Чтобы дьявол не услышал

Глава 1

Полная женщина, громко охая и вздыхая, ковыляла по тротуару утиной походкой, стараясь держаться в тени высокого бетонного забора. Часы на площади едва пробили десять утра, но воздух уже превратился в раскаленное, душное марево. Дойдя до перекрестка, она не решилась ступить к проезжей части, а замерла на самом краю прохладной тени, буравя взглядом светофор.

Наконец загорелся зеленый свет, и женщина сделала усталый шаг вперед, под палящие лучи. В этот момент из уличного шума вычленился до боли знакомый, резкий голос:

— Галя! Галя, постой! Подожди!

Женщина обернулась и увидела быстро приближающуюся Нинку из первого подъезда.

— Привет! — болезненно худая женщина в обвисшем застиранном платье и с облупившейся сумочкой на плече запыхавшись остановилась. Она согнулась пополам, упершись руками в колени. — Подожди... дай отдышаться.

Галя обреченно посмотрела на заморгавший светофор и отступила обратно в тень.

— А я в церковь иду, гляжу — ты не ты? — прокаркала Нина, последовав примеру знакомой и тоже прячась от палящего солнца. — Эх, водички бы... У тебя нет воды?

Галя отрицательно покачала головой.

— Хоть бы дождь пошел, — Нина посмотрела на выцветшее от зноя, без единого облачка небо.

— Давно тебя не видела, — продолжала Нина. — Где пропадала-то? На даче, что ль, жила?

— На даче... — отрешенно повторила Галя.

Она вновь жалобно посмотрела сначала на светофор, а затем, прищурившись, на безжалостно палящее солнце.

— Ну, я так и думала. А мой Васька квартиру купил! Представляешь? Сам накопил и купил. — Нина испытующе уставилась на знакомую.

— Молодец, — выдавила Галя, рассматривая плывущий от жары асфальт.

— Молодец, — повторила за ней Нина. — А твои как? Что слышно?

— Да тоже... всё хорошо, — тихо отозвалась Галя, стараясь не смотреть Нине в глаза. — Диму на работу за границу позвали. Жилье служебное дают, машину. Если всё нормально будет, Катька в третий класс уже в новую школу пойдет.

Галя огляделась, словно бы что-то искала на раскаленном тротуаре, и, не найдя глазами ни одного дерева, трижды постучала кулаком себя по голове.

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — прошептала она. Затем легонько дернула себя за мочку левого уха и добавила: — Чтобы дьявол не услышал.

Галя была женщиной крайне суеверной, из тех, кто до смерти боится рассыпанной соли и пустых ведер.

Нина набожно перекрестилась в сторону виднеющихся вдалеке куполов, но тут же хищно усмехнулась:

— А мне сегодня, представляешь, черный кот дорогу перебежал! Наглый такой, под самые ноги сунулся. Так я его догнала и как пнула ногой! Прямо в кусты улетел, зараза. Будет знать, как честным людям жизнь портить.

Галя испуганно округлила глаза и непроизвольно отшатнулась от приятельницы.

— Да ты что, Нинка, с ума сошла? — выдохнула она. — Кота... ногой? Нельзя их трогать, грех это великий. Они же проводники туда... Котята — к мелким бедам, а черный, да еще обиженный — это к покойнику в доме. Зачем ты так?

Нина лишь пренебрежительно махнула рукой, мол, бабьи сказки.

Светофор снова поменял цвет, но женщины словно застряли в этой душной тени. Они простояли на перекрестке еще минут десять. Общение их, как это часто бывало, быстро скатилось в привычное русло: они по очереди хвастались успехами детей, приукрашивая реальность, а затем принялись песочить соседей. Обсудили и Лорку, которая «нагуляла непонятно от кого», и пьяницу Сережу, который опять спал на лавке. Наконец, устав от зноя и сплетен, женщины попрощались и разошлись каждая по своим делам.

На следующее утро к их дому подъехал серый уазик с прицепом-холодильником, и Нина узнала, что Галя ночью испустила дух. Узнала она об этом от бабы Тани, клевавшей семечки на лавке, когда, хромая на правую ногу, вышла в магазин. Таня взахлеб рассказывала, что Галю на собственной кухне нашел муж, вернувшийся с ночной смены. А на мертвом теле женщины лежали три рубля. Возвратившись из гастронома с черствой буханкой в руках, Нина немедленно выпила стопку крепкого вина. Галю ей было не особо жаль, хоть она и называла ее подругой. Хоть и померла та рано — в пятьдесят пять лет. Пугало другое. Вчера, сразу после того как они расстались, кое-что произошло.

После встречи на перекрестке Нина продолжила путь в церковь, но пить хотелось нестерпимо. По дороге, у автобусной остановки, обнаружился потрепанный ларёк. Нина подошла к нему, достала из сумки кошелек и заглянула в открытое окошко. Однако после ослепительного уличного солнца в темной утробе киоска ничего не было видно — лишь глухая, непроглядная мгла.

— Воды дайте... — жалобно позвала Нина в темноту потрескавшимся голосом.

Ей отозвался лишь монотонный гул вентилятора. Женщина отпрянула и огляделась по сторонам. Удушливая жара словно выжгла город: ни на остановке, ни вокруг не было ни единой души.

«Черт бы побрал этого лавочника!» — мысленно выругалась женщина.

И тут же из непроглядной глубины до нее донесся сухой, шуршащий шепот:

— А я всё слышал...

«Я что, это вслух сказала?» — похолодела Нина. Горло сдавило спазмом, и она испуганно закаркала в черноту проёма:

— Воды! Дайте воды!

