Con anima

Глава 1

Над городом туман. Томится, густеет, киснет, жадно льнёт к тёмным окнам базилики.

В храме сумрачно и холодно. Из глубоких ниш хмуро смотрят скульптурные лики святых. Горнее место освещает лампада.

Эстебиус проходит между колоннами центрального нефа к алтарной преграде и опускается на колени перед распятием.

Хвалите Господа со звуком трубным,

Хвалите на струнах и органе…

Сто пятидесятый псалом он читал и в ту ночь, когда умирала жена…

Он хорошо помнит мгновение, когда стихла задумчиво-минорная терция её жизненного звука, разрушенная диссонансом мертворождённого дитя.

Эстебиус прижимается ухом к груди покойной, но больше ничего не слышит:

– Я потерял её звук!

Складывая инструменты в футляр, лекарь вздыхает:

– Каждая жизнь есть такт в симфонии жизни, это правда…

– Не то, – перебивает Эстебиус. – Правда в том, что звук может убить!

– Некоторые неслышимые звуки способны, – соглашается лекарь. – Но какое отношение это имеет к смерти твоей жены?

В последние недели Эстебиус как никогда был близок к месту, где обитают высшие силы. Всё стало проявляться так ясно: в бешеном рёве ветра с залива, плавном скольжении воды в ручье, рокоте вставшего на дыбы булыжника мостовой…

После погребения он с упорством умалишённого продолжал занятия нумерологией и гематрией. Перед ним открывалась тайна за тайной: странные соотношения между частотой дыхания и ритмом биения сердца, между звуком и числом. Через период глубоких исканий и сомнений его внутренний слух настолько обострился, что ему удалось выйти за пределы слышимого, к божественному монохорду. Мир зазвучал, как одна большая струна, натянутая между Небом и Землей. Чистый Звук стал его Богом.

Продолжая стоять на коленях, Эстебиус смотрит на переплёт, втиснутый между «Основами музыки» Боэция и «Ars nova» Филиппа де Витри.

Как говорил его старый учитель, Мастер из Фрайберга:

– Вселенная – это орган.

О, этот орган Эстебиус знает, как собственную душу: от миниатюрной трубочки, рождающей звук на верхней границе музыкального диапазона, до большой деревянной, вытянувшейся на девять метров, дающей самый низкий звук, шестнадцать колебаний в секунду и ни одним колебанием меньше. Господь ограничил музыкальное пространство, и человек не в силах вырваться за его пределы. Но способ есть…

Эстебиус встаёт, придвигает лестницу, поднимается на две ступеньки, тянется к полке и извлекает потрёпанный переплёт. Спускается, на ходу перелистывая страницы. Склонившись к партитуре, записывает последние ноты. Да, теперь всё.

Он подходит к органному пульту, садится на скамью и кладёт руки на клавиатуру. Нажимает клавишу, всего одну, заставляя звучать сразу четырнадцать труб. Затем вытягивает рычаг и открывает заслонку, направляя воздух к трубам тихого тремолирующего регистра.

Да, вот так. Con anima…

Под его руками рождается могущественный хорал, извлечённый им из небытия, из великой пустоты. Время замедляет движение. Уверенность, что развязка близка, больше не покидает Эстебиуса. Можно ли сомневаться, что за ним вернутся!

Впервые они пришли на рассвете после похорон жены. Пришли и разбудили его небесными звуками: большая секста вверх – радостный крик приветствия, ряд восходящих звуков – призыв идти с ними. Простой набор нот, без переходов и выхода за гамму, но приводящий в восторг, граничащий с экстазом.

Не прерывая игры, Эстебиус обводит взглядом пространство церкви. Ах, как прекрасно ложатся в этих стенах слои музыки!

До-ре-ми-фа! Восходящий тетраход, символизирующий постижение воли Господней.

Соль-фа-соль-ля-соль! Эмблема чаши страдания.

Ля–до-диез–фа-диез–ми-диез–фа-диез! Аллегория предопределения.

И большой мажорный септаккорд – знак неминуемого свершения, последний, безупречный, – звучит под куполом главного нефа. В нём идеально сливаются контральто Земли, сопрано Венеры, бас Юпитера и фальцет Меркурия, поддержанные октавной квинтой солнечного интервала.

И вдруг, будто от резонанса срабатывает скрытый механизм, поворачивая коринфские колонны, и стены исчезают. Впереди мерцает – сперва алым и жёлтым, потом голубым светом – скопление новорожденного вещества. Звуковые волны и колебания света создают новые безукоризненные структуры. Можно рассмотреть всё вплоть до мельчайших деталей рельефа, расслышать бесчисленное множество вибраций.

Оказывается, смерти нет! Есть только пустота, из которой можно выбраться, заполнив пустоту деланием, созиданием, творением.

Партитура сияет. Строчки ночного стана выстраивают широкий мост прямо от кафедры, где находится Эстебиус, в царство гармонии.

Во вспышке белого пламени он выпадает из земного бытия, и летит навстречу музыке.

Утром туман отступает, прячась в провалах, разломах, трещинах. На фоне бледного неба мерцает крест базилики святой Екатерины. Изнутри доносятся звуки органа.

К двери подходит церковный сторож. Он удивлён. Наверное, ветер гудит? Тяжёлая дверь поддаётся со скрипом.

Обмакнув пальцы в чашу со святой водой, сторож осеняет себя крестным знамением:

– О, святая всемудрая Екатерина, к свету истины наставь нас!

Клавиатура органа открыта, рычаг поднят, в мехах ещё остаётся воздух…

Церковь пуста.