Cказка о кошмаре

Глава 1

Сказка о кошмаре

Холод. Метель обратила меня в раба, скованного по щиколоткам металлическими прутьями с цепными грузами. Снегопад проносился с таким остервенелым рвением, что превращался в подобие сплошной кружевной белоснежной ткани, сквозь которую едва виден был глухой, но яркий белый свет дня и замерший как на фотографии образ соснового леса. Прищурившись, я всматривался в белесый танец воплощенной холодной смерти, все сильнее проникающей мне под одежду к самому сердцу.

Меня ждут, меня там ждут. – Не слыша собственного голоса, уверял я себя. В голове всплывал расплывчатый образ спасительной надежды, что есть место, где я могу отогреться, место, где меня кто-то может ждать. Но надежда эта была подобна надежде самозабвенно идущему на смерть. Вокруг – ни души. Даже лес выглядел мертвым: недвижимые огромные, редкие сосны, не стонущие и не колышущиеся под порывами ветра, твердый и мелкий наст под ногами обманчиво намекал, что, быть может, это хоженая тропа, а может даже ты и вовсе в парке, самую малость отдаленном от домов, где жены согревают мужей чаем после рабочего дня.

Где-то в закоулке мозга, а чуть позже и внизу сердца отдавшись тревожным биением, возникло четкое понимание – здесь только пронизывающий холод и ты. Что может сломить волю человека с той же легкостью, как постепенно коченеющие конечности и леденеющее нутро? Бесконечность океана, а ты на лодке? А быть может горение заживо? Нет. Эти варианты оставляют место надежде или быструю смерть. Еще полчаса попыток и мне не останется ничего, кроме как лечь калачиком, пытаясь сохранить последние крупицы тепла и ждать, когда я застыну так навечно, став сугробом среди безразличного и монотонного пейзажа зимнего леса.

Страшно. Жутко закончить так. Образы в голове рисовали картину, где у меня должно быть будущее, где меня кто-то ждет.

И тут в глубокой внутренней тишине, особо глухо воспринимаемой картине мира из-за заложенных свистом ветра ушей, раздался голос. Эхом, со всех сторон сразу, издалека, близко, внутри головы, с вершин деревьев. Но этот голос…Оный был голосом, который ты боялся бы услышать, оказавшись там, в тот зимний, мертвецки белый день. Боялся? Нет, ужас надвигающейся смерти показался бы детской забавой или легким избавлением, в сравнении с тем чувством. Голос, что окружил меня, пронизал мою голову изнутри, это было экзистенциальное, глубинное, потаенное в самых темных уголках человеческой культуры и души, воплощенное, абсолютное зло, лишенное грамма сказочной карикатурности. Тембр твоих кошмаров, частоты страхов, ноты смертей твоих любимых, темп самых тяжелых травм, размерность холодной смерти.

- ТЫ-Ы. ТЫ УМРЕШЬ. СО МНОЙ.

Если этот набор звуков, громовых, гулких, можно было назвать голосом, в том понимании, в каком его всю историю трактовало человечество, то он принадлежал девушке, но…Девушке? В смысле живому существу, когда либо способному на кокетливую улыбку, любовь, заботы о своем близком? Нет, вы видимо решительное не понимаете. Отриньте всякое привычное объяснение вещам, описанию, отриньте все привычное, чтобы понять, что это было. Вы сидели когда-либо в гробовозке, везущей труп вашей сестры, дочери, любимой? Вы чувствовали эту отчаяную окончательность и бессильность чудес, абсолютное отсутствие Бога? Представили или, надеюсь все же нет, вспомнили? А теперь окунувшись с головой в эти страшнейшие чувства, представьте – мертвая, могильно холодная, без капли крови в лице, поворачивается к вам, открывает стеклянные глаза, а из мертвецкого чрева, с бледных губ срывается вопль, хрипящий крик смерти. Вот, какой это был голос.

