос задать дяде, может проживает рядом, или помощь какая нужна?» Но не успел, вопрос был задан ему:

– Что куришь, гитарист?

Голос этого человека обладал самостоятельным характером. Он сразу, с первых слов притягивал к себе внимание, и уже не отпускал. Немного хриплый, с еле заметным рычанием в открытых гласных. Ощущение, что говорит не он, с самого начала беспокоило.

Макс молчал, непонятно было как себя вести в такой ситуации – вроде угрозы и не было, но появившееся внутри напряжение возрастало.

– Да успокойся, парень, попробуй вот моих сигарет, табак – просто чудо!

С этими словами седой протянул открытую пачку. Что за марка, было не видно. Макс вытянул сигарету и глянул ему в лицо. Незнакомец ухмыльнулся:

– Ну что, узнал?

– Слушайте, мы с вами совсем не знакомы, и вообще, что нужно то?

Смотреть в эти глаза было очень трудно, они постоянно менялись – цвет, яркость. Казалось, их существование никак не связано с их обладателем. Эмоции определить также было нелегко – выражение лица, постоянно меняющееся от добродушной ухмылки до колючего хмура, оставляло ощущение незавершенной до конца угрозы. И если бы через полчаса Максу был задан вопрос – как выглядел этот тип, то он не смог бы описать ни одной приметы. Человек этот не был похож ни на один знакомый типаж. Ну, может быть, подошло бы только – «худощавый».

– Да ладно тебе парень, не прикидывайся, знакомы, конечно. Что, забыл день переезда?

После слов незнакомца какой-то жуткий, низкого тона гул зазвучал у Макса прямо в голове. Помотав ей из стороны в сторону, он спорсил:

– Давайте всё-таки уточним, когда это мы были представлены друг другу?

– А, ты об этом. По твоим понятиям – никогда. А я знаком с тобой всю твою жизнь. Слушай, Макс, давай где-нибудь присядем, разговор есть. Тебе будет интересно, обещаю.

Мальчику сделалось совсем плохо. Казалось, пот на спине промочил уже пиджак. Гул в голове не прекращался.

– От чего же это будет мне интересно, не пойму.

Язык уже просто заплетался, в ушах по-прежнему стоял гул.

Седой продолжал настаивать:

– Пройдём вон в тот двор, там скамейка есть, а то ты упадёшь скоро, не пугай меня.

Как назло, вокруг никого не было, улицы сделались пустые и тёмные. Горел только один фонарь, как раз над их головами. С трудом передвигая ногами, Макс двинулся следом за седым в ближний дворик с левой стороны от тротуара. Пройдя между домами, неподалеку от тропинки, Макс увидел в глубине двора старенькую беседку без верха, только вкопанный в землю стол и две лавочки со спинками по сторонам. С двух сторон стола стояли развесистые вязы, кроной создавая над эти местом лиственную «крышу». Присев на лавку, он сразу почувствовал себя гораздо лучше, и даже уютно.

Незнакомец улыбнулся:

– Ну вот, видишь, говорил же тебе, сразу ведь удобнее стало, а то, что хорошего стоять под фонарём и мучиться непонятно зачем. Сейчас мы тут подправим маленько вокруг и тогда уж спокойно и поговорим.

С этими словами седой сделал короткое круговое движение в сторону от себя левой рукой, а правой ладонью еле заметно хлопнул себя по бедру.

Освещение вокруг поначалу почти незаметно, а затем вполне отчётливо изменилось – стало светлее, воздух слегка задрожал, начался мелкий дождик, но шёл он не каплями, а длинными тонкими струйками, которые, не долетая до земли, беззвучно распадались в пыль, и в воздухе всё это превратилось в желтоватую взвесь. Двухэтажные дома вокруг беседки стали видны гораздо лучше, и было непонятно – вечер это или какое другое время дня сейчас. Но самое отчётливое изменение произошло с окружающим звуком – он исчез, стало абсолютно тихо. Будто они находились в месте, отделённом от всего мира невидимой стеной. Такой настоящей тишины Макс не слышал никогда в жизни.

– Ты сигарету-то закури, табак правда хорош, – голос седого раздался как гром.

Макс вздрогнул, взглянул на свою руку – сигарета была по-прежнему зажата между пальцами, машинально достал из кармана коробок со спичками, чиркнул, прикурил и затянулся. Дым на вкус был исключительно ароматным, а крепость совсем не колючей. Сравнить это впечатление было не с чем. Волны блаженства растеклись по всему телу. Собственный голос зазвучал откуда-то со стороны:

– Послушайте, я долго не могу тут с вами сидеть, уже поздновато, говорите, в чём проблема, и я пойду, не то мне дома голову открутят.

Собеседник настаивал:

– Ты об этом не переживай, вернёшься когда нужно, не опоздаешь. Я сейчас всё быстро объясню. Постарайся только не перебивать, и не отвлекай от темы. У меня, в отличие от тебя, время сейчас идёт быстрее.

Мальчик с удивлением взглянул на собеседника:

– Это как понять, объясните пожалуйста.

– Ещё раз повторю – не отвлекай, пожалуйста. Я знаю, что ты давно любишь музыку слушать, и в группе участвуешь, на ритм-гитаре. У меня есть к тебе предложение, суть сейчас изложу, будет очень много непонятного, но это не имеет значения. Сперва – информация, объяснения после. Слушай молча, и давай договоримся – если нужно что-нибудь спросить, руку подними как вас в школе учат, если я кивну, задавай вопрос. Если согласен, скажи ДА.

– ДА.

И седой принялся объяснять:

– Ну так вот, продолжаем – я объясню тебе суть игры блюза. Что такое блюз, ты, наверное, читал в журналах, но эти слова на бумаге ничего умного не скажут, а только запутают. Но то, что я тебе объясню, это и есть сам блюз. Ты уже достаточно знаком с аппликатурой, так что поймёшь, о чём я тебе сообщу – самой распространенной формой блюза, является классический мажорный двенадцати-тактовый размер. На сегодня среди музыкантов это называется – квадрат. Двенадцати-тактовый блюзовый квадрат имеет структуру из трёх фраз по четыре такта в каждой. Теперь запоминай – вот вариант его гармонии в тональности Ля мажор: Ля септ – тоника, Ре септ – субдоминанта, и Ми септ – доминанта.

Ты не старайся всё это сейчас осознать полностью, всё равно с ходу не сможешь, а просто слушай, потому что потом, когда будешь это играть, в сознании теория обязательно всплывёт, а при полном осознании всё будет намного проще, вот смотри, – на этой фразе в руках седого появилась гитара. Достал он её из-под старого, полусгнившего на улице, дощатого стола.

Макс успел подумать: «Надо же, заранее припрятал, и никто днём не заметил». Гитара была далеко не новой – довольно потрёпанная и с уже заметно потемневшей декой, которая, и это было видно, в своё время сияла чистой древесиной, без всякого лака.

У седого сверкнули глаза, он улыбнулся, и это была такая жуткая гримаса, что у его собеседника вмиг похолодели пальцы. Он поднял гитару левой рукой, держа её за гриф:

– Каков инструмент, а? Это самый первый Гибсон, эталонный. Точнее – Гибсон Эль-один. Верхняя дека – вощёная ель, тогда лаком не покрывали. На ней сам Роберт Джонсон играл. Вообще-то это моя гитара, я его на ней и научил играть. После он умолял ему инструмент отдать, денег у него вообще не было, ни цента. Ну я его пожалел, и – подарил. Потом забрал, конечно. Но это уже о другом история. Не будем отвлекаться. Да, ты ведь не знаешь, кто это такой. Ну сейчас тут и узнать неоткуда. Подожди немного, попозже чуть всё дойдёт, лет так через двадцать. Ладно уже болтать, послушай теперь.

И седой заиграл.

Если бы Макса спросили, что за музыку он услышал, то единственным ответом от него мог быть только один – «блюз». Но что он при этом ощущал, не помогло бы объяснить ни одно слово. Звуки уносили его на невидимых крыльях вперёд, начиная постепенно, по чуть-чуть поднимая вверх, и так высоко, что болью пронизывало всё тело, но вернуться вниз уже не было никаких сил, да и возвращаться при этом совсем не хотелось, и в момент, когда казалось, что эти два чувства или раздавят его сознание, или наоборот, швырнут в необозримые дали насовсем, начиналось возвращение вниз, доставляющее невообразимое удовлетворение – но, не доведя сознание до спокойного места, музыка вновь взмывала вверх, вновь унося за собой, и тут же торжественно, плавно и легко, возвращала вниз, приземляя на привычное место, где, казалось, и надо ему быть теперь всю оставшуюся жизнь, никуда не уходя – но всё начиналось сначала. И этому волшебству не было конца – снова по пологой вверх, затем вниз, опять резко ввысь, и снова плавно вниз, точно на нужное место. И это повторялось снова и снова. В момент, когда стало казаться, что эти качели будут длиться вечность, музыка голосом гитары, причём неожиданно трогательно, попросила прощения, и – остановилась.

Макс, низвергнутый с заоблачных высот, ошарашенно оглядывался вокруг, не понимая, где он находится.

– Ну, сэр, такое объяснение вас устроит? – раздался голос седого, приводя его в чувство.

Макс поднял руку, и уловив кивок седого, задал вопрос:

– Кто вы, как вас зовут?

– Парень, ну разве это имеет для тебя значение, я и сам этого не знаю толком, всякий раз всё меняется – места, люди. У нас с тобой сейчас другая задача, Макс, и вопрос у меня к тебе: Ты хочешь ТАК играть блюз?

– ТАК я не умею.

Седой зловеще улыбнулся:

– Если договоримся, научишься.

– О чём договоримся? – мальчик никак не мог понять, – что этому человеку от него нужно?