— А я всё слышал, — монотонно повторил невидимый собеседник.

— Простите меня... — залепетала женщина. — Просто пить очень хочется.

— А я всё слышал.

Нина просунула голову в окошко и заглянула внутрь, но разглядеть говорившего так и не смогла. Зато прямо у самого края прилавка она заметила вожделенную пластиковую бутылку. Словно в беспамятстве, женщина просунула руку в проём и мертвой хваткой схватила добычу. Затем она вытряхнула из кошелька три рубля и небрежно швырнула монеты в темноту киоска.

Припав к горлышку, Нина жадно, взахлеб всосала в себя теплую, безвкусную воду и быстрыми, почти бегущими шагами припустила в сторону церкви.

Добравшись до храма, Нина поднялась по каменным ступеням и дёрнула ручку тяжёлой двери. Заперто. Женщине показалось, что массивную створку кто-то упорно удерживает изнутри: при сильном рывке она слегка поддавалась, приоткрывая узкую щель, но стоило отпустить ручку, как дверь с глухим лязгом захлопывалась обратно. Нина рванула ее снова, затем еще раз. Тяжело дыша, она уперлась ногой в стену и потянула на себя обеими руками — безрезультатно. Тогда женщина приложила ухо к нагретому безжалостным солнцем дереву и замерла. Изнутри, сквозь толстые дубовые доски, доносилось едва различимое, зловещее перешептывание.

— Черт бы побрал этих святош! — яростно выкрикнула Нина и с размаху ударила в дверь ногой.

Ступню тут же прошила невыносимая, острая боль. Проклиная всё на свете, женщина кое-как заковыляла вниз по ступеням. На ходу она выудила из сумочки пластиковую бутылку, жадно, в несколько глотков, допила остатки теплой воды и швырнула пустую тару в стоявшую у подножия лестницы урну.

Кое-как добравшись до стоявшей в тени тополей скамьи, Нина тяжело опустилась на крашеные прямо поверх старой, неочищенной краски доски. Корчась от боли, она скинула туфлю и принялась растирать ушибленные пальцы.

Вдруг её взгляд зацепился за лежавший чуть поодаль на раскаленной брусчатке крупный окурок. Позабыв про боль и про то, что она осталась в одной туфле, Нина в один прыжок преодолела разделявшее их расстояние и жадно схватила бычок. Вернувшись на скамью, она нашла в сумке спичечный коробок. Чиркнула спичкой и с наслаждением втянула в себя горький, дерущий горло дым и тут же пожалела, что допила остатки воды. Сухость во рту стала нестерпимой.

Не прошло и минуты, как мимо скамьи неторопливо проследовала пожилая супружеская пара. Старики спокойно поднялись по ступеням, старик легко потянул на себя массивную дверь — и тяжелая створка беззвучно распахнулась, впустив их внутрь.

«Проклятые прихожане! Шутки шутить со мной вздумали? Чтоб вам пусто было!» — злобно подумала Нина. Возвращаться на крыльцо и проверять дверь снова у неё не было никакого желания.

По дороге домой Нина заметила толпу зевак и милицейский уазик возле того самого ларька на автобусной остановке, и она остановилась разузнать, что стряслось.

— Продавца нашли под прилавком остывшим, — объяснил стоявший рядом лысый мужчина с большим животом и свернутой газетой под мышкой. — А самое жуткое — сверху на мертвое тело кто-то бросил три рубля. Словно купил его душу...

— А отчего ж он умер-то? — деревянным голосом спросила Нина, чувствуя, как внутри всё начинает сжиматься от дурного предчувствия.

— А кто ж его знает, — мужик вытер платком пот со лба. — Вскрытие покажет. Но люди болтают, будто минут тридцать назад к ларьку подходила баба в сопровождении какого-то бледного, костлявого мужика. Баба сперва орала что-то лавочнику прямо в окошко, а потом этот тощий умудрился как-то протиснуться внутрь прямо через это узкое окошко. Женщина схватила бутылку воды и рванула прочь, а через минуту из киоска обратно вылез её тощий кавалер и припустил следом за ней.

Нина похолодела. Получалось, что пока она заглядывала в темное нутро ларька, за её спиной кто-то стоял…

Нину всю затрясло, но она, не подав виду, спросила:

— И что... где эта женщина теперь?

— А кто ж её знает, — мужчина снова вытер пот со лба. — Поди разыщи её теперь.

Нина поспешила убраться оттуда. Дома, за привычной суетой и бытовыми делами, пережитый ужас постепенно отошел на второй план. Она убедила себя, что это просто совпадение: какой-то грабитель пришел к ларьку прямо перед ней и убил несчастного лавочника.

Но вся эта хрупкая защита рухнула в одночасье. Стоило лишь услышать от бабы Тани про смерть Гали и про три рубля, найденные на её остывшем теле.

Дрожащей рукой Нина налила себе еще вина и залпом опустошила стопку.

Вечером Нина приняла душ и, почистив зубы, задержалась у зеркала. Она пристально всматривалась в запотевшее стекло под разными углами, пытаясь разглядеть, нет ли в комнате кого-то еще. Мысль о бледном костлявом человеке, преследующем её, не давала покоя. Сквозь запотевшее стекло ничего нельзя было разглядеть. Тогда Нина провела по зеркалу ладонью и приоткрыла дверь, чтобы быстрее выпустить пар.

Однако за её спиной не оказалось ничего подозрительного: лишь висевшая на веревках мокрая одежда да стоящие на старенькой стиральной машинке коробки порошков и прочих чистящих средств. Квартира тонула в мертвенной, обволакивающей тишине, которая, впрочем, навечно поселилась здесь по соседству с Ниной. Лишь громко тикали часы, висевшие на стене в прихожей. Это тиканье в удушливой пустоте комнат усиливалось с каждой секундой и забиралось женщине прямо в голову.

