Что случилось с Петти Моррисон?
Глава 1
Итак, я умерла.
Я представляла это иначе. Когда мне было семь, миссис Таннер в воскресной школе рассказывала нам, что умерших встречает свет, такой яркий, что сначала больно глазам. Мэри говорила, что после смерти попадаешь в сад, где цветут белые хризантемы и тебя ждут все, кто ушёл раньше: бабушка Рут, дедушка Дункан, младенец Хиггинсов, который прожил всего три дня.
Здесь нет ни света, ни сада. Только шипение, как помехи в радиоприёмнике, когда ручка остановилась между станциями.
Сначала я перестала чувствовать руки, потом ноги, а позже поняла, что не могу открыть глаза. Затем я почувствовала на лице холод, хотя телу холодно не было. Где-то рядом мужской голос читал молитву. Ещё ближе кто-то плакал, тихо и сдавленно, и по этим всхлипам я узнала Мэгги. Слов разобрать я не могла.
И тогда я начала забывать.
Я пытаюсь представить мамино лицо и не могу. Помню только коробку краски «Клерол» в ванной, на которой было написано «Медовый блонд». Я помню папины руки, широкие, в порезах от работы в его хозяйственном магазине. Помню длинные тёмные волосы Мэри, а от Мэгги всегда пахло бензином и мятной жвачкой.
Хуже всего я помню себя: короткие волосы, обкусанные ногти, шрам через бровь.
А вот как я умерла, я не помню совсем.
Мне кажется, если я успею вспомнить, то пойму, кто в этом виноват. Я сама или он.
Иногда сквозь шипение я слышу стук.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Он где-то совсем рядом. Наверное, ждёт, когда я закончу вспоминать.
Меня зовут Патриция Элейн Моррисон, мне шестнадцать лет. Все зовут меня Петти. Я живу в Колфаксе, штат Огайо, на Хемлок-стрит, в доме № 11.
Вернее, жила.
* * *
Первым всплывает октябрь. Четверг, 14 октября 1976 года, самый обычный вечер, после которого всё началось.
В тот день нам вернули сочинения на тему «Моя будущая профессия». Я написала, что буду вести ночной эфир на радио в Чикаго и что меня будут слушать все, кто не может уснуть: дальнобойщики, медсёстры ночных смен и миссис Кроу с нашей улицы, которая не спит никогда. Учительница поставила мне красную «А» и приписала: «Настоящий талант, Патриция!»
Это была моя первая «А» за год. Я даже не стала убирать тетрадь в сумку и всю дорогу несла её в руках, чтобы поскорее похвастаться домашним.
Дома мама жарила курицу. Жир брызгал на плиту, она отдёргивала руку и трогала мочку уха, не выпуская вилку. Из коридора через порог кухни тянулся телефонный шнур: Мэри уже сорок минут обсуждала с Дэнни Хаскеллом цветы для свадьбы, и под проводом приходилось нырять.
— Мам, смотри, мне поставили «А» за сочинение!
— Ох, детка, умница. — Мама даже не обернулась. — Покажешь после ужина, ладно? Отец сейчас придёт, а у меня ещё картошка не готова. Накрой на стол, пожалуйста.
Я положила раскрытую тетрадь на подоконник, чтобы было видно красную букву, и стала накрывать на стол.
— Давай хризантемы, — говорила Мэри в коридоре. — Белые. Надеюсь, ты помнишь, что это мои любимые цветы.
Хлопнула задняя дверь, и вошла Маргарет в форменной рубашке «Тексако», с рыжим хвостом, заправленным под кепку. Мэгги была единственной из нас, кто пошёл в папу: те же широкие плечи, массивный подбородок. Может, поэтому они и не уживались.
— Маргарет, я весь день мыла пол, — сказала мама, повернувшись. — Сними обувь.
Мэгги стянула ботинки, отщипнула кусок курицы прямо со сковороды, получила полотенцем по руке и подмигнула мне.
— Чего сияешь, школьница?
— Мне поставили «А». Хочешь посмотреть?
— Ещё бы! Давай…
Но в дверях, стиснув зубы, уже стоял папа. Он был ещё в рабочей куртке, с пятнами масла на рукаве, и держал шляпу в руке, сжимая её поля. Взгляд папы остановился на ботинках Мэгги у порога.
— Мне сегодня звонил Ларсон, — сказал он.
Мэгги перестала жевать.
— Он сказал, что ты спрашивала про курсы механиков в Кливленде.
— Ну спросила, сколько стоит. Это ничего не значит.
— Моя дочь не будет лежать под машинами в незнакомом городе. — Папа наконец перестал мять шляпу. — Пока ты живёшь под моей крышей, никакого Кливленда не будет. Даже не заикайся.
В коридоре Мэри замолчала и положила трубку: видимо, они с Дэнни всё-таки договорились до белых хризантем.