А тот продолжал:

– Объясню чуть попозже, а сейчас мне нужно тебе теорию о технической стороне дорассказать, я не закончил.

– Зачем, надо ведь играть научиться?

– Ты этого сейчас не поймешь пока. Лучше дослушай меня, тебе эти знания будут очень нужны, поверь мне. И ты нарушил условия договора! – голос седого приобрёл металлическую окраску и загромыхал прямо в ушах у собеседника.

Макс испуганно переспросил:

– Какие условия?

– Ты должен поднять руку, если хочешь что-то сказать.

– Неправда, условия не нарушены – я поднял руку, и вы кивнули головой!

Седой пристально посмотрел ему в глаза:

– Ладно, давай продолжим. Слушай и не отвлекайся: итак, аккорды – септ в ля, септ в ре, септ в ми – это доминантовые септаккорды, которые по правилам классической гармонии должны разрешаться в тонику. Но в блюзовом квадрате, септаккорды могут использоваться в каждом такте, и этого разрешения не происходит. Как раз поэтому в блюзе постоянно ощущается гармонически неразрешенное тяготение. Возникает впечатление, что музыкальная фраза заканчивается, и это логично, но через мгновение всё начинается сначала. И вместе с ритмом это усиливает эффект движения и неуравновешенности.

И запомни главное – самая важная особенность блюзовых песен – импровизация. Собеседник поудобнее перехватил гитару:

– Смотри на гриф, сейчас сам увидишь.

И седой снова заиграл. На этот раз ритмическую часть. Проиграв гармонию, принялся показывать Максу объяснение только что сыгранного языком звуков. Импровизация! Это было совершенно невероятно! Тема явственно прослушивалась, хотя напрямую мелодия и не звучала, вновь начались эти «качели вверх-вниз», но музыкант не отбивал ритма аккордами. Он просто «говорил» на грифе пальцами по струнам. Скорость исполнения увеличилась. Теперь музыку стало видно! Она выросла вокруг его фигуры пышным цветным деревом, ветки которого постоянно удлинялись, затем увядали, и рост начинался снова. Цвет листьев менялся, и цвета были распределены по каждому листику отдельно. От этого постоянного движения рябило в глазах и кружилась голова. Хотелось встать и подойти к этому изобилию вплотную, протянуть руки, раздвинуть ветви и зайти туда, чтобы схватить эту музыку своими руками изнутри и всю целиком.

– Так, парень, очнись, это делать ещё рановато, ты не совсем готов.

Макс открыл глаза, и чуть не упал на землю от испуга – он находился на входе в кокон, сплетённый из чёрных корней, которые тянулись в его сторону шевелящимися отростками, и уже начали обвиваться вокруг стоп. Резкий рывок за волосы привёл его в себя и вытащил всё туловище из этой норы.

Седой прихватил его за предплечье, и сильно встряхнул:

– Рано, рано ещё. Ты что такой нетерпеливый, совсем ничего не соображаешь? Что, так неудержимо музыка затягивает? Я ещё не закончил, а без этого нельзя.

С этими словами седой усадил мальчика на скамейку, похлопал его по плечу и протянул пачку сигарет:

– Закури, немного объяснять осталось.

Макс слушал седого, находясь будто в полусне, время от времени осматриваясь по сторонам – белёные бежевым дома вокруг беседки еле заметно подрагивали и казалось, что сейчас их просто не станет. Мелькнула мысль: «Что я тут делаю, кто этот человек? Суетится тут – то сядет, то ходит вокруг и болтает без умолку, лучше бы на гитаре ещё сыграл».

Подняв глаза вверх, он вдруг заметил, что небо стало совершенно черного цвета, и звёзд на нём нет. А когда оглядел пространство вокруг беседки, которая сейчас была освещена полукругом, понял – свет есть только вокруг них двоих, а вдали и между домами, которые образовывали ровный прямоугольник, видимое пространство было такое же черное и вязкое, как густой туман поутру. Он попытался встать, чтобы уйти, а лучше убежать отсюда подальше – но страх давил на его сознание многотонным прессом, дышать стало трудно, и он потерял сознание.

Откуда-то издалека послышалось:

– Эй, эй дружок! Ну-ка, приходи в себя! Ты что тут опять надумал, поспать решил? Открывай глаза, всё только начинается!

Макс открыл глаза и увидел седого, который держал в левой руке небольшое ведёрко с водой, а правой с пальцев брызгал ему в лицо:

– Ну, проснулся? Чего такой слабенький? Ты хоть ел сегодня?

Хриплый, тяжёлый голос изо рта Макса произнёс: «Не помню, я домой пошёл», опять попытался встать, но не смог даже пошевелиться.

– Слушай, мы так не договаривались, я ещё не закончил. Этого совсем не хватит для следующего захода.

– Вы о чём? – еле произнёс Макс.

Собеседник заулыбался. Мальчику в этот момент показалось, что глаза зловещего музыканта сверкнули зелёным огоньком, а зубы заметно удлинились. Седой провёл рукой по струнам, и заговорил:

– Это не последняя наша встреча, вот о чём. И если я сейчас не донесу до твоего ума необходимого объёма, то в следующий раз придётся начинать всё сначала. Всё, что я объясняю, ты должен знать, даже не понимая, что это значит, и самое главное, никто для тебя больше этого не сделает. Только я! Понятно? Ты просто не сможешь найти того, кто это растолкует. И на эти объяснения нужно время. А его и так предельно мало. Так что слушай дальше, и не вздумай снова отключаться. Закури вот ещё. Он протянул открытую пачку. Макс достал сигарету, раскурил. Пространство вокруг беседки заполнилось белёсым дымом. Издалека послышался голос собеседника:

– Продолжим, блюз – это магия и волшебство. Больше нет ни одного музыкального стиля, который бы обладал такой необычной структурой – жесткая, неизменная конструкция, на которую музыканты «вешают» свои, появляющиеся в этот момент фантазии. Сильнейший эффект достигается через сочетание неизменной конструкции с постоянным, тонким варьированием отдельных элементов в рамках этой схемы. Импровизация захватывает мелодию, гармонию, фактуру музыкального текста, не трогая общую структуру – однообразную, оголенную и даже наивную в своих очертаниях.

Однажды, очень и очень давно, я сам видел и слышал на деревенских праздниках «выходного дня» на Миссисипи, как одну песню музыкант исполнял несколько часов подряд. В блюзе нет внутренних граней – как начало, середина, и завершение. Конец наступает только по воле того, кто начал песню, и исполненный тогда на берегу реки блюз был прекрасен именно своей бесконечной повторяемостью вкупе с нагнетанием возбуждения. Это было самое настоящее колдовство! Ты должен захотеть научиться делать это! Эй, эй – не спать! – услышал Макс сквозь пелену полубреда сознания. Слова седого доходили до него как накатывающиеся шары – один за другим, они проходили внутрь оголённого восприятия по желобу, образовавшемуся между ним и этим безумцем. Тот, которого он по-прежнему обозначал для себя как «седой музыкант», уже мало напоминал ему просто человека, который умеет хорошо играть на гитаре, это уже был совсем не он.

При разговоре лицо седого менялось, постоянно варьируя эти изменения в соответствии с обликом той личности, чьё лицо в тот момент начинало проступать – и ростом, и комплекцией, в один момент превращаясь из молодого парня в морщинистого старика, из статного негра с белоснежной улыбкой в скрюченного француза с беретом на голове и шарфом на шее. Он не стоял на месте, а постоянно перемещался в ритме сказанного не только около того дощатого стола, где они находились, но иногда и отдаляясь очень далеко, в то же время постоянно находясь рядом. От происходящей тут жути, а по-иному Макс не мог это назвать, его логическое восприятие уже не справлялось, и он просто начал разваливаться на части, находясь по ощущениям во сне, но не теряя нитей реальности. Мальчик едва слышно пробормотал:

– Я не сплю.

– Я вижу, вижу. Будь здесь, и не пугайся так сильно. Немного осталось. Закури ещё сигарету.

Чиркнув по коробку, Макс закурил протянутую седым, как теперь ему показалось, не сигарету, а удлинённую белую палочку, вдохнув в лёгкие очередную порцию ароматного блаженства.

Калейдоскоп фантомов голосом седого продолжил:

– Ну и о ритмике блюза: ровный пульс и, отклоняющийся от него микроритм, с постоянной тенденцией к опережению или запаздыванию. В результате у слушателя создается противоречивое, психоэнергетическое, импульсивное состояние – движение вперед. При этом движение вроде бы нарастает, но ускорения темпа не происходит. Иногда этот момент в ритмике называют свинг. Это – магия в чистом виде!

Седой убрал гитару под стол, а выпрямившись, легонько постучал пальцем по поверхности:

– Слушай парень, мне лично всё это напоминает лекцию в Сорбонне, но ты не напрягайся, я просто подумал, что для тебя это будет удобная форма объяснения. Вас ведь в школе также учат? Мне нужно, чтобы ты это просто услышал, и не важно понял ли. Все эти рассказы ты вспомнишь позже, когда условия все выполнишь.

Макс вскинул голову:

– Да про какие условия вы мне всё говорите?

Музыкант вытащил из пачки сигарету, прикурил от собранной в горсть ладони, и снова заговорил:

– Сейчас, сейчас. Мы скоро и до этого дойдём. Потерпи ещё чуть-чуть. Продолжим – любой ритм звучит для мозга заманчиво – он сразу привыкает и подстраивается под него. Но ритм, сплетённый из чередующихся, и разных ритмов, звучит намного интереснее, чем один монотонный. Блюзовый ритм складывается из чередования звуков и пустот из тишины разной длительности. Но в основе лежит постоянный пульс, разбитый на равные такты. Макс, ты жив?