Я ощутил ЕЁ присутствие сразу везде. Она давлела, несносимым грузом впирала в меня бесчисленное количество взглядов огромных глаз, не воплощенных в материальном мире, но отчетливо ощутимых, будто бы сила этого взгляда была физически обоснованной. Эти глаза были столь колоссальны, что собственная фигура виделась мне мелким существом напротив окровавленного взора лавкрафтоского хтонического Дагона. Она БЫЛА везде. Эхо ее голоса проникало или исходило из бьющегося в остервенении сердца. Даже не так. Сначала оно перестало биться. Мгновение ли, вечность ли, вся концепция времени шла к чертям. Субъективно – я попал в черную дыру своего страха. Страха? Аха-ха-ха-ха-ха-ха, как скуден человеческий язык, чтоб описать то чувство. Но лишь на вечность или мгновение, как сказал бы наблюдатель со стороны. ЕСЛИ БЫ ХОТЬ ОДНИН ЧЕЛОВЕК ЗДЕСЬ БЫЛ.

Ужас, охвативший меня сменился истеричным запалом последнего самурая или панка, если угодно.

-Умру?! Ну давай, хули мямлишь, убей меня!!! – Проорал я в безразличие моей будущей хвойной могилы. Но орал я не лесу, окружившему меня колесами и колесами пути, а ЕЙ. Я орал это своему кошмару. Прямо в невидимые, окружающие меня со всех сторон, глазницы.

Смех без эмоций был мне ответом. Опять же, смех ли? Это было…хтоническое, булькающее хрипение с молодым окрасом.

Ветер, что казалось, пронизывал косточки моего коченеющего тела, стал материей, что наделили одной единственной, нечеловеческой волей – убить меня. В этом не было ничего человеческого, ни малейшего подозрения на желание причинить боль или страдание. Только смерть. Лишенную чувств и вожделения желаний, леденящую, безликую смерть. Мое тело швыряло по снегу, влево, вправо, я стал щепкой на бушующих волнах. Все проходило так быстро, вот я держусь за ветку, вот лежу навзничь, вот меня катает на сугробах. «Как американские горки» - подумалось мне. Сама эта мысль вселила в меня некоторую силу для крупицы огня внутри – «А не похуй ли, я же все равно умру, продам себя подороже!»

Я стал смеяться в ответ нескончаемому эху – «УМИРАЙ».

Не помню, что было дальше, видимо рассудок не в силах был противостоять против того, что было самому человеческому естеству. Помню, что храбрился, бахвалился, кидал в молчаливый лес оскорбления. Помню ЕЁ силу, ее зло, ее голос. А среди всего это один единственный, отличимый визуальный образ хрупкой девушки в мешковатом черном балахоне. Это была ОНА? Жуткая же улыбка у этой девушки, не имеющей ничего общего с человеческой, теплой, любящей, страдающей и живой. Если это – ведьма, то я бы с удовольствием истерично рассмеялся в лицо романтикам и покланялся инквизиторам. На том свете.

Бег. Не чувствуя ног, я бежал километр за километром, ветер стих. Шаг за шагом, в темпе пораженного аритмией сердца. Я оказался среди домов. Село, безлюдное в зимний мороз, а может и вовсе брошенное, потому как, вспоминая образы, рваные тряпочки воспоминаний, разве видел там клубы дыма над трубами? Широкая, упирающаяся в тупик улица. Я остановился, жадно глотая леденящую влагу воздуха. «Заболею» - подумал я. Смешно, конечно, но если полчаса назад я и на прощальный поцелуй в лоб моему хладному телу не надеялся, то почему не обрадоваться возможностью слечь с ангиной в теплой кровати?

Из тупика раздался лай десятков голодных глоток. Приближающегося десятка оскаленных пастей. Это не было ЕЁ голосом, а потому на место ожидания веселой и патовой схватки с неотвратимой судьбой пришло банальное и острое человеческое желание жить. Ноги подкашивались, дышать приходилось через силу, я рванул откуда пришел, куда угодно, вдаль от стаи голодных псов.