Эти часы были виновниками смерти её супруга. В тот вечер, два года назад, часы встали. В тот вечер, в свой последний вечер Гена собирался заменить в них батарейку и встал под часами на табуретку. Ножка подломилась, и мужчина полетел вниз, со всего размаху ударившись затылком о дверной косяк. На деревянном наличнике до сих пор оставался отколотый угол. Нина инстинктивно повернула голову в сторону коридора, словно могла разглядеть этот зловещий скол сквозь стену ванной.

И именно в этот момент краем глаза она поймала метнувшуюся тень в темном коридоре.

Нина перестала дышать. Отшатнувшись в испуге, она больно ударилась ушибленной ногой о ножку ванной. Вспышка дикой боли мгновенно вернула её к реальности. Стряхнув оцепенение, женщина пулей выскочила в прихожую. Но там никого не было. Задыхаясь от паники, она принялась метаться по своей холодной, несмотря на стоявшую в городе жару, трехкомнатной квартире, судорожно щелкая выключателями и заливая ярким, резким светом каждый угол, каждую комнату — от кухни до кладовки. Но никого так и не нашла.

Она была абсолютно одна. Она и эта глухая тишина, нарушаемая лишь проклятым тиканьем часов. Тогда, два года назад, Гена всё же успел заменить батарейку перед тем, как покинуть мир живых.

Нина не стала покупать венок. Она рассудила, что на том свете Гале он уже без надобности. А вот ей, живой, деньги еще как пригодятся.

Мертвую Галю в гробу вынесли из подъезда и поставили на табуреты посреди двора. Покойница была одета в старое ситцевое платье в цветочек. Она была ужасно бледна, сильно осунулась и похудела — словно специально, чтобы поместиться в этот узкий деревянный ящик. Нина протиснулась сквозь толпу и подошла вплотную к гробу. Лицо Гали показалось ей злым и раздраженным. Как будто соседка была крайне недовольна тем, что Нинка пришла с пустыми руками.

— Да и незачем он тебе, — неожиданно для самой себя вслух буркнула Нина.

Две женщины, стоявшие позади неё, тут же зашептались:

— Сумасшедшая...

— Ага. А ведь раньше нормальная баба была.

Нинка резко обернулась и вперила в сплетниц такой грозный взгляд, что те мгновенно осеклись.

— Нужно ехать на кладбище, жара, — угрюмо скомандовал муж Гали, и гроб стали бережно погружать в кузов грузовика.

Среди пришедших проститься Нина заметила Диму, сына Гали, со своей супругой. Они садились в красивую и несомненно дорогую иномарку.

«Подумаешь... Это ж не его машина, а служебная. Как с работы попрут, так и заберут сразу», — желчно подумала женщина.

— Тёть Нин, — голос Димы выдернул её из раздумий. — Здравствуйте.

— Здравствуй, Димка.

— Тёть Нин, садитесь к нам, мы вас подвезем до кладбища.

Нина окинула парня долгим взглядом.

— Большой ты стал, Димка... А я ж тебя совсем маленьким помню. А Катька ваша где? — Нина огляделась в поиске девочки.

— Мы её дома оставили, тёть Нин. Нечего ей на такое смотреть. Так вы поедете с нами?

— Нет, спасибо, Дима. Я пешком прогуляюсь. Здесь недалеко.

Нина не пошла на кладбище. Вместо этого она свернула к гастроному — взять бутылку вина да помянуть вечером почившую подругу.

Всю дорогу до магазина она думала про Диму: «Вишь ты, пешком таким царям ходить не пристало, всё на иномарке своей разъезжает. Мамку-то родную в машину к себе не пустил — в кузов грузовика швырнул!»

В гастрономе Нина взяла бутылку самого дешевого вина, пачку сушек и буханку хлеба. Возвращаясь обратно, у самого подъезда она наткнулась на бабу Таню, Лорку и местного пьяницу Сережу. Вся компания собралась возле лавочки, а Сережа, нелепо размахивая руками, что-то оживленно им рассказывал. Нина равнодушно прошла мимо и скрылась в подъезде. Тяжелая деревянная дверь с грохотом захлопнулась за её спиной, отсекая уличный зной. И только здесь, в прохладном гулком полумраке, до неё вдруг с опозданием дошел смысл Сережкиных слов, которые он только что выкрикивал на улице:

— ...я утром, когда в церковь шёл, ларёчник этот спал пьяный! Храпел на весь ларек, аж стекла дрожали!

Дома она поставила на кухонный стол бутылку, а рядом выставила две фотографии в деревянных рамках — покойного мужа Гены и сына Васьки.

— Васька уже давно не приходил. Навестил бы мать, — проворчала женщина сама себе.

Ведь он не переехал куда-то далеко. Жил тут, рядом. Мог бы и зайти в гости к матушке. На днях, правда, забегал как-то... Лихорадочно искал что-то у себя в бывшей комнате. Так ничего и не нашел и злой убежал, даже чаю попить не остался.

Нина налила стопку вина и отпила половину. Горло обожгло сухостью. Она поднялась, пошла в коридор, где на тумбочке стоял пожелтевший дисковый телефон, и набрала номер сына, который помнила наизусть. На том конце долго шли гудки. Наконец трубку сняли.

— Алло, Васька? Сынок, это я. Алло!

— Алло, мам... — сквозь жуткий, пронзительный треск донесся далекий голос сына.