С этими словами седой наклонился над оцепеневшим от ужаса молодым человеком, который озирался по сторонам, обливаясь потом.

– Что происходит?

– Не беспокойся, это Вселенная твоя радуется, что я кажется, закончил пояснения на сегодня.

А вокруг происходило что-то невероятное – небо и пространство за домами, бывшее совсем недавно угольно-чёрным, теперь менялось как мешанина разноцветных стёклышек в калейдоскопе – разные цвета рассыпались то веером, то полосами, или просто становились ровным фоном – синим, зелёным, или вообще смесью всего с искристым блеском. И всё это постоянно тряслось как огромный студень. Звуков при этом мельтешении совершенно не было.

Собеседник Макса снова сел на лавочку:

– Что-то я, парень, совсем устал с этими объяснениями. Сейчас всё успокоится, и мы обсудим заключительную часть. А ты больше мои сигареты не кури, свои есть?

Мальчик помотал головой:

– Да о чём вы постоянно намекаете? И всё загадками. Давайте уж заканчивать, надоело торчать тут впустую. Курить у меня нет ничего, да и не надо. Перебьюсь.

– Дурак ты Макс, потому что молод и глуп, некоторые пол жизни отдали бы за мои слова обучения по блюзу. Ты просто не понимаешь пока, о чём всё время идёт речь. Но я это исправлю, обещаю тебе. Хотя кто-то постоянно мешает мне. Он с тобой рядом всегда, никак не отстанет. На сторожа похож. В возрасте, и кудрявый. Никого не напоминает? А сигареты у тебя в кармане есть, я знаю, посмотри сам. Захочешь, доставай да кури.

Подросток кивнул:

– Хорошо, согласен, – пошарив в кармане пиджака, обнаружил там нераспечатанную пачку, – «Подложил, пока я тут со страху чуть не двинулся», – решил он.

Между тем атмосфера вокруг пришла в прежний видимый ровный порядок – вязкая, шевелящаяся чернота сверху, и ровная желтоватая взвесь вокруг их беседки.

*****

– Ну вот и ладно, – заключил седой, – теперь о главном, ты как сам думаешь, для чего мы тут с тобой встретились?

Макс, не раздумывая, ответил:

– Думаю, вы хотите научить меня исполнять блюзы на гитаре.

Седой хлопнул ладонью по колену:

– Гениально, ты прав! А как ты догадался, поделись мудростью!

Подросток поморщился:

– Хватит вам уже шутить, давайте излагайте свою идею, только предлагаю пересмотреть условия сегодняшнего договора, вы же сорбоннскую лекцию завершили, если у меня будут возникать вопросы, я их вежливо буду задавать, и без поднятой руки, хорошо?

– Хорошо, договорились. Тогда слушай внимательно. Ты уже понял, что я тебе это искусство просто так передавать не намерен, и даже то, что уже тебе изложил, это мало что даст без моей на то воли.

– Денег у меня нет, – тут же отреагировал Макс.

– Да деньги тут совсем не при чём. Мне нужно от тебя кое-что другое.

– ?

Музыкант поднял взор:

– Как бы тебе объяснить, чтоб ты понял – я, например, могу выразиться по-научному, на латыни, или как забугорный психотерапевт – разразиться двухчасовым пространным пояснением, но боюсь, ты этого не поймёшь, так что попробую выразить своё предложение на местном диалекте: Мне нужно отщипнуть от тебя кусочек тебя самого.

– Это как понимать? – Макс привстал, собираясь рвануть куда-нибудь подальше.

Седой засмеялся:

– Да не бойся ты, не ухо и не руку, и не кусок задницы мне нужно. Это даже душой назвать нельзя. Знаешь, этот бред про душу пошёл ещё со времён Николло – весёлый был парень, скажу я тебе. Ну, научил я его на скрипке играть хорошо, даже очень хорошо, рассчитался он со мной полностью, как и договаривались.

Только Николя потом по пьянке болтнул лишнего, и зря. Монахи эти вездесущие устроили тогда крик до небес, и началось: «Да он дьяволу душу продал! Не может так обычный человек на скрипке играть!» А какую душу то? Это вообще, что такое – душа? Её видел хоть кто-нибудь? Они ведь сами же и придумали такое понятие – душу эту. Возвели на пьедестал, и заявили, что на эту субстанцию только они одни, почему-то имеют право. Но только никому не признались, что на самом деле они конкуренции с такими, как я, испугались. Церковники же забирают у каждого человека, что им подчинился, то же самое, что и я, но только в одностороннем порядке, ничего не предлагая взамен, кроме какого-то рая, причём где-то на небе, они и сами не знают толком, где это место. Никто не видел никогда.

А я всегда даю человеку что-то взамен. Кому что, главное – выяснить, о чём человек мечтает больше всего в жизни. Тебя, например, я тогда ещё, в 1968 году приметил, как ты на балконе стоял оцепеневший, глазёнки вытаращил и чуть слюни не пустил, когда музыка звучала. Помнишь тот вечер?

– Конечно. Очень хорошо помню. И всё-таки, я не понимаю, что вы у меня хотите взять за блюз?

Демон покачал головой:

– Значит так, начинаем сначала. Попробую ещё раз. Попытаюсь упростить. Смотри – человек, когда живёт, он испытывает в течении жизни разные эмоции – веселье, любопытство, либо грусть, тоску. Кто-то переживает их до самой смерти, а некоторые уже с малых лет чувствуют нехватку собственных сил, чтобы вновь и вновь пережить это, и начинают «подстёгивать» себя – водку пить, или в кровь подавать различные составы и препараты. Ты следишь за моей мыслью?

– Да-да, я внимательно слушаю.

– Молодец. Так вот, одни люди всю жизнь, сами по себе, просто радуются своему существованию, а другие уже в самом начале не могут иметь необходимых сил для этого. Значит, у первых «этого» в избытке, а у вторых «этого» катастрофически мало с самого рождения. Вот из этой первой категории, но, конечно, не всем, а лишь избранным, я и предлагаю взаимовыгодный обмен – им по их чаяниям и желаниям, а мне – немножко «этого».

Монахи давным-давно придумали для «этого» название – «душа», но мы назовём «это» по-своему, к примеру – «жизненная сила», или «энергия жизни», чтобы такие дотошные как ты в голове своей положили этот термин на соответствующую полочку, и успокоились в конце концов! А то заладил – что «это», да что «это», замучил уже меня!

Подросток пожал плечами:

– Я же должен понимать.

Седой отмахнулся:

– Ты слишком много хочешь понимать, Макс, даже чересчур. Не нужно лишним грузом сознание перегружать. Вон, Шизгарик ваш, рок-звезда городская, ничего этого и знать не хотел. Мальчишка сразу понял о чём речь, и плевать ему было, что я у него заберу, он хотел виртуозно инструментом владеть, он это и получил. И всё!

– Шизгарик? – У Макса заколотилось сердце.

– Да, Шизгарик. А ты что думал, с какой такой радости он в свои тринадцать лет как Хендрикс стал играть – просто вот сам взял и научился? Так что ли, по-твоему? Так не бывает. Без моего участия такое ещё возможно, но только в случае, если опекуны, или родители этого человека, с самого его рождения берут процесс под свой контроль, и занимаются с ним по какой-нибудь там мето́де.

Но ещё далеко не факт, что человеку от этого лучше. Они поболе моего у него отнимут за это время. Эти люди, они как те монахи раньше, душу его себе заберут всю без остатка. Они же всё это с человеком делают далеко не ради него, а исключительно для себя, хоть и говорят обратное всем на свете. Например – Майкл Джексон, слышал о таком?

– Нет, не знаю.

– А, ну да. Лет через пять-семь узнаешь ещё. Вообще, для сведения, он тебе ровесник, только чернокожий. Поёт отлично, и пляшет на сцене здорово. Так вот, папа душу из него почти всю вытянул, пока продвигал. И всем гонит, что он о только о детях и заботится, ночами бедняга не спит.

Майкл, конечно, будет суперзвездой, но нутро у него уже изломано в крошку. А всё папа – благодетель хренов. Много дал сынку, но за это и взял по полной – всё что можно было взять, уже взял. Негритёнок этот бедный просто пустой весь внутри уже сейчас.

Но Макс настаивал:

– Что со мной будет, если я соглашусь?

– Да всё будет нормально с тобой, не бойся.

– Погоди, но я ведь чего-то лишусь? Не смогу, например, чему-то сопереживать, или перестану быть как все вокруг?

– Ну ты и жлоб, Макс! Если ты так сильно о себе печёшься, то почему забываешь, что ты взамен получишь способность блюз играть получше Клэптона? И ещё – ты что, так уж и хочешь быть как все вокруг? Ты сейчас, как сам считаешь, как все и есть, верно? Так отчего же полез на школьную сцену выделываться, гитару подвесил на грудь, как Джон Леннон? Думай, что говоришь. Ты же только и хочешь, чтоб выделиться, а выделиться из толпы – это и есть быть не как все! Так что перестань сомневаться, давай детали обсуждать. А насчёт сопереживания кому-нибудь – ты это брось, не забивай себе голову. У тебя будет дело, которому ты себя посвятишь, и просто не будет времени для всяких благоглупостей.

– А как вы это делаете, ну происходит сам процесс того, что я получаю, как это будет? И как вы у меня часть меня заберёте? Как это выглядит в реальности? – при этих словах мальчик привстал. Искуситель поднял раскрытую ладонь:

– Успокойся, парень. Вот как это произойдёт – ты совсем недавно почти прошёл через этот процесс, помнишь, как оказался в норе из черных корней? И ты почти зашёл в то самое место, где и окажешься по окончании нашего, как ты выразился, «процесса». А там и будет то, что получишь взамен. Просто возьмёшь всем телом.