Ужин у нас всегда начинался с папиной молитвы. Он просил благословить свадьбу Мэри и Дэнни, «да будет их дом крепок». Просил вразумить Маргарет, «ибо непокорность есть такой же грех, что волшебство». Мэгги под столом наступила мне на ногу, и я прикусила губу, чтобы не засмеяться.
А потом папа сказал то же, что говорил каждый вечер последние десять лет:
— И укрепи, Господи, здоровье Патриции.
В его молитвах Мэри удачно выходила замуж, Маргарет была покорной, а я пребывала в здравии. Хлеб, молоко, здоровье Патриции.
— Аминь.
— Аминь.
Мама расспрашивала Мэри про платье, Мэгги молча гоняла горошек по тарелке. Когда я наконец открыла рот, мама протянула через стол руку и положила мне ладонь на лоб.
— Ты не горячая, детка?
— Нет, мам.
Она подержала ладонь ещё секунду. Пахло курицей и средством для мытья посуды «Джой», и от этого запаха я вспомнила то, что старалась забыть.
* * *
Зимой 1966 года, когда мне было шесть, я заболела пневмонией, и она никак не проходила. Я кашляла так, что не могла спать, и мама ставила мне горчичники, от которых горела спина. Папа заглядывал вечером в дверь, но не заходил, чтобы не принести заразу в магазин. Мэри читала мне вслух Евангелие и уходила, как только я засыпала. Из окна я смотрела, как соседские дети катаются на санках. Волосы от постоянного лежания сбивались в колтуны, и мама остригла меня коротко, как мальчишку. С тех пор так и стригла сама, на кухне, над расстеленной газетой. А когда темнело, я пересчитывала коричневые колокольчики на обоях: над изголовьем их было сорок два.
Однажды ночью я проснулась от жара и услышала маму в коридоре. Она говорила по телефону тихо, но стены в нашем доме тонкие.
— Эдна, я не знаю, — говорила мама. — Доктор Пэйли говорит, что через неделю будет ясно. Я всё время молюсь. Роберт и Мэри вместе со мной. Но, Эдна… она у нас не жилец.
Слово «жилец» я знала. Жильцом называли мистера Пратта, который снимал у миссис Кроу комнату на втором этаже. Я лежала в темноте и пыталась понять, что значит «я не жилец». Что я здесь не останусь? Что меня выселят, как выселяют того, кто не может заплатить?
И тут в стену за моим изголовьем постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
С той стороны был только бельевой чулан со стиральной машинкой, и ночью туда никто не ходил. Я натянула одеяло до подбородка и вдруг поняла, что всё сходится. Если я в этом доме не жилец, значит, жилец кто-то другой. И он уже здесь, за стенкой, ждёт, когда освободится моё место.
Стук повторился.
Я не закричала. Мне было так плохо и страшно, что я решила: раз он всё равно здесь, лучше с ним подружиться. Может быть, тогда он не станет меня выселять. Я протянула руку и постучала в ответ. Один раз.
Он ответил сразу.
Так мы и разговаривали всю ту зиму. Один стук означал «да», два — «нет». Я рассказывала ему про сосульку, которую Мэгги принесла с крыльца, и про новую брошку Мэри, а он отвечал. Только с ним я говорила не о болезни.
Однажды я спросила: «Ты хочешь забрать мою комнату?» Он долго молчал. Потом постучал один раз. Тихо, почти ласково.
Весной я выздоровела и за завтраком рассказала маме про Жильца. Я думала, она обрадуется, что он оказался добрым. Мама молча отвела меня в гостиную, и мы опустились на колени на ковёр, под картиной с Иисусом, которая висела над диваном. Диван был в прозрачном пластиковом чехле.
— Повторяй за мной, — приказала она. — Господи, прости мне ложь.
— Мам, это не ложь.
— Никакого Жильца нет, Патриция. Ты его выдумала, а выдумывать — значит лгать. Ложь — это дверь, через которую входит то, что не должно входить. Повторяй. За. Мной.
Я повторила. Потом пообещала, что выселю его. Ночью я постучала в стену и прошептала: «Уходи. Мама не хочет, чтобы ты тут жил». Он не ответил ни в ту ночь, ни потом. Я проплакала до утра, потому что он был ко мне добр, а я его прогнала.
Мама больше никогда об этом не вспоминала. Думаю, она даже не помнила, что сказала тогда Эдне Кроу.
* * *
Когда я убирала со стола, тетради на подоконнике не было. Мама переложила её в стопку старых газет у задней двери, чтобы поставить остывать пирог.
Сочинение в тот вечер прочитала только Мэгги. Она выудила тетрадь из газет и заглянула ко мне перед сном в папиной куртке поверх ночной рубашки (сестра собиралась курить за гаражом). Прочитала его, стоя в дверях, и засмеялась в голос.
— «Миссис Кроу, которая не спит никогда». Петти, она же тебя прибьёт! — Мэгги протянула мне тетрадь. — Радио в Чикаго. Ну хоть одна из нас отсюда сбежит.
