Что-то в глаз попало

Глава 1

Все ревут, ревут, у само́й слёзы наворачиваются. Плачу за компанию, стараюсь не упасть от тычков ветра в спину. Здесь дедушка, бабушка, коллеги, папины друзья, дальние родственники. На бледных и красных лицах глаза тают, стекают солью по щекам. Столпились на краю сельского кладбища, в очередь встали вокруг поднятого на две табуретки гроба. Заваливается. Ножки табуреток медленно во влажной земле вязнут. Кладбище словно не может терпеть, пытается раньше времени его забрать.

Мать склонилась над изголовьем, чёрная, как смерть, ноги дрожат, всю ночь в церкви провела за молитвой. Я её под талию придерживаю, чтобы не рухнула, брату говорю: — «под локоть возьми». Ему бы хорошо не упасть, но он крепкий, высокий ― красный только и слёзы не вытирает. Прямиком из армии увольнительную дали, отца похоронить.

Я вдруг вспомнила, что в городе ибупрофен-мазь забыла на тумбочке под зеркалом. Оставила прямо на документах, на видном месте, чтобы не забыть отцу привезти. У него рука долго болела, уже не болит. У него ничего сейчас не болит.

Надо было силком упрямца в больницу отправлять, им всего минут сорок ехать, но отец говорил матери «не надо, не надо», как дикий кот, забивался в угол и шипел, что просто руку застудил. Я тоже не настояла, когда в гости приезжала. Кто виноват? Мать, что, не убедила вызвать на скорую? Работа сидячая или сам отец, который двадцать лет пил и выкуривал по несколько пачек в день? Кто виноват, что он так мало прожил? Но все себя винят,― не углядели, ревут. Я тоже виновата ― сейчас не об отце думаю, смотрю на него в гробу, да себя вижу. Боюсь умирать, и тем сильнее страшусь. Вдруг на этом всё и кончается. Какой тогда смысл жить, чтобы поесть, поспать, детей родить да сдохнуть?

Год назад дедушка умер. Любила его настолько, насколько вообще могла любить. И он меня тоже. Ни разу без маленькой шоколадки меня не встречал. У него, наверное, всегда Алёнка была, всегда думал и заранее покупал. А после смерти снился часто. Может, я сама себе это всё придумывала: подсознание, фантазия. Но он сидел в своей безрукавке на голое тело на лавочке, включал на всю деревню «Вороваек», как в жизни, и гостей встречал.

Снилось, как он жил, как умирал, снилось, как вставал из сырой после дождя могилы да говорил, что не умер, но теперь ему пенсию не дадут, потому что он мёртвым числится, и денег у меня просил. Я маме сон пересказала, она посоветовала свечку поставить; нехорошо во сне умершим вещи отдавать, а я ему две тыщи заняла. Меня успокоить нужно или его упокоить свечкой этой, не знала, но поставила — больше не снился.

И вот отец сейчас лежит среди белой драпировки, в руках крест, в ногах розы. Он хоть и пил, но был человеком, другом, братом, сыном и отцом. Всем помогал, никого без помощи не оставлял. Вот ревели по нему и друзья, и братья, и дети, и родители. Ходили вокруг могилы да руки гладили, провожали.

Теперь сама простилась, за руку взяла. Она словно железная. А лицо — будто спит. Ему какую-то маску сделали. В морге он весь опухший был, синий.

Так мерзко, одиноко стало. Ветер вдруг спохватился и начал пытаться кресты на кладбище гнуть, людей пихать, пыль с полей поднимать в вихре. Солнце сквозь облака за нами подглядывало, тут же прячась.

Сестра подошла, обняла. Чувствую, как дрожит. Сама дрожу, хоть свитер шерстяной, тёплый. Не от холода дрожим.

Надорвалось что-то внутри. Заревела ещё сильней. Кулаки, зубы сжала. Не люблю, когда плачут. Сама себе не позволяю, но сорвалась.

Заколотили крышку гроба. Перестала его видеть – отлегло, но слёзы остались. Кто там в могиле? Кукла лежит. Папа дома, либо в гараже возится, либо сидит на диване, сериал на «НТВ» смотрит, дебильный, когда провели в наше село интернет и кабельное. И всё. Перестали мы разговаривать, как я выросла, перестали на рыбалку ездить, в футбол играть. Осталось только: «привет, пока, с днём рожденья, какие дела, где мама» — больно. Кто виноват, что не общались. Я? Он?