Кстати, в 1968 году, на балкончике, совсем немного оставалось до подобного, и если бы тебя отец тогда не выдернул помогать, ты уже с тех пор бы получил почти всё, что нужно. А ты – только так, с краю оказался, и только лишь «подхватил эту заразу», потому у тебя интерес такой к музыке в жизни появился. Я это видел. Ну, а каким образом именно я возьму с тебя свою плату, об этом не беспокойся. И не переживай, увечий при этом не получишь. Шизгарика же видел – руки-ноги у него на месте, глаза целы, на гитаре играет! Да ещё как играет! А мы ведь с ним целых пять раз встречались. Около его дома местечко хорошее есть – перекрёсток Матросова с Разина. И рядом дворик больницы, а там – лавочки. Вот на этих лавочках мы с ним и общались.

– Почему пять раз?

– А за один заход никогда не получится. В процессе трансформации, а он не моментально происходит, у человека вопросы возникают, и дополнительные желания, да и я тоже – за один раз не могу всё, что нужно, нормально сделать, всегда сбои и ошибки есть. Мы ведь все – «по образу и подобию», так что это простительно вполне. Ну и он очень уж много получить хотел – и виртуозно играть научиться, и Гибсон свой двухгрифовый сделать как положено. У него ведь гитара получилась даже получше, чем американские мастера ваяют. И он это знает. Я помог! А отдал Шиз мне почти всё, что у него было. Совсем чуть осталось, и то я сам настоял. Теперь тебе понятнее?

Юный музыкант пожал плечами:

– Ну как-то маленько начинает проясняться. Слушайте, я всё равно побаиваюсь немного. Если честно – то страшно боюсь.

– Макс, оглянись вокруг.

То, что мальчик увидел, когда встал и осмотрел окружающий дворик, повергло его в шок – всё вокруг на первый взгляд было то же самое – дома, деревья, лавочки у подъездов. И в то же самое время, восприятие совершенно отчётливо говорило – это имитация, образ. Всё это – дома и остальное, было другим, и всё было мёртвым. В тот же самый момент, понимание этого, не объясняло происходящего движения всех предметов и изменения их размеров. Дома хоть и выглядели, как всегда, но при коротком взгляде боковым зрением, он осознавал, что размеры их увеличивались до гигантских масштабов. При прямом – всё становилось микроскопическим и удалялось в бесконечность.

Над головой происходило круговое движение – что-то катилось как шар против часовой стрелки вокруг висящего предмета, напоминающего комнатную люстру. И это была карета, запряжённая четвёркой лошадей. Двигались они головой вниз. Шок от неожиданности у Макса перешёл в трудно воспринимаемую трансцедентную жуть. Движение и подрагивание пространства вокруг не останавливалось. «Почему я этого сразу не заметил», подумал он, – «Неужели из-за жёлтого тумана? Сейчас его нет. Где же мы всё-таки находимся? Я точно сошёл с ума».

Происходящее дальше было похоже на взгляд, направленный из бесконечной трубы, расположенной горизонтально: Макс сидел на той же лавке, и его тряс за плечо мужчина средних лет, громко спрашивая, наклонясь прямо к лицу: «Парень, парень тебе плохо? Может скорую вызвать?»

От подъезда дома к ним приближалась грузная женщина в грязном на животе халате и с полотенцем в руках. Подойдя вплотную, она посмотрела на Макса, брезгливо поджав губы, и неожиданно оглушительно захохотала, икая и взвизгивая: «Да он ужрался в котлету! Звони в трезвяк, тупица!»

В следующий момент сознание отреагировало на страшную вонь – он увидел себя лежащим в углу заваленной мусором подворотни, уткнувшись лицом в лужу блевотины. Одежды на нём не было, только брошенный кем-то сверху кусок грязного картона. Всё вокруг закружилось, и Макс очнулся в полной темноте. Взгляд никак не фокусировался на окружающем пространстве – вокруг не было ничего. Медленно опустив голову вниз, он увидел, что сидит на углу бетонной плиты, измазанной гудроном, свесив вниз ноги. Взгляд скользнул ниже, ещё ниже: «Да это же крыша пятиэтажки! Как я тут оказался?». Сзади послышались шаркающие шаги, Макс начал оборачиваться, внутри всё сжалось от страха, и тут кто-то неожиданно и резко толкнул его в спину: «всё…»

– Нагляделся? Давай, возвращайся, скоро закончим, – тихий голос седого и его хлопки ладонью по спине постепенно привели Макса в себя, – Ну и вид у тебя. Что молчишь, насмотрелся? Вот так ещё в жизни может быть, страшновато, правда?

– Что это было? – Хриплый голос был совсем чужим. Ему стало ещё хуже. Макс повалился грудью на столешницу.

Демон наклонился ближе к его голове, голос зазвучал глубоко внутри:

– Да это так, небольшая демонстрация. Как говориться – лучше один раз увидеть, ну – и так далее. Поднимайся, смотри на меня. Сейчас всё пройдёт. Я хотел, чтоб тебе понятнее стало, о чём мы разговариваем, и чего побаиваться стоит больше, чем моего предложения. Думаю, что я уже достаточно объяснил, и посему хотел бы услышать от тебя внятный ответ на некоторые вопросы. Это понятно?

– Ну да, конечно.

– Вот и отлично. Ещё вопрос – тебе это интересно?

– Интересно. Но только что касается игры на гитаре.

– Слушай, Макс, давай только без «но» и покороче. Будет лучше, если ты просто утвердительно ответишь – «да» или «нет». Хорошо?

– Да.

– Ну, значит, начнём сначала. Ты хочешь научиться играть на гитаре?

– Да я уже умею.

– Сейчас ты умеешь только «тренькать», как говорил твой приятель Миша. Я же имею в виду – уметь играть по-настоящему, мастерски, на уровне лучших. И?

– Да.

– Молодец. Ты согласен отдать мне за это мастерство часть своей жизненной силы?

– …Не знаю.

В этот момент с Седым произошла трансформация – он весь как окаменел, стал заметно выше ростом, лицо приобрело оттенок бетона, а в голосе исчезли нотки эмоций:

– Ясно. Тогда слушай, что будет дальше – мы расстаёмся. На следующей репетиции ты объяснишь остальным как сыграть блюзовый квадрат, и убедишь их сделать это. Они ничего не поймут и откажутся. Ещё через неделю сделаешь ещё одну попытку – тогда уже согласятся. Вы группой сыграете блюз, всё получится, и тебе станет предметно понятно, о чём я говорил и что показывал тут целую неделю.

– Как неделю?

– Не перебивай, слушай, что будет дальше – вечером после этой репетиции мы с тобой встречаемся, и ты дашь мне окончательный ответ. «Да» – пойдём дальше. Если «нет» – из твоей памяти навсегда исчезнет эта встреча, всё услышанное и увиденное, а после окончания школы гитару в руки ты больше не возьмёшь. Ни разу. Всё вспомнишь, только когда останешься в одиночестве. Но изменить это уже будет нельзя.

– Да ну, нет. Такого не случится.

– Ещё как случится. Вот увидишь. У тебя может быть, возникнет ещё один микроскопический шанс попробовать снова, но только через много-много лет. А прожить это время впустую – очень тяжёлый труд.

В этот момент седой засмеялся:

– Вот тогда и дойдёт до тебя, что напрасно сейчас не согласился. Хотя может, за пару ближайших недель всё изменится. А? Я подожду.

Мальчику сделалось нехорошо – внутри всё сжалось и стало горячим:

– А как-то связаться с вами можно? Ну, если у меня необходимость будет.

– Какая такая необходимость? Кого она интересует? Ты можешь просто мысленно обратиться ко мне. Но я едва ли появлюсь – знаешь, дел много, и все обязательные. Да и не факт, что отвечу, смысл в этом для меня какой? Я появляюсь только при обмене. Ну, может случайно мелькну когда-нибудь возле тебя. Только вряд ли ты меня узнаешь и вспомнишь.

С этими словами седой тихо щёлкнул пальцами.

*****

Пробуждение было тяжёлым. Макс еле открыл глаза, и тут же вскочил как ошпаренный – вчерашний вечер! Всё вспомнилось сразу: седой, беседка, жёлтая взвесь в воздухе, тяжёлые видения и блюз. Дома все собирались на работу – родители толклись на кухне, в ванной шумела вода: «Дед занял», – подумал он, – «Вроде тихо. И никто не выясняет, почему вчера поздно пришёл. Наверное, не поздно. А то бы шуму было. А как пришёл – не помнится. Вообще, всё это бред. Так не бывает. Должно быть, приснилось».

Потихоньку выбрался из-под одеяла, побыстрее оделся и шмыгнул в освободившуюся ванную.

За завтраком отец с ехидцей на лице спросил:

– И долго ты ещё в оркестре своём будешь бренчать?

Как всегда ответа, которым можно было бы остановить этот бесконечный и постоянно унижающий поток вопросов, у Макса не нашлось, и он молча пожал плечами. Да вопрошающий их и не ждал, ответы ему не были нужны – с давних пор он отучал своих отпрысков мыслить самостоятельно. Самое главное в таких односторонних диалогах было: «Единственно правильная истина – это моя истина, а ваше мнение никого здесь не интересует. Слушайте меня, и всё у вас будет как положено»

Рано понявший это, мальчик старался вообще не вступать в споры и разговоры на любые темы, смысла в этом не было никакого, а психовать лишнего не хотелось. Он ждал изречения обязательного в таких случаях итогового вывода. И он конечно же, последовал, сказанный весьма угрюмым тоном:

– Делать вам нечего.

В этот момент надлежало сказать: «Спасибо», подняться, и быстро-быстро убегать в школу, благо что по этой причине никто уже не мог бы остановить его, чтобы завершить лекцию о пользе обязательного внимания к мудрым наставлениям.