Дом засыпал. Монотонно гудел холодильник «Фриджидэр», за стеной храпел папа, Мэри шептала молитву и в конце отдельно добавляла «и Дэнни», ветка вяза скребла по водосточной трубе. Отопление папа включал первого ноября, даже если выпадал снег, поэтому в октябре вода по трубам не бежала.
Я почти уснула, когда в стене за изголовьем постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Я не пошевелилась. Холодильник стукнул металлом и затих.
Просто показалось. Это дом оседает. Папа говорил: все старые дома оседают.
Я повторила это про себя три раза. Мне было шестнадцать, и в друзей, которые живут в стенах, я давно не верила. Поэтому я подняла руку, нащупала в темноте обои и постучала так же.
Я была уверена, что никто не ответит.
Сначала было тихо. Потом прямо под моей ладонью, так близко, что я почувствовала это кожей, стена ответила.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Обои под рукой были тёплыми.
***
ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ г. КОЛФАКС, ШТАТ ОГАЙО
Журнал входящих вызовов
Смена: 22:00, 13 мая 1977 г. — 06:00, 14 мая 1977 г.
Дежурный: сержант Д. Уитмор
03:51. Звонок с таксофона у заправки «Тексако» на шоссе 13. Мужчина не представился, сообщил о собаке на проезжей части. Передано патрулю. Собака не обнаружена.
04:12. Звонок с номера 342-1187 (Хемлок-стрит, 11, абонент Р. Моррисон). Звонит женщина, назвалась Маргарет Моррисон, 20 лет.
Сообщение: «Моя сестра не дышит».
В: «Как давно?» О: «Я не знаю». Пауза ок. 5 сек. «Может быть, с вечера».
В: «Вызывали врача?» О: «Нет, мы молились».
В: «Кто ещё находится в доме?» О: «Мама, отец и Мэри». На фоне слышно пение нескольких голосов.
Звонящая попросила не включать сирену, «чтобы не услышали соседи». Затем помолчала и добавила: «Нет. Можете включить».
Связь прервана абонентом в 04:15.
04:16. На адрес направлены патрульная машина № 2 (офицеры Коуэн и Ди Сальво) и машина скорой помощи окружной больницы.
04:31. Офицер Коуэн по рации: «Прибыли на место. Требуется коронер».
04:33. Офицер Коуэн по рации, дословно: «Сержант, нас не подпускают к ней. Отец говорит, что она не умерла. Говорит, что кто-то просто спрятался».
04:34. Сержант Уитмор выехал на адрес. На время отсутствия дежурство принял офицер Пакстон.
Глава 2
Шипение снова нарастает. Сквозь него пробивается чей-то голос, я пытаюсь его узнать, но он растворяется. Кажется, кто-то провёл свечой над моим лицом.
Нельзя останавливаться. Пока я вспоминаю, я всё ещё здесь.
* * *
Утром я проснулась оттого, что не могла сглотнуть. Рот был полон чего-то густого и солёного, язык распух и едва помещался между зубами. Я приподнялась, и наволочка потянулась следом за щекой: она присохла к коже. Я отлепила её и чуть не взвизгнула. На белой ткани расплылось бурое пятно, большое, с неровными краями, а вокруг него темнели засохшие брызги.
Я провела языком по зубам и наткнулась на рваную ранку у самого края. От боли перехватило дыхание. Значит, ночью я прикусила язык, и так сильно, что кровь натекла на подушку, а я даже не проснулась. Всё тело ныло, будто я не спала, а всю ночь куда-то бежала. Я попыталась вспомнить, что мне снилось, и не вспомнила ничего. Только стук. И тёплые обои под ладонью.
Я подняла глаза. На обоях над изголовьем, на уровне моей руки, темнели три бурых пятнышка. Два рядом, одно чуть поодаль.
Наволочку я скомкала и затолкала на дно корзины с грязным бельём. Если бы мама увидела кровь, она бы начала спрашивать, а если бы начала спрашивать, мне пришлось бы рассказать и про стук. Чем это кончается, я уже знала. После школы, пока мама была в магазине, я открыла бельевой чулан. Там пахло лавандовым мылом, на полках ровными стопками лежали простыни. Я постучала в стену изнутри, и она отозвалась глухо и пусто. Ни труб, ни щелей, ни мышиных ходов. Ничего, что могло бы стучать.
Я закрыла чулан и сказала себе, что больше не буду об этом думать. А вечером, перед сном, прочитала молитву дважды, а потом ещё «Отче наш». На всякий случай.
* * *
Через две недели, в пятницу, Мэгги вернулась с заправки раньше обычного, прошла мимо кухни, не сказав маме ни слова, и кивком позвала меня наверх.
В моей комнате она расстегнула куртку и достала из-за пазухи коробку. Внутри лежал транзисторный приёмник «Панасоник»: коричневый, в кожаном чехле с ремешком и хромированной антенной, которая вытягивалась почти на полметра. Мэгги поставила коробку мне на колени. Под ногтями у неё была чернота: мазут не отмывался даже мылом «Лава».