— Плохо слышно, Вась!

— Алло... Привет, мама... — шум и свист в трубке усилились, заглушая слова.

— Сыночек, как у тебя дела? Все хорошо? Спешишь?.. Бежать нужно?.. Ну, пока...

Связь оборвалась, сменившись глухими, короткими гудками. С тяжелым сердцем женщина вернулась на кухню и одним залпом допила стопку до дна.

Затем Нина пошла в зал и достала из серванта большую картонную коробку из-под конфет. Она привыкла хранить всё самое ценное в таких коробках, будь то важные документы, деньги или семейные фотографии.

Женщина выложила на стол всё содержимое коробки. Она подолгу всматривалась в старые карточки, воскрешая в памяти былые годы, а затем аккуратно сложила их обратно. Потом взяла со стола серые хрустящие бумаги — документы на новую Васькину квартиру. Нина внимательно посмотрела на них, бережно поправила загнувшийся уголок на одном из листов и положила в коробку поверх фотоснимков.

Затем она взяла со стола новую пачку глянцевых снимков. Это были фотографии с Васькиного новоселья. Нина медленно перебирала их один за другим, и рука её незаметно для неё самой снова потянулась к бутылке, чтобы плеснуть себе еще вина.

Нина не заметила, как уснула. Ей показалось, будто проснулась она от громкого, непонятного шума, доносившегося откуда-то из глубины квартиры. Но когда она подняла тяжёлую голову с рук, сложенных на столе, всё внезапно стихло.

«Приснилось», — решила женщина, с трудом разлепив веки.

В квартире царила кромешная тьма. Видимо, она проспала до самой ночи. Вслепую нащупав выключатель, Нина щелкнула им, и под потолком тускло вспыхнула лампа, встревожив жирных мух. Затем она взяла со стола пустую бутылку и стопку с высохшими остатками вина и пошла к мойке.

Тишину пустой квартиры нарушил скрип половиц под ногами женщины. Опустив посуду в мойку, она протянула руку, чтобы открыть дверцу шкафчика внизу и выбросить бутылку в мусорное ведро, как вдруг осознала: скрип пола не прекратился.

Шаги раздавались где-то позади, в темноте прихожей. И они... неумолимо приближались к кухне.

Женщина застыла, боясь даже вздохнуть.

«Может, Васька опять пришел что-то искать и просто не захотел меня будить?» — пронеслась в голове спасительная мысль.

Но Нина понимала, что обманывает сама себя. Сын в любом случае разбудил бы её. Тем временем скрип половиц стал громче, а затем резко стих. Кто бы это ни был, он остановился прямо в проеме кухни и сейчас стоит у неё за спиной.

Парализующий страх сковал тело, и Нина, как ни пыталась, не могла заставить себя обернуться. Голову заполнил монотонный гудящий шум, в который вплеталось навязчивое жужжание проснувшихся мух и отчетливое тиканье часов в прихожей. С каждой секундой шум усиливался, перемежаясь с глухими ударами её собственного сердца, и вся эта какофония заливала собой душное пространство тесной кухни. Нина точно знала, кого увидит, если обернется. Тощий. Он пришел за ней. Но кто он такой?!

Женщина хотела крикнуть, спросить незваного гостя, что ему нужно, но голос предательски подвел её — из горла вырвался лишь нечленораздельный, каркающий звук.

Голос у Нины всегда был сиплым. Её первая учительница, Анна Игнатьевна, никогда не упускала случая напомнить ей, что та не разговаривает, а каркает. А потом, словно нарочно, если девочка зазевается, громко, на весь класс кричала:

— Бельчешова, хватит ворон считать! Смотри на доску!

И девочка тут же получала глумливый комментарий от одноклассников:

— Так она сама ворона!

Или:

— Нинка, скажи что-нибудь по-вороньи!

Самое обидное было, что учительница никогда не останавливала эти нападки. Она лишь стояла у доски и улыбалась, глядя прямо в застывшие от обиды глаза маленькой девочки.

А на перемене Нинка бежала в туалет, закрывалась в кабинке и тихо плакала. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не услышал. Чтобы не слушать опять глупые шутки про ворону. Намертво вцепившись обеими руками в дверную ручку — щеколды в кабинках были сломаны, — она беззвучно глотала слезы, отпуская холодный металл лишь на секунду, чтобы вытереть мокрые щеки. А потом мчалась обратно в класс, чтобы успеть до звонка, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, чтобы не слушать так ненавистные ей унизительные шутки про ворону. Девочка бежала, стараясь слиться с серыми стенами. Серая, загнанная, испуганная мышка живет свою серую, безрадостную жизнь.

После уроков она обычно дралась с мальчишками. Других девочек они дергали за косички или даже щипали за попу. Но Нину никто не считал привлекательной. Ей доставались лишь незаслуженные подзатыльники, а иногда даже болючие поджопники. И Нина научилась постоять за себя. Она научилась драться.

Однажды, спустя годы, когда её муж Гена выпил и позволил себе распустить руки, Нина дала ему такой яростный отпор, что больше он никогда не смел поднимать на неё руку... до самой смерти.

«А может, это Гена? Может, это его недовольный дух теперь ходит за ней по пятам и сводит с ума? Может, он так мстит ей за то, что... за что? — Нина задумалась. — Может, за то, что он испустил дух, а Нинка продолжает наслаждаться жизнью?»

Внезапно страх испарился. На его место, словно ядовитый газ под давлением, хлынула шипящая лютая злоба. И когда каждая клеточка её тела наполнилась этим взрывоопасным веществом, женщина взорвалась яростью.