На большой перемене подошёл Романыч:

– Привет, слушай, давайте сегодня репетицию проведём, я в четверг не смогу – зима на носу, мне надо в деревню съездить, пока дорога есть – а то потом на «Урале» не добраться – привезти надо кое-чего. Ты Макс, ребят обойди, предупреди всех. Хорошо? Кстати, Серёжка-то, как – не психует больше?

– Валерий Романович, у Сергея нашего есть главная мечта всей его жизни – нормальная ударная установка.

– Я знаю, и круглосуточно работаю над этим, покой уже весь потерял, – было видно, что он пытается шутить, чтобы скрыть свои переживания. Этот пунктик с ударником был его самым больным местом, но никак не получалось закрыть тему, хотя бы на время, – Макс, ну ты не забудешь ребят предупредить?

– Конечно, Романыч, всем скажу, не беспокойся.

Вечером, когда все собрались, от Романыча поступило предложение разучить вальс:

– А то Марта Михайловна сегодня в учительской претензию мне предъявила – ваш оркестр, говорит, совсем не исполняет музыку, под которую можно танцевать. Вот гармонию я расписал – Макс держи, а тебе Володя, ноты в зубы - изучай.

Константинов погрузился в ему понятную грамоту, Серёга застучал ум-па-па, ум-па-па, и тут посвящённый гитарист не выдержал:

– Давайте вещь одну попробуем сделать, брат показывал. Очень интересно.

– Как называется? – подал голос Пип.

– Квадрат, но это не название, а структура, – пояснил Макс.

– Что значит структура?

– Пип, есть вальс, есть танго, есть летка-енька, а это – квадрат. Что ты голову морочаешь?

– Просто первый раз слышу, не наезжай.

Гитарист принялся объяснять:

– Да я тоже не знал о таком подходе, это вроде как полностью рок, но определённой мелодии нет, это – импровизация, только басист играет одинаковый ход, в соответствии с гармоникой конечно, и – ритм-гитара. Ударник немного варьирует в определённых местах, по ходу будет понятно, а соло-гитара полностью в свободном полёте.

В этот момент Серёга отвлёкся от текущего ремонта «чарлика»:

– А ритм то какой?

Тут взревел Романыч:

– Ребята, давайте хоть раза три прогоним по вальсу, а потом уже хоть за квадрат приметесь, хоть за треугольник с параллелепипедом, время уходит!

Принялись за вальс. Когда минут через сорок получалось уже довольно хорошо, решили устроить перекур. Спустились вниз, приоткрыв входную дверь – на улице никого не было, задымили. Не курил один Вова Константинов. Разговор пошёл о ближайших планах, Макс опять завёл своё:

– Когда вернёмся, попробуем квадрат сыграть? –

Некурящий нахмурил брови:

– Я вообще не понял, чего там играть нужно?

– Импровизировать нужно.

– Макс, ты хоть представляешь, что импровизации в консерватории обучают не меньше двух лет, и то не всех.

Собеседник поднял брови:

– Что, правда?

– В музыкалке так говорили.

– Да Блэкмор в консерватории не учился, и Пейдж тоже.

Вова пожал плечами:

– Я не Пейдж.

Макс щелчком отбросил окурок в сторону:

– Попробовать то можно.

Тут в разговор вступил Серёга:

– Слушайте, мы же на той неделе собирались «Путешественника» Битлз сделать по уму.

Макс не унимался:

– Да всё успеем, и «Путешественника» сделаем. Давайте разок хоть попробуем?

Своё слово нашлось и у Пипа:

– А ход какой-нибудь на бас для этого твоего квадрата есть?

– Ну сейчас поднимемся наверх, подумаем, заготовок всяких полно.

Когда поднялись в класс музыки, Романыч опять принялся настаивать с вальсом: «Нужно закрепить, не то забудется всё, вы же сами знаете». Пока «закрепляли» вальс, прошло ещё минут тридцать, после этого раздался клич со стороны ударной установки – «Путешественник»! Отыграли её раза четыре, и все засобирались по домам.

«Ты посмотри-ка, седой ведь так и говорил – они не поняли, о чём я им толковал. Ну, выходит, на следующей неделе надо будет посильнее настаивать, должно получиться», – вспомнил Макс, сворачивая гитарный кабель.

*****

По пути домой он завёл разговор с Сергеем:

– Слушай, помнишь в прошлом году я у тебя спрашивал про седого дядьку у ДК, Ерёма тогда ещё за сигаретами назад побежал?

– Ага, а что?

– Представляешь, я его летом на танцах в ЖД видел, – и вкратце поведал про неожиданное исполнение «Женщины».

– А чего раньше не рассказывал?

– Да как-то подзабыл. Мне кажется, он где-то тут живёт – я вроде опять его недавно у ДК видел.

– Седого?

– Ну да, совсем голова белая, как у моего дядьки, который в Смоленске живёт – у него такая же седина. Но он то уже старый, и на войне был, а этот певец неведомый вроде и не такой уж пожилой. Ты не видал тут у нас никого похожего?

– Нет. Разве только что Фантомас. Он тоже седой. Но явно по танцам не ходит, и Битлз песни не поёт.

– Да Серёж, Фантомас не поёт.

Оба засмеялись – Фантомас был соседом Юры Кучерова по подъезду, и лицо у него было ровно синего цвета, согласно местной легенде, он получил большую дозу радиационного облучения – то ли в Хиросиме, то ли в Нагасаки. Это произошло в 1946 году после взрыва американских атомных бомб, а он входил в состав какой-то военной комиссии со стороны СССР по изучению последствий. В посёлке ДК к нему относились с уважением, никто не позволял себе шутить в его сторону – Фантомас каждый день молча прогуливался по тротуарам квартала, всегда в одиночестве.

Так дошли до Федькиного дома. Серёга жил рядом.

– Ну ладно, давай Серёж, до завтра.

– Пока, Макс.

Невыносимо долго длились эти шесть дней. Школа, уроки, перемены, дом. Вечерами в ДК. Хорошо, если был какой-нибудь киносеанс. Немного отвлекало. Всё слилось у Макса в одно долгое событие. Из головы не выходил седой со своим предложением и посиделками ночью, – «Неужели мы с ним действительно неделю там пробыли? Было это долго всё, конечно, но неделю? Не может быть. Ага, а чёрный студень вокруг – возможно, да? А шевелящиеся корни бывают на самом деле, да?», – сам себе говорил Макс, и ему становилось совсем нехорошо, внутри всё сжималось и начинало трепыхаться.

К горлу подступала тошнота, страх наваливался. – «А что будет потом – так и буду ходить, обросший живыми корнями? Или всё вокруг навсегда превратиться в чёрную массу, и я буду эту фигню видеть постоянно? Никто не будет замечать, а я буду? И зачем мне это надо? Чтобы уметь хорошо на гитаре играть? И что – встану у ДК и буду по три-четыре дня петь о тяжкой доле раба на плантации? Как я хлопок собирал и мучился? Да меня через пару часов в сумасшедший дом упекут. Даже знаю кто вызовет».

Мысли и сомнения не покидали его ни на минуту. Было одновременно страшно и интересно: «Может всё-таки попробовать? Ну не вечно же с родителями жить – школы осталось на два года, а потом нужно от них сваливать. Только в армию сразу заберут. А в армии блюзмены не нужны. Там надо только «Артиллеристов» да «Катюшу» играть, ну и по праздникам «Несокрушимую и легендарную» наяривать, и водку жрать».

Это совсем не входило в список желаний. – «И седой к тому же, так и не сказал – что значит он заберёт себе частичку моей жизненной энергии? Что это значит? Что? Что я в идиота превращусь? В дурачка с балалайкой? Чтобы встать рядом с этими убогими на базаре в центре? А что, можно себе представить – слепой с гармошкой, дурочка с бубном и я на гитаре – исполняем «Голубые замшевые ботинки», здорово! Карл Перкинс телеграмму с поздравлениями пришлёт! И меня прям оттуда в дурку и увезут. Всю остальную группу под названием «Хи-хи» не тронут, а меня увезут, это точно, да известно, кто именно санитаров направит».

Так прошла неделя и ещё один день. Наступила среда – день очередной репетиции. У Макса весь день дела, что называется – валились из рук. Но вечер неизбежно наступил, и группа собралась репетировать. Романыч отсутствовал – дела домашние, задание, написанное на нотном листе, передал через Пипа. Записал по пунктам:

«А – вальс ещё раз пять прогнать,

Б – всю программу разок пройти,

В – если время останется – порепетировать что-нибудь новое.

Г – как закончите – аккуратно сверните кабеля, инструменты под ключ,

Д – уходя, зайдите к дяде Васе-сторожу, пусть закроет кабинет и вход в школу. Если неподъёмно пьян, пусть это всё сделает его супруга-уборщица, она много не пьёт».

Цели были ясны – настроились, отыграли вальс. Вещь была немудрёная, сразу получилось хорошо. Сыграли пару номеров Криденс, что-то из Слэйд, прогнали полностью «Путешественника». Времени оставалось достаточно – почти час. Покурить решили, не уходя из кабинета – открыли окно. Во время перекура Макс и решил ещё раз подбросить свою цель:

– Ну что, давайте квадрат попробуем?

Пип ухватился с энтузиазмом:

– Ход сейчас на басу покажешь?

– Не проблема вообще. Конечно.

Макс тут же ухватил Ленинградку, на верхних струнах показал ему, что играть, и объяснил:

– Пип, это всё условно. Начинаем с соль мажора, в этом аккорде и ход. А ты можешь что-то своё придумать, но главное – всю фразу выдержать в одном блоке одинаково, потом после завершения можно другой рисунок начать, но опять чтобы один и тот же ход в блоке был, и по ритму подходило. Вам с солистом можно волю брать, а вот нам с Серёгой сильно не разбежаться – тут на ритм-группе всё держится.