Лай. Вой. Эхо разносит их по всем уголкам моего обезумевшего существа. «Сегодня не твой день» - как-то грустно говорит мне вечно сидящий во мне шут, впопад и невпопад шутящий над церковью, смертью и порнухой. Если бы он знал, что оголодавшая на морозе стая собак перестанет быть моим первостепенным ужасом, он быть может отказался от этой невеселой фразы. Я снова ощутил ЕЕ. Ни голоса, ни смеха, если только взбешенный, яростный порыв ветра, откинувший меня на метры ближе к дюжинам разинутых пастей, не был чем-то вроде ЕЕ притворно грустного выдоха. Мгновенная метель раскатисто одарила заброшенные хибары и улицы своим любовным хладным объятием. Кошмар вернулся, стоило мне лишь взглянуть на заботливо вскормленное младенческое тело надежды.

Это уже не было похоже на бег. Это было волевое стремление, подволакивая левую к правой, втыкая в снежный наст свой нож – извечный помощник – я перемещался против ветра. «Пхах, у дворняг, поди и ножа-то нет!» - мои мысли все в том же репертуаре пылали отвратительно позитивной глупостью, в то время как закоулки тихо вторили – «Смерть».

Метр за метром я продлевал на своей ладони «линию жизни». Никто в голове даже не пошутил про мой гороскоп на сегодня: «Овнам рекомендуется не выходить из комнаты, увеличенная вероятность случайной гибели от холода, рук ведьмы, или стаи голодных псов». Метр за метром. Метр за…

Женщина с коляской. Из последних сил рывком бросился к ней, но преодолев лишь метр из двух, что нас отделяли, лег навзничь. Я поднял глаза, хриплым голосом, из, казалось бы уже мертвецки бледных губ, сблевал мольбу:

-И-и-изззвени-те, про..шу, п-п-помоги мн-не, с-с-спасайтесь.

Тяну к ней руку. Рука упала перед коляской. Коляска прошла сквозь, не затронув ни единого нерва руки, ни ниточки куртки. Ребенок заплакал. Пустые, впалые, безглазые глазницы посреди девичьего лица матери смотрели на меня, а на губах ТА САМАЯ ЖУТКАЯ УЛЫБКА. На ней был черный балахон.

-А ТЕБЯ ЗДЕСЬ УЖЕ НЕТ

Перед глазами знакомый пейзаж, похудившийся дощатый забор и металлические зеленые ворота подле двухэтажного старого, добротно сколоченного кованными гвоздями дома из лиственницы. Все в снегу. Это мой родной дом.

Мне тепло, руки и ноги целы. Коснувшись лица и ущипнув для подтверждения немного мерзлую щеку, убедился – я жив. Быть может, мне все привиделось? Рассеяно, радостно, шагая невпопад ритму напеваемой песни, я шел домой. Домой! Там же меня кто-то же ждет!

Еще шажок и я заметил другую её. Девушка, что ждет перед воротами моего родного дома, сидя в снегу, уперев в нее белоснежную руку со знакомым кольцом, была моей любимой. Меня ждали. Меня ждал мой прекрасный, очаровательный вампир. «Мира!» - громыхнуло полным счастья сердцебиение. Светлые волосы, короной рассыпавшиеся по плечам пуховика, веснушчатое грустное лицо, в глазах глубокой лазури и серого неба читается тоска и радость.

-Я тебя ждала. Ты жив.

-Мира-а-а, боже, мне так много нужно тебе рассказать, но сначала дай свою руку, ты же ее обморозишь.

Рухнув рядом с ней, я заключил ее в объятья, согревая дыханием охладевшую ладошку. Спасение! Я нашел ее! Я отыскал ее! Я вернулся!

Мы шли к дому, я рассказывал историю, будто говорил о плохом сне. Остановившись на пороге, Мира посмотрела мне в глаза. Я не успел ухватить сознанием то, что заключалось в ее взгляде, а потом услышал шепот, нервной дрожью сорвавшийся с ее губ:

- Г-гер, ты тоже чувствуешь, что на нас кто-то смотрит?

За моей спиной зияла пара огромных пустых глаз. ОНА ПРИШЛА ЗА МНОЙ.

кто она?