Чудище лесное

Глава 1

Всё лето в нашей деревне ходили байки о чудовище. Якобы в водах местного озера Тылгын, что раскинулось меж двух поселков, завелась змееподобная тварь. Размером с корову. И жрёт, сволочь такая, не рыбу озёрную и не тину, а рыбаков покрупнее да случайных купальщиков. Гурман нашёлся, чтоб он косточкой подавился. Поначалу россказням старух и пьяных мужиков мало кто верил. На время оно даже забываться начало, пока однажды не пропал поселковый староста Кузьмич. Говорят, отправился августовским вторником на вечернюю зорьку, и поминай как звали. Я на тот момент по работе в город уехал, ничего не знал, а когда вернулся, Кузьмича уже искать перестали. Так и не нашли — ни слуху ни духу, ни косточки. Сгинул, бедолага. Жена его, тётка Зина, уже два месяца кряду волком выла, самогонку хлебала за двоих, все запасы в деревне истощила.

Собрали сельсовет обсудить ситуацию, как дальше жить и где мужикам рыбачить; взаправдашнее ли в Тылгыне чудовище. Говорят: «Ты, Ванька, у нас самый молодой, с техникой дружишь, ум у тебя пытливый. Вот тебе общественное поручение от щедрот сельской местности и сто рублей на водку. Бери-ка ты этот свой аппарат с огромной объективой и дуй на озеро — чудище стеречь. А заодно репортаж в свою газетёнку накарябаешь. Видал, сколько пользы? Не благодари». Репортаж и правда мог получиться, к тому же погода стояла хорошая. Приятно в последние тёплые деньки октября всё бросить и махнуть на озёрный берег — красоты поснимать. А в чудовищ я никогда не верил. Подозревал, что тут любители экзотических животных постарались — крокодильчика за ненадобностью из дому выперли, он в озеро попал, оклемался и подрос. Но жратвы по вкусу добыть не смог, ни бегемотов, ни антилоп в наших краях отродясь не водилось, вот и нашёл окаянный замену: что в воду попало — пропало.

Загрузил я в старенькую «ниву» палатку, харчи и рюкзак с оборудованием. Удочки брать не стал: рыболов из меня хреновый да и не любил я особо это нудное дело. Выехал ранним утром, через десять минут уже любовался красотами родного края.

Тылгын большой, широкий, но остановился я в узком месте, где обзор на противоположный берег получше. До воды рукой подать — тишь да гладь. Да тишина эта уж больно тревожная.

Водрузил я камеру на треногу, хлопнул кровососа на шее, стою, оглядываюсь в поисках кадра. Воздух свежий, дышит прохладой, пахнет прелыми листьями, от воды несёт тиной, из леса — боярышником. Лёгкий ветерок едва рябит воду. Над ней, словно пар над кастрюлей, призрачным облаком поднимается молочная дымка тумана. Вдали двое смельчаков на лодках. Сидят, притаившись, кто такие — не видать. Ближайший сутулится; четыре удочки лежат на корме тонкими прутьями, на чудище, видать, нацелился. Второй, чуть поодаль, словно копия первого. А за ними, на другом берегу, глубокий осенний лес: голые стволы высоких сосен, берёзы и осины, усыпанные янтарём — красота, хоть картину пиши. Да только художник из меня как чудище из вон той коряги, что выплыла из камыша. Или не коряга то вовсе?

Схватил я фотоаппарат вместе со штативом, скакнул ближе к берегу, чтобы разглядеть пловца через объектив. Приблизил сильно, аж увидел лодки, только мужиков в них вроде как и нет. Странно, ведь были недавно! И тут у меня под ногами как хрустнет! Потом снова и снова. Сердце в пятки ушло, я подпрыгнул, ноги заскользили по илу. Не удержался, хлопнулся в камыши, аж дыхание перехватило. Лежу себе в грязи, гляжу, а рядом в мокрых рваных тряпках косточки и череп человеческий, а на нём глубокие борозды, будто следы зубов или когтей. Чувствую, холодок пополз по спине. Лучше бы деревенские ружьё выдали, а не сто рублей. Кое-как поднялся я на ноги, отбежал подальше от скользкого края, проверил камеру — цела, слава богу. И вдруг у самой кромки берега как плюхнет! Словно булыжник бросили. Вода кругами разошлась, смотрю — часть туловища и хвост огромный из воды показались. Дыхание моё перехватило, ноги словно к месту приросли. Это ж какого размера тварь там плещется? С таким-то задом пасть, должно быть, с капот моей «нивы», корову на раз проглотит, а человеком в зубах поковыряет. Крокодил, не иначе.