Когда сели с инструментами, опять завёлся Вова:

– Ну а мне что играть? Я ничего толком не понял.

Максу и тут пришлось выступить аранжировщиком:

– Смотри, я вот тут расписал – попробуй в рамках аккорда что-то вроде гаммы, только в сторону от тональности не уходи, ну и поживее, повеселее. Ну что, рванём?

Стали пробовать. Макс отыграл двенадцать тактов, Пип немного вошёл в схему, стал играть чётче в долях, постепенно видоизменяя рисунок. Сергей просто стучал в такт, отбивая медь строго по правилам. Хуже всего дела обстояли у Константинова. Он никак не мог понять, что нужно делать, и не попадал в доли, подбирая гамму аккорда на ходу, отчего звучание было дёрганым и неровным. Когда остановились на короткий передых, Макс подошёл к нему, и посоветовал:

– Вова, попробуй в доле один раз брать весь аккорд и держать звук до начала другого, может не надо сразу в импровизацию уходить?

Тот слегка «дёрнулся»:

– Аккорды сам бери. Сейчас я соображу, что к чему, и гаммы вспомню толком. Вы идите курить, а я тут пощиплю один.

Хоть и было не совсем понятно – что и как играть, всем участникам стало интересно, получавшаяся музыкальная конструкция чем-то привлекала внимание, и самое главное – не требовала соблюдать никаких рамок, кроме схемы блока. На перекуре Пип был в полном восторге из-за такого начала репетиции, Серёга держал статус, больше молчал, но было понятно, что ему тоже понравилось разыгрывать этот пресловутый «квадрат». Поднявшись в класс, все не сговариваясь, взяли в руки инструменты и продолжили.

Постепенно что-то стало получаться – ровнее заиграл соло-гитарист, бас зазвучал накатом – катился гулкой пустой бочкой по ровной дороге, чётко попадая через равные промежутки на обросшие мхом валуны. Ритм Серёгиной установки держал всё вместе, не позволяя звукам рассыпаться по углам. Играя, музыканты расслабились и почувствовали себя совершенно уверенно внутри созданного пространства, начиная ощущать постепенный подъём настроения.

Со стороны особенно ярко были заметны внешние проявления – лица посветлели, наполнились покоем и отрешенностью. Было видно, что никто из участников не сосредоточен на деталях исполнения, а просто пребывает в «общей лодке», которая плывёт сама по себе, и надо только держаться за борта, чтоб не выпасть.

Будь в этот момент на репетиции опытный психолог, он сказал бы, что «внешний осмотр пациентов показывает все признаки наступления экстатического состояния, главное – настрой, человек сам должен хотеть впасть в экстаз, он просто любит то, что приносит ему удовольствие».

А из участников группы все по-настоящему обожали музыку. Ощущая резкий подъем чувств, эмоций, предвкушая достижение максимального накала, юные музыканты сами спровоцировали получение экстаза. Такое состояние сродни наркотическому опьянению – частичная невменяемость, потеря связи с реальностью и глубокое чувство удовлетворения.

Так проиграли почти двадцать минут, и остановились, когда услышали чей-то громкий возглас:

– Вот это круто! Чего это вы такое играете?

Голос раздался как раз в момент перехода к новому блоку. От неожиданности все остановились и молчали. В пространстве повисла мёртвая тишина. Все музыканты оказались втянутыми в музыку, и совсем отключились от реальности. Исполнение отгородило всё их внимание от внешнего мира, и громкий вопрос слушателя резко вернул в музыкальный класс всех, недавно пребывавших на сверкающих вершинах.

Спрашивающий был выходцем из близлежащего к ДК частного сектора, называемого «Спичка» – Коля Калинкин. В вечернее время он частенько приходил пообщаться с ровесниками, которые конечно, все учились в местной школе. Скорее всего, в этот день общаться на улице было не с кем, а входная дверь в школу по причине перманентной расслабленности сторожа дяди Васи была не заперта, поэтому Николай и забрёл сюда на всякий случай – вдруг кто встретится.

Зайдя в фойе на первом этаже, он конечно же, услышал «шаманские бубны» из кабинета музыки, поднялся на второй этаж, и замер от неожиданности, как он после рассказывал – поначалу была мысль, что на магнитофоне громко играет запись «Цеппелинов». (Хотя парень и Битлз от Слэйд никогда бы не отличил, просто слово «Цеппелины» звучало хорошо).

Простояв за дверью минут пятнадцать, он не выдержал, и зашёл в кабинет. Увидав совсем не магнитофон, Валентин и заорал что в голову пришло. Пип что-то вяло пробормотал в ответ, Серёга буркнул: «Цепелин не Цепелин, а домой надо идти – хватит на сегодня».

На этом репетиция была закончена. Быстро убрав всё на свои места, утомившиеся музыканты пошли по домам. На улице заметно стемнело. Макс, Серёга и Пип шли вместе – дома первых двух были рядом, а Пип жил немного дальше, в пяти минутах ходьбы. Шли молча. Чувствовалась страшная усталость. Первым отделился ударник:

– Ну всё, пока.

– Давай Серёж, до завтра.

*****

Уже подходя к своему подъезду, у Макса в мыслях резануло: «Седой! Мы же с ним сейчас встречаемся!»

В этот момент Пип помахал ему рукой, и двинулся дальше.

Подросток стоял около своего дома, и лихорадочно соображал: «Ну что – идти к двадцать пятому? Хорошо, выйду из квартала, гляну назад – есть вообще кто там, или нету».

С этой мыслью Макс заторопился к проходу между домами, и вышел на тротуар. Улица просматривалась до перекрёстка – фонари горели и освещение позволяло всё рассмотреть. Никого не было видно. Подумал: «Дойти, чтобы точно убедиться?».

Стоя неподвижно, он неожиданно для себя осознал – стоит сделать только один шаг по направлению вперёд, и всё – обратного пути не будет. Он подойдёт к перекрёстку, Седой, конечно, будет там, они опять зайдут в тот дворик, и совершат обмен.

И он, Макс, так и не будет знать – что именно этот человек заберёт у него навсегда, даже если ответная плата будет очень высока. Вся проблема была в том, что он так до сих пор и не решил, надо ему в жизни или нет совершенное владение гитарой и способность виртуозно исполнять блюз. Что-то постоянно путалось в голове, мешая сосредоточиться именно на обдумывании вопросов будущего. Макс стоял, внимательно всматриваясь вперёд.

В этот же самый момент Седой терпеливо ждал возле фонарного столба на перекрёстке, и рассматривал остановившегося на тротуаре Макса. То, что мальчик возможно, не придёт на решающую встречу, было допустимо. На этот случай он уже сделал необходимые приготовления – Макс уже на следующий день полностью забудет всё произошедшее, и продолжит своё бесцветное существование в среде ему подобных, хотя мог бы коротко, но ярко прожить свой остаток бытия.

«Не пойду, не нравится мне всё это», – с этой мыслью мальчик повернулся, и решительно зашагал домой. За его спиной беззвучно вспыхнула алым огнём овальная субстанция чёрного цвета, и облако белёсого тумана медленно поднялось вверх.

*****

Дальнейшая череда событий была интересна только изменениями названия дней в календаре и их нумерацией. День шёл за днём, неделя за неделей. Не происходило ничего интересного. Репетиции, школьные вечера, снова репетиции. Домашние занятия на гитаре почему-то перестали представлять интерес, и Макс брал её в руки только для развлечения, когда под рукой не было книги, что можно было почитать. Так завершился учебный год.

На летних каникулах приехал из Новосибирска старший брат – студент НЭТИ. Как обычно, Саня привёз несколько штук магнитофонных плёнок со свежими записями. Брат выступал в тот период как настоящий подвижник рок-культуры в ДК. Всё, что представляло интерес из музыкальных новинок, он сразу копировал у дилеров в Новосибирске, и привозил к ознакомлению и изучению местным меломанам.

Старая проблема оставалась актуальной – у самого Макса до сих пор не было своего магнитофона, поэтому привезённое приходилось прослушивать где-нибудь, у кого-нибудь. Но это было не трудно сделать, да и все, у кого он появлялся с плёнками, безумно радовались такому гостю.

По непонятной причине ему стало совсем не интересно подбирать на гитаре новые вещи, которые звучали на привезённых братом записях, да и школьные выступления в прошедшем году были почти в тягость.

Новый учебный год ничем не отличался от предыдущего. Всё было так же и там же. Участие в школьном ансамбле от радостного открытия перешло в рутинное занятие. Репетиции проходили теперь только по четвергам. Как-то раз Пип принёс свой переносной «Дельфин». Пробовали сделать запись того, что исполняли. И получилась отвратительная, глухо бубнящая мешанина, в которой просто ничего не было понятно. После этого музыканты сами признавались, что напрасно провели такой эксперимент – после этой записи энтузиазма ещё больше убавилось.

На вечерах пару раз сыграли квадрат. Публика приняла эти самодельные опусы хорошо. Но на вечерах и всё остальное принималось благожелательно. К большому удивлению участников группы, однажды на школьном вечере, будучи слегка под-шафе, они сымпровизировали мелодию «Наш паровоз – вперёд лети, в коммуне остановка», что вызвало просто дикий, безумный восторг у присутствующих. Зрители обступили остановившуюся группу и долго аплодировали. Макс не мог понять – отчего? Разве хитовые, известные во всём мире и проверенные годами популярные вещи, которые они исполняли, не настолько интересны?