Нина с размаху ударила бутылкой, которая до сих пор была у неё в руке, по краю кухонной мойки, едва успев зажмуриться, когда в лицо полетели острые осколки и брызги оставшегося на дне вина. До боли сжала в руке образовавшуюся «розочку» и резко обернулась.

***

Нина вылетела из подъезда. На лавочке, как и вчера, сидели, словно дежурные по двору, баба Таня с Лоркой. Баба Таня как раз шелестела ядовитым шепотом:

— Да даже её подруга Галя в последнее время не хотела с ней общаться...

Старуха резко осеклась, когда дверь в подъезд распахнулась и в утренний двор, залитый багровым, еще низко висящим, но уже удушливо-горячим солнцем, словно ниндзя из дешевого боевика, выскочила Нина.

Женщина грозно зыркнула на соседок, но времени ругаться не было — требовалось срочно бежать в церковь. Она мчалась, спотыкаясь на неровном, скрюченном от невыносимой жары асфальте и врезаясь в редких заспанных прохожих.

Адское пекло жарило изо всех сил. Оно словно сжимало свои костлявые сухие пальцы на шее женщины, отчего горло дико жгло и до безумия хотелось пить. Нина бежала изо всех сил. Одежда насквозь промокла, травмированная нога нестерпимо ныла, но женщина не останавливалась. Она пронеслась мимо высокого бетонного забора, прячась в его спасительной тени, не затормозив даже на перекрестке, и перемахнула дорогу на красный свет. Не повернула головы и у злополучного ларька на автобусной остановке.

Взбежав по высоким каменным ступеням храма и убедившись, что дверь заперта, она забарабанила по дубовому массиву кулаками.

— Впустите! Мне нужна помощь! — истошно кричала Нина.

За дверью послышалось глухое перешептывание. Затем кто-то громко обратился к ней изнутри:

— Приходи одна.

— Но я одна! — Хоть Нина и понимала, что никого не увидит, она всё равно испуганно огляделась по сторонам.

— Нет, — жестко отрезал голос из-за двери. — Приходи одна.

И после короткой паузы обреченно добавил:

— Дьяволу нет входа в храм Божий.

«На вокзал!» — пронеслась в голове спасительная мысль, принеся с собой резкую, пульсирующую боль.

Еще когда был жив Гена, они как-то ездили в глухую деревню недалеко от города. Там один молодой священник устроил свой приход. Он точно не прогонит Нину. Он точно её спасет.

Нина побежала через огромную городскую площадь с фонтаном. У чаши фонтана — этого единственного прохладного оазиса среди раскаленного, безжалостно коптящего трубами небо города, среди расплавленных панельных многоэтажек, — она резко остановилась и принялась судорожно умывать лицо ледяной водой. Затем набрала её в ладони и жадно выпила. Было ужасно жарко, и до безумия хотелось спать.

Нина ведь не сомкнула глаз всю ночь. За исключением тех нескольких часов, когда уснула за просмотром старых фотографий. А после... весь остаток ночи она просто сидела неподвижно и смотрела на НЕГО. А он своими стеклянными, мертвыми глазами неотрывно смотрел на неё.

Ледяная вода ненадолго помогла и привела Нину в чувство. В теле прибавилось сил, и женщина продолжила свой отчаянный забег.

Как же невыносимо жарко... Кажется, в последний раз такое адское пекло обрушивалось на неё еще в далекой молодости, когда она от института полетела волонтером в Африку. Там, на чужом континенте, первобытный зной душил всё живое: воздух казался густым и маслянистым, земля под ногами расходилась глубокими трещинами, а раскаленный горизонт дрожал от марева, словно весь мир вокруг медленно плавился в адской печи. Тогда, посреди этой огненной пустыни, юной Нинке казалось, что жизнь только начинается. Что впереди еще столько далеких путешествий и великих открытий. Мир казался ей огромным, загадочным и неизведанным. Казалось, вот сейчас она окончательно вырвется из этой душной университетской суеты, и уж её-то судьба точно не превратится в унылый родительский маршрут «работа — дом». Она была свято уверена: её ждет нечто большее, грандиозное и прекрасное.

Там же она и познакомилась с Геной — он тоже был волонтером.

Как потом признался Генка, он увидел Нину и решил, будто она американка.

— Вот из ю нейм? — неуклюже выдавил он тогда.

— Май нейм ис Нина, — ответила она на таком же ломаном английском.

И они оба заливисто рассмеялись. Глупо, конечно, но тогда, под раскаленным африканским солнцем посреди желтого расплавленного песка, им обоим было очень смешно.

Не то чтобы у них случилась какая-то безумная, большая любовь. Скорее, им обоим, заброшенным на другой конец света, было одинаково одиноко в тысячах километров от дома среди чужих людей, непонятного языка и этого постапокалиптичного африканского пейзажа. Они тянулись друг к другу просто ради того, чтобы слышать родную речь и чувствовать тепло далекого дома. И вот они как-то незаметно сошлись и стали жить вместе. «Стерпится — слюбится», — как часто повторяла Нине мать.

А после возвращения рутина обволокла Нину так незаметно, что она и глазом моргнуть не успела. Будничность постепенно затянула женщину в своё липкое логово: началась серая бытовуха среди серых панельных многоэтажек, монотонная работа, уборка дома, «не забыть зайти в магазин, купить хлеб и молоко»... Потом родился Васька. А потом... потом Нина как будто уже просто доживала свои дни в ожидании конца. В ожидании смерти. Та поездка в Африку так и осталась единственным, самым ярким и живым впечатлением в её жизни.

За исключением рождения Васьки, конечно.