— Для будущего диктора, — сказала Мэгги. — Только папе не показывай. Решит, что ты слушаешь рок-н-ролл и скоро начнёшь курить.
— Прямо как ты.
— Вот именно. Одной такой дочери ему хватит.
— Мэгги, он же стоит, наверное…
— Двадцать два девяносто пять в «Сирс». Но это не твоя забота.
Я знала, откуда эти деньги. Под кроватью у Мэгги стояла банка из-под кофе «Максвелл Хаус», и туда она складывала всё, что оставалось от зарплаты. Это была банка на Кливленд. Мэгги думала, что о ней никто не знает.
— Это из кливлендских, — сказала я.
Мэгги дёрнула плечом и отвернулась к окну.
— Кливленд никуда не денется. Тем более ты слышала, что сказал папа.
С того вечера я засыпала с приёмником у подушки и наушником в ухе. Я крутила ручку настройки и записывала в тетрадь всё, что удавалось поймать: WLS, Чикаго; WLW, Цинциннати; KDKA, Питтсбург. Однажды, около двух часов ночи, сквозь треск пробилась CKLW из Виндзора, и я лежала не шевелясь, боясь спугнуть Канаду.
Иногда, когда эфир замолкал, я шёпотом объявляла в темноту сама: «Вы слушаете WPET, Колфакс, Огайо. Два часа ночи, и все, кто не спит, сейчас со мной».
Больше всего я любила промежутки между станциями, где не было ничего, кроме ровного шипения. В нём было слышно, какой огромный мир лежит за пределами Колфакса.
В воскресенье был Хэллоуин. У нас его не праздновали: папа говорил, что это языческий праздник, и мама каждый год гасила свет на крыльце, чтобы дети с тыквами проходили мимо. Я лежала в темноте, слушала, как на улице смеются маленькие ведьмы и привидения, и вела ручку от Цинциннати к Чикаго.
Между станциями, в самой середине шипения, раздались щелчки.
Щёлк-щёлк. Пауза. Щёлк.
Я сдвинула ручку на деление вправо, и щелчки сдвинулись вместе с ней. Я поймала Чикаго, где играла медленная песня Джорджа Харрисона (Мэри его просто обожает), и в паузе между куплетами услышала то же самое.
Щёлк-щёлк. Пауза. Щёлк.
Я нажала на выключатель. Приёмник умолк, лампочка шкалы погасла. В наушнике, который всё ещё был у меня в ухе, стало тихо. И в этой тишине, прямо в ухе, кто-то щёлкнул ещё раз.
Я выдернула наушник, случайно хлестнув проводом себя по щеке. Сунула приёмник в ящик тумбочки, а сверху положила Библию. Потом свернулась под одеялом и шёпотом стала читать девяностый псалом, единственный, который знала наизусть: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём…»
Я дочитала его до конца и начала сначала. Стена за изголовьем молчала. Я лежала и ждала стука. И мне всё время казалось, что он тоже ждёт.
Утром папа включил отопление. Было первое ноября.
* * *
Второе ноября 1976 года было вторником, днём выборов. В столовой был пицца-день, и мы с Линдой Шульц, как всегда, сели у окна. Линда была моей лучшей подругой с третьего класса. Она носила брекеты и каждое утро укладывала светлые волосы плойкой, как у Фарры Фосетт.
— Тим Брэди опять на тебя смотрел, — сказала она, отковыривая сыр.
— Тим Брэди смотрит на пиццу. Я просто сижу рядом с ней.
— Петти, я серьёзно. Он спрашивал, правда ли, что у тебя отец дьякон. Я сказала, что ты дома даже кока-колу не пьёшь, потому что в ней кофеин и дьявол.
— Линда!
— Ну а что? Это почти правда.
Я засмеялась, и в этот момент столовая начала стихать.
Сначала пропал звон подносов, потом голоса за соседними столами, а потом и голос Линды, хотя её губы продолжали двигаться. Вместо всего этого откуда-то из-за правого уха поднялось шипение. Запахло горелым хлебом, хотя никто вокруг ничего не жёг. И я с ужасом поняла, что уже видела всё это раньше: Линду, её поднос, солнечное пятно на столе, крошки на её волосах. Я знала, что она сейчас поправит причёску и скажет «ну вот, опять». Линда поправила волосы, и её губы сложились в «ну вот, опять».
Я хотела сказать, что со мной что-то не так, но язык не послушался. Я посмотрела вниз и увидела, что моя правая рука сама по себе стучит вилкой по краю подноса.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Я не могла её остановить. Линда тоже смотрела на мою руку, и улыбка медленно сходила с её лица.
А потом ничего не было.
* * *
Я лежала на линолеуме. Он был холодным и пах хлоркой. Скула саднила: падая, я ударилась о край стола. Надо мной покачивался потолок с длинными лампами, а вокруг были лица. Много лиц. Какая-то девочка сказала «фу». Парень рядом с ней засмеялся и тут же замолчал.