Так прошел последний учебный год – несколько вечеров, и репетиции один раз в неделю. На выпускной школьные шефы предоставили музыкантов из ДК. Самая лучшая группа города – коллектив Виктора Герасимова. А Макс испытывал огромное облегчение, что не нужно находиться по ту сторону зала, и держать в руках гитару. И даже на предложение отыграть одну-две вещи «на прощание», на аппаратуре Герасимова он ответил категорическим отказом. По Серёге не особо было понятно, хочет он этого короткого выступления или нет, а вот Пип с Володей Константиновым были совсем не против такого джема. Пип весь вечер до позднего времени крутился неподалёку, хотя это был совсем не его выпуск, и мелькал до тех пор, пока его не спровадили домой Николай Петрович с Эрой.

Дальше Максу предстояло сдать вступительные экзамены в местный пединститут, и получить пару предложений об участии в группе. Одно из них было от старых друзей – Романыч обосновался в вечернее время развлекать местных швей, найдя приработок на городской пошивочной фабрике – Доме Моды. В свой новый коллектив он пригласил Пипа и Володю Константинова. Пип теперь держал в руках новенькую, чешскую бас-гитару «Иолана Бассо-9». Поначалу он почти хрюкал от удовольствия – она была несравненно легче, чем школьная Тоника и имела заметно более узкий гриф. Как-то раз Макс был приглашён к ним на репетицию – «поболтать, развеяться». В этот момент Романыч и подошёл с разговором:

– Макс, подходи на репетиции, будешь на джазовой Музиме ритм играть, а Володе я Этерну люксовую на днях принесу – чёрный глянец, отделка хром, два рога. Будете тут красавцами выступать. Мало у кого в городе такие инструменты есть.

Не отвечая, Макс задал встречный вопрос:

– Романыч, а какие вечера тут играть надо?

– Вечеров будет много: и Осень наступила, и Новый Год прийдёт, и восьмое марта с двадцать третьим февраля. Думаю и день рождения директора надо будет озвучивать. Может даже и свадьбы какие – столовая фабричная рядом. А вообще, у меня идея есть – по деревням ездить лабать. На всяких разных праздниках. Связи у местных снабженцев по всему району есть. Ну, так подойдёшь? В следующий вторник к пяти давай – попробуем?

– Хорошо, Романыч, понял. Задумаюсь.

Но так никуда и собрался. Желание не возникало совершенно. А Пип и Константинов продолжили играть у Романыча. Причём младший Ермилов успевал ещё и в школьном оркестре.

Максу же занятие это стало совсем не интересно. И он сам себе не мог этого объяснить. Перспективы чесать по деревням и репетировать в огромном холодном зале Дома Мод совершенно не привлекали его.

В свободное время Макс с братом носились по городу – отыскивали новые диски и магнитофонные записи. Брат вернулся из Новосибирска – учёба там не задалась – пагубное пристрастие начинало пожирать его разум. Саня привёз с собой целый чемодан плёнок. А вечная проблема продолжала существовать – магнитофона до сих пор не было! И это была самая настоящая трагедия, полное отсутствие смысла в обладании большим количеством хороших записей и не иметь возможности их слушать! Решение пришло неожиданно – Саня скалымил на копке ямы для отхожего места, и необходимая сумма для приобретения «Кометы-209» была найдена. Это был первый собственный магнитофон! В дальнейшем приходило и уходило много другой и разной аппаратуры – хорошей и не очень, фирменной и отечественной, но эта Комета запомнилась на всю жизнь. И когда звучали те плёнки с обычными моно-записями – Макс был счастлив.

Следующее предложение на участие в группе поступило из деканата в институте, в первые дни учёбы – в репетиционной комнате ВУЗа впустую простаивала аппаратура. Когда он со знакомыми сокурсниками пошёл рассматривать что там есть, и они принялись перебирать институтскую «кучу добра», Макса по-настоящему, физически затошнило. Буркнув: «Не, я побежал», – он выскочил на улицу, и несколько минут делал глубокий вдох-выдох, прежде чем организм успокоился.

Аппаратура предоставлялась вполне приличная, и даже комплект ударной установки полный, стойки микрофонные в наличии, кабеля – бухтами. Но странное дело – ему стало тошно, и по какой-то причине испортилось настроение. Было неприятно даже разглядывать эти «сокровища». Он ушёл оттуда, и никогда больше даже не интересовался – что там происходит с местной группой.

Больше того – брат, вернувшись домой, привёз свою акустическую гитару – Музима, которую ему подарили родители по поводу окончания школы. Гитара просто превосходная, очень удобная в руках. Этот инструмент пользовался заслуженной популярностью во всей Европе, на ней играли многие эстрадные звёзды. Стоимость её по тем временам была довольно приличной – на небольшую месячную зарплату тянула спокойно.

Но Максу она оказалась не нужна. Совсем не возникало желания взять в руки, пощипать струны и тронуть аккорды. И самое странное – у молодого человека и в мыслях не возникало какого-либо объяснения этому факту, хотя по натуре своей он был ярый перфекционист – постоянно искал аналогии и причины происходящего вокруг, никогда не оставлял недоделок. Изо всех занятий музыкой ему нравилось теперь лишь прослушивание записей.

*****

Время шло. Потом начало бежать, затем – лететь, и наконец – просто мелькать. События, происходившие вокруг – не так давно казавшиеся невозможными, и совершенно непредставимыми – происходили наяву и становились реальностью. Макс, так же, как и все вокруг него, неожиданно оказался в совершенно другом государстве, с иными, непривычными смыслами бытия и действий. Ему пришлось сменить множество профессий, родов деятельности, освоить новые знания и понять смысл выражения «не думай, а просто делай шаг вперёд». В этой безумной круговерти, когда иной раз требовалось просто выжить, ему довелось столкнуться «с кругами на воде», когда прошлое громко напоминает о себе снова и снова. В этой новой жизни произошло два случая, когда ярко проявилась музыкальная составляющая жизни.

Однажды, в силу множества совпавших обстоятельств, Макс оказался с деловым партнёром в длительной поездке по двум столицам, целью которой было – закупить большое количество музыкальных инструментов, аппаратного сопровождения для них, и соответственно – множество комплектующих.

Оказавшись впервые в своей взрослой и сознательной жизни в огромном городе, он был ошарашен его ритмом и новизной происходящего вокруг. Макс напрямую, лицом к лицу встретился с отечественными рок-звёздами того периода, видел, как они проводят репетиции и исполняют музыку, как готовится гигантская концертная площадка для их выступления. Это были существа из совершенно другого мира, с иным, незнакомым ему мышлением и опытом: Стас Намин, Борис Гребенщиков и его «Аквариум», Гарик Сукачёв, группа «Парк Горького», Олег Гаркуша и достаточно много музыкантов из ленинградского рок-клуба. А также звукооператор клуба Валера – очень интересный, и интеллигентный до самых пяток человек, который был полон историй о местных музыкантах, об их талантах и недостатках.

После Питера, в Москве, в чайной Зелёного Театра состоялось незабываемое чаепитие-беседа со столичным «теневиком» – дилером торговли аппаратурой для концертных выступлений. За два часа общения он рассказал и объяснил множество деталей о работе звёзд эстрады любого стиля, их становлении как профессионалов, и тонкостях звукозаписи в студиях. И очень, очень много этот парень поведал о музыкальных инструментах, попадающих в руки музыкантов. Выводы, которые он стремился подать своим собеседникам, сводились к одному – здесь центр, и всё более-менее значимое и интересное происходит только тут. А там, на периферии жизни, откуда вы приехали, всё будет происходить в движение только в результате волн, расходящихся отсюда: «Ну, как на поверхности болота от брошенного камня, вы же понимаете?».

Вспоминая и обдумывая впоследствии полученные в этой поездке впечатления, Макс окончательно утвердился в правильности ранее принятого им решения о прекращении своей деятельности в качестве музыканта. В родном городе эта жизнь могла идти по разным дорожкам и тропинкам, их было много, но – любая приводила в тупик. На определённом этапе в этом убеждался каждый участник той весёлой колонны, и как правило, рано или поздно все прекращали свои занятия музыкой. Заканчивали все по-разному, но заканчивали все.

В эту поездку было приобретено столько разной аппаратуры и инструментов, что при их отправке не хватило пятитонного контейнера, и часть купленного пришлось отправлять в багажном вагоне, в составе-сцепке дальнего следования. Приобретённое оборудование позволяло спокойно обеспечить потребности доброй половины музыкантов родного города, и нескольких деревень прилегающего сельхоз-района. Оглядывая ситуацию со стороны, можно было утвердительно сказать, что Макс вновь оказался в «мейнстриме» музыкальной индустрии города.

Завязалось множество знакомств среди городских музыкантов, поступал просто шквал информации о местных талантах и неудачниках, на слуху появились городские легенды об атмосфере и событиях, происходящих сейчас в среде местных трубадуров. Он незаметно для себя оказался в знакомой компании людей, занимающихся музыкальной и около неё деятельностью.

Постоянно приходили новые люди, приносили свои инструменты, пробовали их звучание на разной аппаратуре. Словарный запас Макса обогатился не известной ему ранее терминологией на понятную тематику. Всё это даже начинало нравиться. Но как часто бывает в жизни, одним прекрасным днём всё резко изменилось, буквально перевернувшись с ног на голову – концепция деятельности предприятия стала иной. Тому было много причин, а главной была та, что локомотив предыдущей идеи, неуёмный её генератор, партнёр Макса по той знаковой поездке в столицы, был вынужден уйти от них в свободное, творческое плавание по фарватеру под названием «бизнес и жизнь». С музыкой опять было покончено.

Ещё одна история случилась спустя почти десять лет – в то время Макс в компании с братом и его приятелем Сергеем Карповым пытались освоить штучное производство ламповых усилителей и акустических систем по частным заказам от состоятельных меломанов. Всё шло нормально – были заказчики, в наличии – достаточное количество нестандартных для таких изделий комплектующих. Постоянно присутствовали консультанты по всем возникающим проблемам, и конечно же, проводилось много тестовых проверок.