На автовокзале Нина купила билет и запрыгнула в грязный, наполовину заполненный пассажирами салон пригородного автобуса. Её чуть не вывернуло от вони и духоты. Женщина лихорадочно пробежалась глазами по форточкам и убедилась, что все они настежь распахнуты. Тогда её взгляд устремился на люки в крыше, но и те были открыты. Значит, от этой удушающей жары никак не спастись.

Нинка плюхнулась на свободное сиденье у окна и сразу занавесила его серой шторкой. Благо шторка была, даром что пыльная и какая-то липкая на ощупь. Нина покопалась в сумочке и, не найдя ничего подходящего, попыталась вытереть ставшие липкими пальцы о соседнее кресло — безрезультатно.

Тогда женщина прислонила голову к грязной ткани занавески, закрыла глаза и мгновенно уснула, не почувствовав даже, как автобус тронулся с места.

Когда автобус съехал на разбитую, всю в ухабах проселочную дорогу, женщина проснулась от того, что стала больно биться лбом о стекло.

Нинка огляделась. В салоне, кроме неё, осталось всего три пассажира: старый дедушка на последнем ряду — когда Нина повернулась, он неотрывно смотрел на неё, — и две дамочки, устроившиеся впереди. Одна из них держала в руках газету, но её голова безвольно моталась из стороны в сторону каждый раз, когда колесо проваливалось в очередную яму — попутчица крепко спала. Вторая просто сидела неподвижно и смотрела перед собой. Так как они сидели впереди, рассмотреть их лица со своего места Нина не могла.

Она снова обернулась к старику. Тот продолжал буравить её пристальным взглядом.

И вдруг в самом конце салона, из-за спинки кресла, на секунду показалась и тут же спряталась взъерошенная голова Васьки.

«Это ж надо, как совпало! Сели в один автобус... И какими судьбами его сюда занесло?» — с внезапной радостью подумала женщина.

Она торопливо выбралась со своего места и хотела было пойти к сыну, но всё её тело жутко затекло. Ноги отозвались тупой, пульсирующей болью, из-за чего ей пришлось с минуту постоять в проходе, прежде чем она смогла идти. Пока она выжидала, её взгляд снова упал на старика. Тот по-прежнему не сводил с Нины глаз.

***

— Я вам точно говорю! Мне священник сам сказал: «Дьявол, — говорит, — близко. Нельзя впускать его в храм Божий». Я лично дверь держал, когда Нинка пыталась в церковь попасть. Упрямая такая: видит, что закрыто, и всё равно в дверь ломится…

— Так я не поняла, — перебила Серёжу Лорка. — Нинка — дьявол, что ли, получается?

— Да нее, ты ж слушай! — раздраженно рявкнула баба Таня. — За ней он ходит по пятам и убивает!

— Так а чем этот продавец ей не угодил-то, что она захотела его убить? — недоумевала Лорка.

— Так может, и не захотела. Может, дьявол сам захотел. С чего это дьяволу у какой-то замухрышки спрашивать, что ему делать?

— У вороны! — загоготала Лорка и залпом выпила вонючую, тёплую водку из пластикового стаканчика.

Компания повторила за ней.

— Получается, она по дороге в церковь убила лавочника, нуу… а кто тогда… Галю? — не унималась Лорка.

— Да может, это не она вовсе! — вскочил сидевший до этого на корточках Сергей и нелепо замахал руками. — Я утром, когда в церковь шёл, ларёчник этот спал пьяный! Храпел на весь ларек, аж стекла дрожали!

Мимо них, словно не замечая, промчалась Нина. Соседи молча проводили её тяжелым взглядом. Когда дверь в подъезд с грохотом затворилась, Серёжа продолжил, понизив голос почти до шепота:

— Может, и не она это... Может, это просто совпадение.

Серёжа замолчал, закинул голову вверх и тоскливо посмотрел на ослепительно белое, безоблачное небо.

— Хоть бы дождь пошел, — тихо обронил он.

Затем мужчина подошел к лавочке и достал из-за неё припрятанную бутылку водки. Женщины торопливо протянули свои стаканчики.

Алкоголик Серёжа алкоголиком себя никогда не считал — впрочем, как и подавляющее большинство алкоголиков. Как и подавляющее большинство алкоголиков, Серёжа считал, что может остановиться в любой момент. Вот, например, если встретит любовь всей своей жизни. Любовь за пятьдесят три года жизни так и не встретилась.

Он всю жизнь прожил в квартире родителей на втором этаже. Всю жизнь ездил на отцовских «Жигулях». Давно уже не ездил. Лет двадцать назад его лишили прав, а новые он так и не получал. Машина гнила в отцовском же гараже в паре километров от дома. Как он до сих пор не пропил автомобиль, Сергей сам не знал.

В тот день, допив с соседками бутылку водки, а затем сбегав в магазин и выпив вторую, Серёжа набрался смелости и решил зайти к Нинке — одолжить денег на третью. Пашка с Женькой ему сегодня уже отказали: один сослался на отсутствие данного ресурса, а второй — на то, что Сергей ещё не вернул ему прошлый долг.

Сергей постучал в дверь — никто не открыл. Но ведь ещё не поздно, не могла же Нинка так рано лечь спать. Разве что она в душе и просто не слышит стука.

У него в голове сначала просто проскользнула, а затем и вовсе поселилась мерзкая, липкая мысль. Если Нинка в самом деле в ванной, может, он тихонько зайдёт и, пока она не слышит, найдёт её кошелёк и возьмёт немного денег, совсем чуть-чуть, только на бутылку — с Нинки ведь не убудет, вон даже на венок подруге пожадничала денег, так что будем считать, что это её взнос на похороны. Хоть и сам Серёжа тоже никакого венка не принёс, несмотря на то, что они не раз выпивали вместе с Галей. Зато он за бутылку водки честно отрыл ей яму на кладбище. С этой мыслью Сергей толкнул дверь. Та оказалась не заперта, и мужчина вошёл в тёмную прихожую.