Юбка подо мной была мокрой. Тогда мне захотелось, чтобы пол раскрылся и я провалилась в подвал, к котлам и трубам, куда угодно, лишь бы подальше от этих лиц.
Миссис Дельгадо из столовой опустилась рядом на колени, сняла свою вязаную кофту и накрыла мне ноги. Я посмотрела на часы над дверью раздачи. Последнее, что я помнила, было 11:50. Теперь стрелки показывали 12:28.
Папа приехал прямо из магазина, с карандашом за ухом, который забыл вынуть. Он посмотрел на меня, на мокрую юбку, которую я прикрывала руками, но ничего не сказал. Он поднял меня на руки, как в детстве, и понёс через весь коридор к выходу. Я уткнулась головой в папину куртку, в запах масла и «Олд Спайс», чтобы не слышать и не видеть лиц, когда мы проходили мимо.
В грузовике папа посадил меня на сиденье, завёл мотор и долго не трогался с места.
— Ничего, — сказал он наконец. — Ничего.
Я не знала, кому он это говорит, мне или себе. До этого дня я ни разу не видела, чтобы у папы дрожали руки.
* * *
Линда позвонила вечером, когда по телевизору в гостиной уже объявляли результаты по штатам. Мама сказала ей, что я сплю, но я спустилась, взяла трубку и села на нижнюю ступеньку, натянув шнур.
— Ты как? — спросила Линда.
— Нормально. Мама сказала, это от переутомления.
— А. Ну да.
Она замолчала, и я слышала, как она дышит в трубку.
— Петти, ты правда ничего не помнишь?
— Ничего.
— Ты жевала, хотя во рту ничего не было, и всё тёрла пальцами салфетку. А потом подняла голову и посмотрела прямо на меня. — Линда сглотнула. — И кое-что сказала. Только голос был не твой. Низкий, почти мужской. Мистер Хоган, который дежурил в столовой, аж отскочил. Глаза у тебя закатились, были видны одни белки. А ты улыбалась всё время, пока говорила. И улыбка была какая-то жуткая.
— Что я сказала?
— «Она у нас не жилец. В мае комната освободится». — Линда помолчала. — А потом ты засмеялась. Петти, что это значит? Какая комната?
Трубка стала скользкой у меня в руке. Этих слов не знал никто. Их слышали только мама, соседка Эдна Кроу и шестилетняя я в этом самом коридоре.
— Не знаю, — сказала я. — Наверное, бред какой-то.
— Ну да, — сказала Линда. — Наверное.
Она попрощалась и отключилась. Я сидела, прижав гудящую трубку к уху.
Наверху, в моей комнате, было тихо.
Глава 3
Пахнет воском. Кто-то поёт совсем рядом, тихо и немного фальшиво, и я узнаю этот голос. Мэри всегда брала верхнюю ноту ниже, чем надо.
Я хочу попросить её спеть ещё, но у меня больше нет рта. Остаётся только вспоминать дальше.
* * *
Доктор Пэйли принимал на втором этаже над аптекой «Рексолл», в кабинете, где пахло трубочным табаком и спиртом.
Он лечил меня всю жизнь: от пневмонии, от ветрянки, а когда я в девять лет упала с качелей, зашивал мне бровь. Он был старый, худой, всегда в галстуке-бабочке, и пальцы у него слегка дрожали, когда он поправлял круглые очки.
Мама сидела рядом со мной на краешке стула и держала сумочку обеими руками.
— Расскажи мне, Петти, что ты помнишь, — начал доктор Пэйли.
Я рассказала про шипение, про запах горелого хлеба и про то, что всё вокруг было мне уже знакомо. Про стук в стене и щелчки в приёмнике я не сказала. Мама пристально посмотрела на меня, и я поняла, что про мокрую юбку говорить тоже не надо.
— А раньше бывало что-то похожее? — спросил он. — Может быть, ночью? Просыпалась с болью в мышцах, с прикушенным языком?
Я подумала о наволочке на дне корзины для белья и покачала головой.
Доктор Пэйли повернул мою голову к окну и потрогал синяк на скуле.
— Ударилась о стол, когда падала, — быстро сказала мама, хотя её никто не спрашивал.
Потом доктор долго светил мне в глаза маленьким фонариком, стучал молоточком по коленям, просил дотронуться пальцем до носа с закрытыми глазами. Наконец он сел за стол, снял очки и потёр переносицу.
— Дороти, — сказал он, — я думаю, это эпилепсия. Скорее всего, височная. Это когда…
— Нет! — перебила мама.
Она сказала это так резко и громко, что доктор Пэйли замолчал. Мама покраснела и опустила глаза на свою сумочку.
— Простите. Я хотела сказать… у нас в семье никогда не было ничего такого. Ни у Роберта, ни у меня. Она просто переутомилась. Она очень много учится.