Сформировался даже клуб по интересам – приходили как любители музыки, так и городские музыканты, и само собой – специалисты по настройке звуковой аппаратуры. В мастерской шли бесконечные обсуждения достоинств или недостатков разных типов звуковых ламп, методов настройки звука «вглухую» по электроизмерительной аппаратуре, шумно обсуждалась разница в звуке между картонными подвесами динамиков в сравнении с резиновыми, а знакомые музыканты приносили свои инструменты для проверки. Некоторые из них с большим трудом притаскивали личные комбоусилители – чтоб сравнить качество звука. Всё шло нормально до момента оплаты первого заказа, после чего произошла катастрофа – основной состав творческого коллектива ушёл в длительный запой. И ему вновь пришлось начинать отстраивать движение по муторной дороге розыска денег.

Прошло более десяти лет. За это время у Макса произошло ужасающее изменение восприятия окружающего мира – у него совсем пропал интерес к прослушиванию музыки. Пропал напрочь! И это он также никак не мог себе объяснить. Стало просто невозможно сосредоточиться в музыкальном магазине, чтобы выбрать интересующую его запись – а ведь теперь на полках было настоящее изобилие чего угодно, и в свободном доступе. Но выбирать совсем не было желания.

*****

А маховик жизни вращался всё с большей и большей скоростью. В возрасте без одного месяца пятидесяти лет Макс умер. Всё, что было прожито и выстрадано, нажито и пережито – сложилось в один хлопок и исчезло.

Смерть наступила на операционном столе – не повезло с хирургом-кардиологом и анестезиологом. А проводимая операция казалась не самой сложной – установка одного стента в коронарный сосуд. Зато после смерти повезло с другими докторами – реаниматологом, просто хирургом и внимательными сёстрами милосердия. По рассказам очевидцев, смертей у Макса, вообще-то было две – сперва порвалась подключичная артерия, в результате кровь его вся вытекла внутрь организма, а после того, как через полчаса пребывания «там» его оживили, ночью случился обширный инфаркт, и левый желудочек полностью лопнул. Так смерть пришла во второй раз. Вот тут-то и начались приключения уже у всей больницы, с последующей оглаской.

Обслуживающий медицинский персонал в дальнейшем придерживался только одной версии – что один «некто» с «той стороны» хотел, чтобы этот дядя помер, а другой «кто-то», и то же с «той стороны», наоборот, очень сильно не желал его смерти, и так как был сильнее первого – помог вернуться. В кардиоцентре эта история была достаточно долго номером один в пересудах – ничего похожего в этих стенах ещё не происходило, хотя бывало всякое, и очень много.

Когда через несколько дней сознание вернулось, и Максу удалось разлепить веки, вокруг него до ночи не умолкал щебет медсестёр с предложениями облегчить страдания, если они есть, но ему хотелось только немножко любых конфет и воды, что и было в одно мгновение доставлено к носу. Ночью появилось настойчивое желание встать и походить ногами. Дежурные сёстры не были против, а даже наоборот, весело удивились – «Надо же, живой! Конечно походи, далеко только не убегай». Потихоньку соскоблившись с высокой каталки, и накинув на плечи простыню, Макс, шаркая тапками, потихоньку потопал к окну.

Через пару дней его перевели на второй этаж в отдельную палату, показали кнопку срочного вызова, велели не бегать и не прыгать, и оставили одного. Сил было ровно столько, что их хватало только на то, чтобы лежать. Это для Макса было удивительно и необычно – всегда, всю жизнь ему нужно было без остановки двигаться – туда, сюда, тут разговаривать, там что-то забирать и нести, и так весь день. А сейчас он мог только присесть и взять в руки книгу. Минут через десять рука опускалась вниз, книжка выпадала из пальцев и внутри всё отключалось. Затем он приходил в себя, ложился нормально на спину и снова засыпал. Мыслей не было совсем.

Через неделю появилась возможность делать прогулки по коридору. Сразу за дверью палаты, повернув влево по коридору, можно было потихоньку дотопать до большого светлого холла, окна в котором были во всю стену - от потолка до пола. Через пыльную муть стекла хорошо просматривалась городская улица и люди, которые куда-то шли и ехали в машинах. И ещё там стояло кресло. Огромным счастьем для него было, если оно стояло свободным. Когда в кресле кто-то сидел, Макс обречённо поворачивался и медленно шёл назад – ложиться спать.

В один из таких вечеров, когда он тихо сидел на краю больничной койки, ему совершенно неожиданно, вспомнилось всё сразу – желание поправить здоровье, поездка в кардиоцентр, операционная, дикая боль во время самой операции, полный провал в сознании, затем рассказ медсестёр после пробуждения и, наконец, осознание самой своей смерти. Это воспоминание жутким грузом обрушилось на него сверху, сломало в пояснице, и Макс упал на пол, ударившись головой. Когда очнулся, лицо было мокрым, и тут ему стало очень и очень жалко этого измученного жизнью человека.

Чувство неожиданно придало сил, он лёг на кровать поудобнее и принялся ворошить в голове те обрывки воспоминаний, какие нашлись, или уже были там, некоторые из них совсем маленькие в размерах, другие – довольно цельные и в нескольких эпизодах. Он начал склеивать и соединять эти кусочки один к другому, пытаясь восстановить всю картину произошедшего, в логической последовательности произошедших событий. Когда с общим повествованием было закончено, начали появляться сперва мутной картинкой, а затем всё более уверенно и чётко – воспоминания о тех фактах, которые произошли, пока его «переносило» из одного состояния в другое.

К нему приходил Седой. Он не сказал ни одного слова, лишь находился рядом и молча смотрел прямо в глаза. Появился он сразу, как только Макс оказался в той серой и мутной пелене, которая окутала всё пространство вокруг после медленного падения в бездонный и безграничный гигантский водоём смерти. Слова и не нужны были ему для того, чтобы осознать окончание всего. Понимание приходило всё чётче по мере затухания освещения вокруг до полной темноты, и в один момент оно стало ничем.

Когда Макс очнулся в реанимации, возле него появлялись и уходили разные люди. И много. Все были в медицинских шапочках, масках и светло-зелёных халатах, либо костюмах. Впоследствии, пока он находился на восстановлении и бесцельно бродил по коридорам и этажам центра, почти все встречные, кто был в медицинской униформе, приветливо здоровались с ним. Он вежливо здоровался в ответ, но не узнавал никого. Не узнавал по причине того, что все окружающие были в масках и одинаковой одежде.

И вот однажды, к нему с осмотром явился человек, который выглядел как все остальные, держал в руках папку документов, очевидно выписок и результатов с анализами, представился, глухо пробурчав что-то совершенно неразборчиво, стал задавать стандартные вопросы, и что-то отмечать в своих документах. Макс слушал его, что называется – вполуха, отвечая изредка. И в какой-то момент до него дошло, что незнакомец этот обращается к нему с просьбой, и довольно настойчиво, снова и снова повторяя одно и то же:

– Ну что, пришёл в себя?

Состояние полубреда из-за перенесённого недавно наркоза не позволяло адекватно оценить окружающее, и полуживому человеку только удалось выдавить:

– Что?

Доктор поднял руку, и вытянул из-под медицинской шапочки прядь белоснежных волос:

– Это я. Успокойся, самое страшное позади, можешь взглянуть.

Макс скосил глаза в сторону голоса – это был Седой. Его пронзительный взгляд проникал прямо в сознание, ошибиться было невозможно.

Едва слышным голосом воскресшему из мёртвых удалось произнести несколько слов:

– Ну, узнал. Чего теперь хочешь?

– Я с хорошими вестями для тебя, не переживай.

Макс, шевеля одними губами, почти выдохнул:

– Пошёл ты…

– Уйду, конечно. Я и зашёл попрощаться. Всю твою жизнь рядом мотаюсь, ты мне сам давно уже надоел. Теперь живи как хочешь, мешать не буду. Можешь даже музыку опять слушать. Получишь удовольствие, обещаю.

– Без тебя разберусь.

– Я об этом и говорю – разберёшься, раз меня рядом не будет. И инструмент заведи, можешь теперь начать играть. Великим гитаристом всё равно уже не станешь, да и от группы твоей ничего не осталось. Я их всех туда проводил. Проклятие обязывало.

– О чём ты?

­– А ты сам догадайся.

– Не понимаю.

– Ах, ну да – морфин ещё не выветрился. Тогда напомню – Романыча рак прибрал, Толик в пьяной драке погиб, Пип в ДТП, Константинов от инфаркта не уберёгся, ну а Серёгу диабет с пневмонией доконали. А ведь совсем не дряхлые все были. Скажу ещё кое-что заранее, чтоб ты потом сильно не расстраивался – скоро вообще все твои близкие в места иные отъедут. Вот и будешь струны щипать по вечерам, да музыку слушать. Чего тебе ещё делать?

– Придумаю, не твоя забота.

– Могу идею подкинуть – займись сочинительством. Гарантирую, дольше проживёшь.

И тут Макс вспомнил всё – репетиции, вечера, шутки Романыча. Чувство полной, абсолютной потери, и понимание невозможности возвращения в тот, идеальный мир, заполнило сознание океаном печальных и грустных звуков оборванных мелодий… И он потерял сознание. Раздался прерывистый «бип-бип» сигнализации, в палату вбежала встревоженная сестра:

– Что тут? Так, давление прыгнуло. Выйдите, пожалуйста.

– Ну что ж, доживай, – с этими словами врач поднялся и вышел из реанимационной.

КОНЕЦ

Макс В. Бийск, 10 февраля 2021 – 29 апреля 2021 – 23 августа 2023