Звука льющейся воды из ванной не доносилось, зато на кухне горел свет. Мужчина тихо прошёл туда. За столом, положив голову на руки, спала Нина. На скатерти лежала россыпь фотографий, рядом стояла пустая бутылка от дешёвого вина и открытая конфетная коробка. Чуть поодаль стояли еще два снимка в рамках. Серёжа осторожно приблизился и посмотрел на разложенные на столе фотокарточки — это были снимки с похорон Васьки, нинкиного сына, сгоревшего от скоротечной лихорадки полгода назад. В коробке поверх других старых фотографий лежало свидетельство о его смерти.

Сергей огляделся, но нинкиной сумочки нигде не было видно. Он прошёл в зал, постоял немного, пока глаза привыкали к темноте, и осмотрелся там, но и в зале сумочки не оказалось. Тогда он двинулся дальше по длинному коридору и приоткрыл дверь в спальню.

Внутри пахло гарью и чем-то приторно-сладким. Посреди тёмной комнаты ковёр был скатан к стене, а прямо на оголённых досках пола мелом были выведены непонятные знаки. Кругом застыли оплывшие огарки свечей. У самого окна Сергей заметил угловатый силуэт, похожий на столик на высоких, неестественно тонких ножках.

Внезапно одна из ножек надломилась и согнулась, затем с тихим хрустом подломилась другая. Столик изогнулся, мелко задрожал и потянулся вверх, превратившись в бледном свете луны в тощую, запредельно высокую человеческую фигуру.

Серёжа, забыв как дышать, панически попятился назад.

«Нужно бежать отсюда... Нужно разбудить Нинку и бежать со всех ног!» — первобытный ужас выбил из его головы остатки опьянения.

Сергей продолжал пятиться спиной вперёд по тёмному коридору, смертельно боясь обернуться. Он осмелился повернуться спиной к жуткой комнате лишь тогда, когда вошёл на освещённую кухню. И в то же мгновение получил сокрушительный удар чем-то острым прямо в шею.

На лицо Нины, искажённое диким, звериным гневом, брызнула кровь. Затем последовал ещё удар, и ещё. Серёжа рухнул на кухонный пол. Глаза стремительно застилала липкая красная пелена. Нинка опустилась на пол прямо напротив него и не сводила с Серёжи своих обезумевших глаз.

Мужчина пытался зажать рану на шее, но кровь толчками уходила сквозь пальцы, собираясь под ним в неумолимо растущую лужу. В горле клокотало и булькало, лёгкие горели, словно в них залили расплавленный свинец, а изо рта вместо крика о помощи вырывался лишь слабый, свистящий хрип. Тело сводило судорогами и сознание медленно угасало. Так он и пролежал в этой остывающей луже до самого рассвета. А как только первые лучи солнца коснулись грязного кухонного окна, душа навсегда покинула измученное тело Серёжи.

***

Нина, держась за поручень и пошатываясь, пошла по узкому проходу, протискиваясь между сиденьями. Старик всё смотрел.

Она попыталась вытянуть шею, чтобы заглянуть за спинку кресла и поскорее увидеть Ваську, но затекшие мышцы отозвались острой болью. Старик не сводил с неё глаз.

Нина заглянула за сиденье — туда, где только что прятался сын. Но там сидел… Тощий.

Женщина не смогла как следует его рассмотреть: её взгляд намертво приковало то, что было у существа в руках. В своих костлявых пальцах оно держало бледную, безжизненную голову Васьки.

Из горла Нины вырвался хрип. Грудь мгновенно сдавило такой давящей болью, что из легких вышибло остатки кислорода. Стало катастрофически не хватать воздуха. Хоть какого-нибудь. Пусть душного, пусть вонючего, пропитанного потом и бензином — просто один короткий глоток... Но легкие отказывались работать, и в глазах Нины стремительно потемнело.

Голова Васи внезапно открыла глаза, и его губы тяжело зашевелились.

— Мама, зачем ты это сделала? — прохрипела голова.

Нина рухнула бы в проход, если бы он не был таким узким.

— Прости меня, сынок, я просто очень скучала, — хрипло прокаркала она. А возможно, ей это только показалось, и на самом деле она просто беззвучно открыла рот.

Автобус резко вильнул, и рядом послышался глухой хруст. Это старик завалился на бок. Только сейчас женщина обратила внимание на его синюшную бледность и безжизненные, остекленевшие глаза.

Нина почувствовала, что сходит с ума. Женщине казалось, что вот-вот рассудок покинет её и растворится в этом душном, клаустрофобном автобусном салоне, а её бездыханное, гниющее тело облепят чёрной живой коркой стаи жирных мух. Она побежала по салону, совершенно не понимая, куда и зачем мчится. На ходу она взглянула на женщину, неподвижно смотревшую перед собой. Нина уже знала, что увидит, и интуиция её не подвела — мертвенная бледность выдавала в попутчице покойницу.

Нина в ужасе обернулась на вторую даму, ту, что была с газетой. На печатные полосы одна за другой падали густые капли крови и расползались по серой бумаге.

Внезапно автобус снова тряхнуло. Обе сидевшие женщины повалились набок, но дама с газетой вдруг выставила вперед руку и чудом удержалась от падения в проход. Затем она мотнула головой, сползла на пол и встала на четвереньки, содрогнулась всем телом и резко, с диким криком вскочила на ноги, бросившись в сторону Нины.