— Дороти, эпилепсия не наказание и не стыд. — Доктор улыбнулся. — Это болезнь, как диабет или астма. Но чтобы сказать наверняка, нужна электроэнцефалограмма, которую делают в окружной больнице. Я позвоню и договорюсь о приёме.
По дороге домой мама молчала. Только у самого дома, заглушив мотор, она повернулась ко мне.
— Не нужно никому рассказывать, хорошо, детка? Ни Линде, ни в церкви. Люди не всегда понимают такие вещи.
Я кивнула. Что люди таких вещей не понимают, я поняла ещё на полу столовой.
В воскресенье перед церковью мама замазала мне синяк своей пудрой «Макс Фактор».
* * *
В окружной больнице мне велели лечь на кушетку и не двигаться. Медсестра с усталым лицом раздвигала мои тёмные короткие волосы расчёской и приклеивала к коже головы металлические кружки на проводах. Клей был холодный и пах растворителем. Каждый раз, когда она прижимала новый кружок, по затылку пробегали мурашки. Проводов было больше двадцати. Они тянулись от моей головы к серому аппарату, и из него ползла длинная бумажная лента, по которой бегали тонкие перья.
— Закрой глаза, — сказала медсестра. — Теперь открой. Вдохни глубоко. Теперь выдохни. Ещё. Ещё.
Я дышала, пока у меня не закружилась голова и не зарябило в глазах. Я ждала шипения. Мне было так страшно, что оно начнётся прямо здесь, что я почти хотела, чтобы оно началось и всё наконец объяснилось.
Ничего не случилось. Перья ровно чертили свои волны.
Когда медсестра отрывала ленту, я увидела в самом конце три острых зубца. Два рядом, один чуть поодаль.
— Моргнула, — сказала медсестра и скатала ленту в рулон. — Бывает.
Вечером мама мыла мне голову над кухонной раковиной «Джоем», потому что шампунь клей не вымывал. Тёрла долго, ногтями, до красноты, и ни разу не спросила, больно ли мне. А потом обернула полотенце вокруг головы и обняла меня.
Через неделю доктор Пэйли позвонил и сказал маме, что запись чистая. Мама положила трубку и впервые за много дней улыбнулась.
— Видишь, — сказала она. — Ничего у тебя нет.
Она не стала слушать, что доктор Пэйли говорил дальше. А я слышала, стоя рядом. Он сказал, что между приступами запись часто бывает нормальной и это ничего не доказывает. Что мне всё равно нужно принимать фенобарбитал. И что он выпишет направление в университетскую больницу в Колумбусе, где можно сделать долгую запись и где работает настоящий невролог.
Мама ответила: «Да, доктор. Спасибо, доктор», — и записала всё на обороте счёта за электричество.
Фенобарбитал был в маленьких белых таблетках, горьких, как лак, которым мама мазала мне ногти, чтобы я их не грызла. После них я стала медленной. Я засыпала на уроках, перечитывала одну строчку по пять раз и не понимала, что в ней написано. Буквы в моих тетрадях поползли вниз, мимо строчек. За контрольную по химии мне поставили «D». Учительница английского вернула мне сочинение с припиской «Петти, это на тебя не похоже».
Приёмник лежал в ящике тумбочки под Библией. Я его не трогала.Папа сказал, что в Колумбус мы поедем после Рождества, когда в магазине будет поспокойнее. Перед праздниками все покупали гирлянды, лопаты для снега и соль для дорожек, и он не мог отлучиться даже на день. Мама согласилась. Направление доктора Пэйли она положила в ящик кухонного стола к рецептам и купонам.
В тот же вечер Мэри сказала, что подружкой невесты будет Конни, сестра Дэнни.
— Мама считает, тебе будет тяжело стоять всю службу, — сказала она и повернула на пальце колечко с крошечным камушком. Мэри всегда крутила его, когда говорила неправду.
* * *
В среду перед Днём благодарения миссис Кроу, в бигуди под прозрачной косынкой, окликнула маму через живую изгородь, когда та выносила мусор. Я стояла у окна гостиной и подслушивала.
— Дороти, дорогая, это правда, что у Петти падучая?
Мама выпрямилась и пригладила волосы, хотя они были в полном порядке.
— Кто тебе такое сказал, Эдна? Петти просто переутомилась. Она у нас очень способная, много занимается.
— Конечно, конечно. Просто у моей кузины в Дейтоне сын тоже вот так падал, и ему потом…
— Извини, Эдна, у меня пирог в духовке подгорает. Поговорим позже, ладно?
Никакого пирога в духовке не было. Мама вернулась на кухню, села за стол и долго сидела, держась за мочку уха.
* * *
В ночь после Дня благодарения я проснулась от жажды. Таблетки сушили рот, и по ночам мне всё время хотелось пить. Я спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть, и уже собиралась свернуть на кухню, когда услышала голоса родителей.