Опустили гроб. Не вижу ничего. Землю взяла, два раза кинула. Может, три надо было. Может, один. Всё равно. Отошла подальше, что б не мешаться. В голове пусто. Перестала соображать. Понимал ли он, что случилось? Пролетала ли его жизнь перед глазами, винил ли он кого-нибудь, может, боялся, а вдруг его сковал ужас, перед тем как он умер?

Венков куча. У заборчика в ряд выстроили; разноцветные, большие и малые, с лентами «ото всех». Живые цветы в ведро с водой, еле вместились: и тюльпаны, и розы, хризантемы, гвоздики. На душе обида заскреблась так, что задрожали рёбра. Не видел он таких почестей при жизни, а я не думала, что провожать его будут так, сама маленький венок купила, чтобы деньги зря не тратить. Раньше надо было. Упустила так много. Почему думала, что успеется? Думала, что потом, потом. Он был разговорчив только после рюмки, а то и нескольких, но тогда я не хотела с ним говорить ― отвращало. А как только он трезвел, то прятался в гараже, порой за телевизором. Я думала, что мешала ему, но так ли это было взаправду, уже не узна́ю.

Ветер ударил по лицу ― дал пощёчину. Вырвалась прядь волос. Пришлось пригладить волоски, привести себя в нормальный вид, убрать слёзы, но руки оказались грязными. Я потёрла глаза и поняла, что этой рукой брала землю с кладбища. В глаз что-то попало. Начала тереть глаз уже пяточкой ладони. Но ощущение песка под веком не исчезло, а зародило страх. Кладбищенская земля впитывала в себя ядовитые трупные соки, микробов и бактерий, которые могли заразить, убить и забрать к себе. Заболело, в последний раз так болело, когда у меня ячмень был. Попыталась проморгаться, но не получалось от грязи избавиться.

Когда глаза открыла, то всё плыть начало. Сильно руками на веки давила и потому не заметила сразу. А точнее, не поняла, что отец стоит. Показалось, наверное. Снова потёрла, проморгалась. Боль не прошла, но рябость рассеялась. Теперь видела нормально, и оттого страшно стало. Кто-то рабочую куртку отца надел; между рукавом и спиной синтепон торчащий, штаны рабочие, синие, со светоотражающими полосками. Но ладно одежда, чувств у человека нет, но волосы, чёрные, короткостриженые, как у отца. У Дяди Бори волосы светлые, у дяди Кости чёрные, но длинные. Отец всегда под машинку стригся, а кожу имел темнее обычного, за зиму загар сходить не успевал.

Я посмотрела вокруг. Никто на него внимания не обращает. Смотрят на поднимающуюся землю в могиле — наполовину зарыли. Мама стоит, голова на груди. Брат плачет, подругу обнимает. Смотрю в другую сторону. Гости провожают без слов. Только бабушка воет, её усадить на лавку пытаются, она к мужикам рвётся, а те лопатами махают, убить могут, не обращают внимания.

От груди до живота сковало холодом. Слабость к коленям подступила, ноги согнулись. Меня только и успел муж подхватить.

— Всё нормально?

— Сп-п-поткнулась,— ответила, немеющим от страха языком.

Морок не исчез. Отец повернулся, а глаза чёрные, зрачок к радужке прилип, синеву затмил. Из-за туч солнце вылезло, мягко проскользнуло несколько лучей по полям, кустам, крестам, людям и призраку, пробивая того насквозь. Отец сжал губы, повернул голову к кресту, который начали вкапывать в ноги. Я моргнула и заметила странность. Прикрыла глаз, в который земля попала, и отец исчез. Никого не было, кроме тех, кто пришёл на похороны на своих ногах. Попыталась вновь потереть глаз, но когда открыла, он уже смотрел на меня, прикладывая палец к губам: «молчи».

Ноги подкосились, муж придержал и начал выводить. Ноги заплетались меж тонкой тропинки, меж заборчиков, серых памятников, пустых взглядов с чёрно-белых фотографий, когда-то живших на этом свете людей. Ветер толкал в спину, пытался вырвать из земли цветы и траву, бросить вслед, прогоняя. Я посмотрела назад. Отец следом идёт, а ему вслед несколько человек смотрят, незнакомых, я прикрыла глаз― никого. Тоже мёртвые. А призрак отца под ноги смотрит, иногда взгляд поднимает, не щурится, как обычно. Я взгляд спрятала, чтобы не встретиться с мёртвыми, а у тропинки то калоши из-под юбок торчат, то сапоги армейские, а то и ноги босые, с венами синими, выпуклыми и ногтями толстыми, жёлтыми, будто звериными. Муж на них наступил, и ничего не произошло. Мертвец даже не дёрнулся.