Сердце заколотилось аж в висках. Бросить бы это дело к чёртовой матери и бежать. Но природное любопытство и жажда наживы останавливают. Да за такой фоторепортаж все газеты передерутся. Экая сенсация — крокодил в Тылгыне!

Уселся я на пригорочек поудобнее, чтобы в случае чего, успеть смотаться, нацелил цифровик на озеро, включил режим видео, и принялся ждать. Но всё стихло, как по закону подлости, только плеск мелочёвки да ветер остались. Пока ждал, не заметил, как задремал, даже русалку во сне увидел, как едем мы с ней на моей феррари по городу и фотографиями крокодилов разбрасываемся.

Проснулся от плеска. Распахнул глаза, вскочил — сердце стучит, будто в деревню сбегал. Это ж надо, на охоте на чудище заснуть. А если бы оно на сушу вышло и меня сожрало?

Вздрогнул я от этой мысли. И идея в голову пришла: чудовище — животное, притом плотоядное и голодное. А значит, на голые кости не ведётся, тут приманка нужна. Порылся я в припасах, нашёл хлеб, две сморщенные сардельки, невесть откуда взявшиеся, осторожно подкрался к костям, швырнул и быстро дунул обратно. Примерно через полчаса понял, что на туалетную бумагу, краситель и ароматизатор даже бездомные Барсики не ведутся, не то что настоящий дикий зверь. Нужны харчи посерьёзней.

Сел в машину, бросил оборудование как попало на заднее сиденье и рванул в деревню за мясом, ружьём, капканом и участковым.

Вернулся под вечер с недоощипанной курицей и пьяным сторожем Степанычем, который наотрез отказался отпускать без себя ружьё. А участковый не поехал, забоялся он. Но начальству в город доложил, те обещались к завтрему поспеть.

Чудище к встрече не готовилось и гостей не ждало. Сгустившийся туман скрыл рыбацкие лодки, но метров десять с берега ещё просматривалось. Степаныч не особо выгулу радовался, чушь какую-то порол и через пять минут задрых, прислонившись спиной к старой осине. Я пока настраивал камеру, то и дело расталкивал его, ибо виртуозный храп басовых тональностей мог распугать всех чудовищ в округе и заставить их в страхе жрать самих себя.

С третьей попытки выдрал я ружьё из скрюченных профдеформацией рук сторожа и направился с приманкой к воде. Гляжу, а сардельки-то пропали! Я обрадовался, что удачно прикормил тотемное животное «Lacoste», и водрузил на их место курицу. Жаль, капкана в деревне не нашлось. Впрочем, моё дело — фиксировать события, а не отлавливать участников. Этим пускай наряд ОМОНа занимается.

И вдруг вода у берега как забурлит! Душа моя в пятки рухнула и задрожала, как воробушек зимой без коровьей лепёхи. Забыв про ружьё, я метнулся к берегу, два шага пробежал, но вдруг зацепился ногой за корягу и грохнулся, смачно ругнувшись. Разворачиваюсь, а надо мной нависает голая баба. Вода с неё капает, тиной воняет, из мокрых волос жёлтые лютики торчат. Сама бледная, рожа страшная, глаза большущие, испуганные. «Чего, — говорю, — дура, купаться вздумала? Пьяная что ль? Не май месяц!» Она ртом беззвучно пошамкала, да как вскочит! Да как даст мне по роже рыбьим хвостом! Только его я не успел разглядеть, перед тем как отрубиться.

Очнулся оттого, что в меня тычут ружьём. Вокруг темнотища, хоть глаз выколи, а рядом стоит Степаныч с фонариком, бледный, как шампиньон, и трясётся. Видать, ту бабу страшную спугнул. «Ты не на того, Степаныч, ружьё наставил», — говорю. А он одно заладил: чудище да чудище. «Да видел я твоё чудище, баба голая, алкоголичка из соседней деревни». А он башкой мотает: «Стой! Не подходи». Я и стою, кто знает, что там ему спьяну привиделось. Но я-то не пил! И чётко помню, как та баба меня хвостом долбанула, до сих пор рыбий запах перед носом и вся одежда мокрая.