Они сидели за кухонным столом при свете одной лампы над плитой. Мама была в сетке для волос, чтобы не помять укладку, и лицо у неё блестело от крема. Папа сидел в майке (без рабочей куртки его плечи оказались совсем не широкими). Перед ним остывала чашка «Санки». Папа говорил тихо. Я остановилась в темноте коридора.
— …я тогда просил Его, Дороти. После рождения Маргарет. Каждый вечер просил, чтобы больше не было у нас детей. Нам и двоих тянуть было трудно.
— Боб…
— А потом родилась она. И я всё думаю. Мы её не ждали. Может быть, это… может, это наше наказание?
— Не смей так говорить! — сказала мама шёпотом. — Слышишь? Не смей.
Стул скрипнул. Папа больше ничего не сказал.
Я зажала рот ладонью. Сердце колотилось так громко, что его, наверное, было слышно на кухне. Ноги сами понесли меня назад к лестнице. Третья ступенька скрипнула на весь дом.
— Мэгги, это ты? — спросил папа.
Я не ответила. Пробегая мимо комнаты Мэри, я заметила полоску света под дверью и телефонный шнур, который тянулся к ней из коридора. Мэри шептала в трубку: «…твой отец… может быть, он поможет… только не говори им, что это я…» Тогда я даже не задумалась, о чём она. Я закрыла за собой дверь и уткнулась лицом в подушку, чтобы никто не услышал моего плача.
Я вспоминала, как папа нёс меня на руках через школьный коридор. Как он каждый вечер просил Бога укрепить моё здоровье. Я всегда думала, что это любовь. А он, оказывается, шестнадцать лет просил Бога исправить ошибку. И мама сказала ему «не смей», но так и не сказала, что это неправда.
Мне нужно было услышать чей-нибудь голос. Мэгги в ту ночь работала на заправке, её кровать стояла пустая. Я вытащила из-под Библии приёмник, вставила наушник в ухо и включила. Чикаго. Цинциннати. Питтсбург. В ту ночь не отвечала ни одна станция. Везде было только шипение. Я крутила ручку снова и снова, а мир за пределами Колфакса молчал.
И тогда снова запахло горелым хлебом.
Я хотела выключить приёмник, но пальцы перестали меня слушаться. Шипение в наушнике слилось с шипением у меня в голове. В нём, так близко, что я почувствовала, как шевельнулись волоски в ухе, мужской голос сказал:
— Тебя не ждали.
Голос был добрый, почти ласковый.
Я хотела закричать, но язык не двигался. Голос помолчал, и в шипении я слышала, как он дышит.
— А я ждал, — сказал он. — Десять лет ждал.
За стеной у изголовья постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Утром приёмник лежал на полу. Батарейки сели, а ручка настройки стояла на самом краю шкалы, где не было ни одной станции. Библия лежала на подушке, раскрытая, и на странице с девяностым псалмом было пятно от слюны.
* * *
В субботу я сидела на лестнице с учебником химии. В дверь позвонили, и мама поспешила открыть. На крыльце стоял невысокий плотный мужчина в коричневом пиджаке. Лицо у него было круглое, румяное, с морщинками у глаз, и он празднично улыбался.
— Добрый день, Дороти, — сказал пастор Хаскелл и протянул маме мятный леденец в обёртке. — Мне сказали, у вас аристократка приболела.
Он посмотрел поверх маминого плеча прямо на меня и подмигнул.
***
ЭМБРОУЗ Т. ПЭЙЛИ, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ
Семейная практика. Колфакс, Огайо. Мейн-стрит, 214, 2-й этаж
Выписка из амбулаторной карты
Пациент: Моррисон, Патриция Элейн. Дата рождения: 06/03/1960.
11/03/76. Со слов пациентки и матери: 11/02 в школьной столовой эпизод потери сознания длительностью ок. 35 мин. Перед эпизодом: «шипение» в голове, запах гари, ощущение «уже виденного». Со слов свидетелей: жевательные движения, перебирание пальцами, произнесла фразу, которую не помнит. После эпизода: недержание мочи, спутанность. Неврологический статус без особенностей. В анамнезе: тяжёлая пневмония с высокой температурой (1966). Предварительно: психомоторные припадки (височная эпилепсия?).
11/08/76. ЭЭГ, окружная больница Мэдисон: фоновая активность в пределах нормы, эпилептиформной активности не зарегистрировано. Нормальная запись между приступами диагноз не исключает.
11/16/76. Назначен фенобарбитал, 30 мг три раза в день. Рекомендовано: продолжительная ЭЭГ с депривацией сна, консультация невролога. Выдано направление: Университетская больница штата Огайо, отделение неврологии, г. Колумбус. Разъяснил матери, что откладывать поездку нежелательно. Мать: «После праздников».
12/14/76. Телефонный звонок матери. Со слов матери, приступов не было, девочка чувствует себя хорошо. Поездка в Колумбус перенесена на январь.
02/03/77. На повторный приём не явилась. Рецепт на фенобарбитал не продлевался.