У свежеокрашенных ворот куча машин стоит, словно на парковке торгового центра, хоть вокруг поля, только-только вспаханные. Из чёрных комьев серая, сухая трава проглядывается, её ветром колышет. Наша Рено в самом конце припаркована, мы к ней по щебёнке идём, я уже не оглядываюсь. Мне дверь открыли, я села и попросила мужа меня на время одну оставить. И отец на водительское, сквозь дверь сел. И так странно это было, неправильно. Граничащее с безумием, разбивающее все законы физики, его присутствие. Я прикрыла больной глаз― никого. Открыла ― вот блин. Если он ещё и скажет что-нибудь, то умру со страху, и дело с концами. Потом так же буду на белой подушке лежать с венчиком на лбу, в холодных руках держать крестик. Но он молчал. Минуты две сидели тихо, пока я разглядывала свои ладони.

Собралась с силами, посмотрела на него.

― Дурак ты. Надо было на скорую соглашаться. Кому ты лучше сделал?

Папа кивнул, пожал плечами. Я вздохнула. Руки дрожат. Призрака вижу, но будто с живым сижу. И пахнет от него противно. Духи его эти ядерные. И ведь в рабочем, грязном, а одеколоном пахнет — «И что я теперь призраков видеть буду, глазом одним? Почему он молчать велел? Чтобы люди не видели моё сумасшествие или другие мёртвые не поняли?»― думаю, а сама про другое спрашиваю, более важное.

― Ты понял, что случилось? Страшно было?

Замер, губы поджал, посмотрел вдаль, где на привязи пасётся корова возле дороги. У меня мурашки по телу побежали. Отец кивнул, лицо исказилось, брови сошлись у переносицы, глаза распахнулись. Видимо, страшно.

― Теперь тебе легче?

Сморщился, посмотрел в зеркало. Я назад обернулась. Толпа начала с кладбища выходи́ть, креститься. Отец головой помотал, на спинку откинулся, но тут же сжался, наклонился вперёд. На меня не смотрит уже. Думаю, на душе у него гадко. Сама себя поругала. Тут человек умер, конечно, ему гадко. Такие глупые вопросы задаю. А может, мне это само́й чудится. А я с ума сошла…Ну и ладно. Плевать, что сошла.

― Видишь, сколько людей пришло к тебе. А если б не пил? А если б зарядку делал, как врач велел? То они бы не ревели сейчас, смеялись вместе с тобой.

Отец рукой махнул. За баранку взялся ― привычка, а ладони сквозь руль прошли. Грустно вздохнул и тут же в лице переменился, улыбкой обрадовал, руку вытянул, кулак несколько раз сжал, похвастался будто.

― Теперь не болит?

Не ответил, говорить ничего не мог, я сама за него подумала.

Люди по машинам рассаживались. Отец таял. Медленно, словно рисунок на асфальте, дождём размываемый. У меня сердце заколотилось. Глаз медленно переставал болеть. В голове тут же вопросы вспыхнули. «Как там на том свете? Ты дедушку видел? Есть рай и ад? Что для тебя сделать? Доволен ли своей жизнью, разочарован?» — понимала, что не успею ничего спросить, опять время упустила. Голова ныть начала, руки вспотели.

― Пап, а тебе свечку поставить?

Он посмотрел на меня грустно, улыбнулся, кивнул страдальчески, а я сквозь него небо увидела, и сиденье машины. И пока он совсем не пропал, сказала вслед.

― Прийти к тем, кто просит. Приснись маме, но не пугай никого…

Дверь машины открылась. Лёгкая тень отца, почти бесцветная, выскользнула сквозь дверь, которую муж открыл, сел за руль. Настороженно замер, спросил шёпотом.

― Ты как?

― Не знаю…

Проезжает машина родственников, за ней другая. Там дорога узкая, до кладбища. С обеих сторон поле голое, впереди трава и сад, где местные скотину пасут. А мы ждём, пока двигатель нагреется ― дизель. Я вздохнула, набираясь смелости сказать, что произошло, но не знаю, какие слова подобрать.

― Что такое? ― спрашивает настороженно муж.

Молчу. Головой мотаю, а сама в зеркало смотрю на синее небо, на чёрные высокие ворота с крестами на арке, на искусственные цветы и мусорку. Больше никого не вижу. Глаз болеть перестал, сердце как будто тоже.

― Пыль в глаз попала, ― отвечаю я и сглатываю застрявший в горле ком. Не поверит. Никто не поверит.