Степаныч попятился и скрылся в кустах. Удрал. Да и мне одному засиживаться в темноте не шибко охота стало. Схватил я технику, прыгнул в «Ниву», мотор завёл, фары включил. Позвал Степаныча на всякий случай, надо ж его до хаты доставить, но его и след простыл. Видать, пешком в деревню попёрся. Да и шут с ним. Главное доказательство я добыл, лишь бы батарея не села. Вот сейчас и поглядим.

Включил я камеру, выбрал запись, нажал перемотку, смотрю — а баба-то с рыбьим хвостом вместо ног! Я чуть технику из рук не выронил. Это ж надо, выскочила из воды, схватила меня за ногу, взмахнула плавниками, заехала по морде и в воду меня потянула. Сильная, зараза. На поверхности пузыри пошли, а потом я как выскочу из озера, и вместо того, чтобы драпать, как вцеплюсь зубами в курицу!

Подурнело мне. Глотнул нарзану из бутылки, отмотал запись обратно. Это что же получается? Развернул зеркало, поглядел на свои клыки — немного кривоваты, а в целом как у людей. Только пушинка куриная между зубов торчит. У меня от ужаса кишки свело. Люблю мясо с кровью, но не настолько!

Перемотал запись дальше, к моменту, где я по глупости задрых. Набрал побольше воздуха, смотрю. И там эта баба из воды выползает! Помогает себе руками, ног-то у неё нет. Игнорирует сардельки, и к камере, то есть ко мне. Постояла, ртом пошамкала, а я как сомнамбула встал и за ней попёрся! Да что же это?!

Она в воду, а я сначала сардельки сожрал, а потом следом нырнул. Тут мне окончательно поплохело, аж перед глазами всё поплыло. Как такое возможно? Я ведь обычный. Просто меня в лесу нашли и усыновили. Но за двадцать лет ничего странного я за собой не замечал. На луну не выл, кур соседских не драл. А тут прямо как сказился.

Бред какой-то. Просмотрел я записи ещё раз — всё стереть к чёртовой матери. Ничего не было. А Степаныч? Да алкаш он, кто ему поверит. Хотя перекинуться словечком с ним не помешает. Достал я из бардачка фонарик, вышел из машины, вернулся к озеру. Не тронула меня та баба тогда, так и сейчас не тронет. Подошёл к самой воде, сел на корточки. Жду. Она возьми да вынырни! Рыбину принесла, в руки мне суёт, рот открывает, будто шепчет что-то неслышное. Не такая уж страшная. Клыки маленькие, кривые как мои, зато когти на руках — Росомаха бы обзавидовался. А у меня холодок по спине побежал.

Прислушался я к её шёпоту — аж подскочил: «Сыно-ок». Прям, чувствую: флюиды, русалочьи материнским теплом отдают в глубине души. Так хорошо стало, что захотелось нырнуть за ней в озеро и там остаться. «Кто ж мой папаня-то?» — спрашиваю. Как вдруг что-то тяжёлое сдавило плечо и толкнуло меня в сторону. Я мордой в грязь, только и слышу — визг, громкий хлопок — выстрел! Вопли Степаныча: «Сдохни, тварь!» Русалка моя обмякла, вода вокруг неё покраснела, а этот варвар всё шмалит. У меня сердце защемило, словно часть души отняли. Я вскочил, выхватил ружьё, а Степаныч всё орёт: «Вот же оно, чудище! Не ты, а оно! Я убил чудище!»

На следующий день русалку никто не нашёл. Похоронил я чудище, всплакнул на могилке, цветочки положил — лютики, как в волосах у неё были. Особо не горевал, ведь знал всего полчаса, да и кто она мне по большому счёту? Мои батя и мать в деревне, хоть и не родили, зато вырастили, образование дали. Степанычу, естественно, народ не поверил. ОМОНа тоже не было. Но из города прибыл усталый следователь, чтобы в косточках разобраться, личность погибшего установить.

А я, подчистив ненужные кадры, в город махнул, радовать National Geographic снимками чудовища и богатеть.