— Кровь! Кровь носом пошла! — в панике закричала женщина. Она схватила с пола свою газету и попыталась неуклюже прижать скомканную бумагу к лицу, чтобы остановить хлещущий поток.

Затем её голова медленно повернулась. Глаза попутчицы устремились куда-то за спину Нины, к задним рядам салона. Зрачки женщины расширились от первобытного ужаса, а рот криво и медленно распахнулся.

— Ой... — только и произнесла она каким-то сорванным, чужим голосом, после чего мгновенно обмякла, рухнув сразу на сиденье, а затем скатившись на пол.

Нина медленно обернулась.

По узкому проходу, неторопливо шагая и ударяя головой Васи о спинки кресел, шёл Тощий. Теперь Нина вспомнила.

Его зовут Калфу.

Трупная, мертвенно-бледная голова существа уродливо исказилась, и на её безликом, сером полотне выделился кривой, зубастый рот.

— А я всё слышал! — произнесло чудище голосом лавочника.

— А я всё слышал, о чём ты просила, — произнесло чудовище голосом Гены.

— Я принёс тебе твоего сына, — сказала тварь голосом Васьки, и изломанная фигура протянула Нинке бледную голову её мальчика, у которой из открытого рта высунулся почерневший, распухший язык.

— Время отдавать долг, — в унисон пророкотало существо тремя голосами, и этот мёртвый хор заставил тёмную фигуру задрожать в предвкушении неминуемой расплаты.

Нина поняла, что битва окончена. Хватит уже биться. Больше не за что. Больше не за кого. Она проиграла.

Женщина зажмурилась и приготовилась умереть, но вместо темноты вдруг увидела маму — совсем ещё молодую. Та сердито ругает маленькую Нину: «В Африке дети голодают, а ты не хочешь кашу доедать!» А вот теперь появляется и сама, раскалённая добела Африка с безумно красивыми облаками и странными, причудливыми деревьями. Вот они сидят у костра, и кто-то из местных рассказывает про тайны вуду. Нинка дрожит от страха и прижимается к Гене, а тот крепко обнимает её и целует в макушку. Вот им уже пора улетать из Бенина, и старый местный колдун в знак благодарности за то, что она спасла от верной смерти его единственного сына, сгоравшего от чёрной тропической лихорадки, дарит Нинке пожелтевшие рукописи по магии лоа.

Вот их с Генкой свадьба. А вот Генка встречает их с Васькой из роддома, бережно берёт крошечный свёрток на руки и целует сына. А теперь он учит подросшего мальчишку ездить на велосипеде, отпускает сиденье — Васька проезжает несколько метров и неуклюже падает, а Нинка готовит сыну его любимые голубцы и с улыбкой смотрит на них из окна кухни. А это они все втроём на рыбалке: Генка замахнулся, забрасывает удочку, теряет равновесие и падает в воду… падает с табуретки в прихожей и с глухим треском ударяется головой о дверной косяк.

Вот они опять учатся ездить на велосипеде, а теперь просто стоят вдвоём на аллее и прощально машут Нинке рукой, а потом разворачиваются и медленно уходят, катя велосипед рядом с собой. Она смотрит на них из окна и в оцепенении роняет из рук тарелку. Звонкий грохот разбитой посуды разносится по пустой квартире и, многократно усилившись, эхом отдаётся в прихожей. Нина идёт посмотреть, что это за звук, и находит Генку неподвижно лежащим в луже крови.

Снова роддом, и счастливый Генка целует новорождённого сына, а потом… потом внезапно целует бледного, холодного Ваську уже в гробу. Снова душная ночь, костёр и раскалённая Африка. Генка целует её, Нину, в голову, и вот уже она сама целует покойного Генку, лежащего в гробу. Карусель лиц и дат вращается всё быстрее. Картинки меняются так стремительно, что их уже невозможно рассмотреть — они сплетаются в единую, безумную массу, превращаясь в неистовый вихрь. От этой безумной пляски женщину начинает тошнить.

Нина резко распахивает глаза и обнаруживает, что она по-прежнему жива. Только почему-то совсем не может повернуть голову и осмотреться. «Неужели шея так и не отошла от сна в неудобной позе?» — отстранённо думает Нинка.

A потом ей на лицо садится муха. Нина пытается отогнать её, но руки тоже будто намертво затекли — она не может пошевелить ни единым пальцем. Жирная муха неторопливо ползёт по щеке и заползает на самый зрачок, но Нинка почему-то не чувствует никакого дискомфорта. Не чувствует боли.

И тут она с глухим стуком ударяется головой о спинку сиденья автобуса. Потом опять. И ещё раз. Автобусные двери с шипением распахиваются, и она наконец оказывается на улице.

Палящего солнца больше нет — всё небо затянули огромные, чернильно-чёрные грозовые тучи. Они висят низко-низко, у самой земли. Ниже них находится только Нинка. Она почему-то тоже висит в воздухе, словно проплывая над серым асфальтом, почти касаясь пролетающих мимо дворовых лавочек. И ещё она почему-то совершенно не чувствует своего тела. Словно его и нет вовсе.

На сером тротуаре под собой Нина замечает редкие красные капли. Вспышка молнии на мгновение озаряет потемневший город, раздаётся оглушительный раскат грома, и капель на асфальте становится всё больше. Но красные — далеко не все. Красные только те, что падают прямо с неё, с Нинки.

Разносится нарастающий, глухой шум и тротуар стремительно темнеет, жадно впитывая воду. Пошёл долгожданный дождь.