03/09/77. Звонок от сестры пациентки (Маргарет М.) с таксофона. Со слов сестры, фенобарбитал отменён родителями в феврале, приступы участились, до нескольких за ночь. Разъяснил опасность резкой отмены препарата. Звонил отцу в магазин трижды. К телефону не подошёл. (Приписка от руки на полях): Позвонить Моррисонам ещё раз. Поговорить с Робертом, не с Дороти.
Глава 4
Пахнет мятой. Сначала я думала, что это Мэгги наклонилась ко мне со своей жвачкой и сейчас скажет: «Чего разлеглась, школьница?» Но Мэгги молчит, а запах не уходит.
* * *
Мама проводила пастора Хаскелла ко мне наверх, поставила на тумбочку поднос с чаем и печеньем, которое пекла только для гостей, и ушла. Дверь она оставила открытой.
Пастор сел на стул у письменного стола. Стул под ним жалобно скрипнул.
— Держись, брат, — сказал ему пастор и взял с моего стола тетрадь с позывными. — WLS, WLW, KDKA… Это что у нас, шифр?
— Радиостанции.
— Так я и думал. — Он положил тетрадь на место. — Ну, аристократка, рассказывай, как тебя угораздило.
— Почему вы всегда меня так зовёте?
— Потому что я держал тебя на руках, когда посвящал Господу. Шестнадцать лет назад, в июне. Ты орала так, что Эдна Кроу заткнула уши. — Он улыбнулся. — Имя твоё латинское и происходит от слова «patricius», что означает «благородная», «аристократка». А patres на латыни значит «отцы». Патрициями в Риме звали тех, кого отцы признали своими. Я тогда сказал Бобу: хорошее имя ты выбрал, аристократическое.
Я посмотрела на свои ногти, обкусанные, с остатками горького лака. На ногти патрицианки они были совсем не похожи.
— Откуда вы знаете латынь? — спросила я.
— В библейском колледже учил. После работы в гараже мне всё давалось легко. Слово прямо как карбюратор: разбери, и сразу видно, из чего собрано.
Я смотрела на его правую руку. Указательный палец на ней был короче остальных, гладкий и розовый на конце. Пастор заметил.
— Хочешь знать, что случилось? Все хотят. — Он развернул леденец и сунул его за щёку. — Пятьдесят восьмой год, Лима, гараж Фергюсона. Я лежал под «бьюиком», и домкрат поехал. Машина весом в полторы тонны осела мне на грудь. Вдохнуть я не мог, только выдохнуть, и с каждым выдохом она садилась ниже. Тогда я сказал: «Господи, если Ты есть, подними её на дюйм. Один дюйм, больше не прошу».
Он показал зазор между большим пальцем и обрубком указательного.
— Тогда она поднялась, а я выполз. Палец остался под колесом. Это Он взял плату. Фергюсон потом говорил, что домкрат просто перекосило обратно. Фергюсон хороший механик, но в чудесах ничего не смыслит.
Пастор хрустнул леденцом.
— Доктор Пэйли тоже хороший механик. Он проверил у тебя проводку, и проводка в порядке. А теперь скажи мне, где у тебя стучит.
Я задержала дыхание.
— Я не говорила, что у меня стучит.
— Механики всегда так спрашивают. Привычка. — Он не отвёл глаз. — Но ты побледнела, а значит, я спросил правильно.
Я посмотрела на открытую дверь. Внизу гудел мамин миксер. Ложь — это дверь. Но это была не ложь, а правда, которую я десять лет держала во рту, как горькую таблетку.
И я рассказала. Про зиму шестьдесят шестого, про стук из бельевого чулана и про то, как я его выселила. Про тёплые обои и щелчки в приёмнике, который мне подарила Мэгги. Про то, что я сказала в столовой мужским голосом и вообще про голос, который со мной говорил.
Пастор не перебивал. Он не засмеялся и не сказал, что мне показалось.
Он ещё немного посидел, потом встал, и стул вздохнул с облегчением.
— Ты молодец, что сказала. Очень смелая аристократка. Теперь дай взрослым поработать.
Когда он ушёл, я съела всё печенье с подноса. И только тогда вспомнила, что почти ничего не ела последние две недели.
* * *
Пастор дождался папу из магазина. Я сидела на лестнице, на своей ступеньке, откуда видно половину гостиной, и слушала.
Он сидел на диване. Пластиковый чехол хрустел под ним при каждом движении. Мэри принесла кофе и встала за маминым креслом.
— Боб, Дороти, я скажу прямо, потому что вы мне не чужие. — Пастор помешивал кофе, и ложечка звякала о чашку.
— Пэйли ищет болезнь, которую не найдёт. Запись ЭЭГ чистая, вы мне сами об этом сказали.
— Он говорит, между приступами так бывает, — сказала мама.
— Дороти. — Пастор положил ложечку на блюдце. — Девочка в столовой повторила твои слова. Те, что ты сказала Эдне Кроу по телефону десять лет назад. Какая болезнь так умеет?
Мама взялась за мочку уха. Папа медленно повернулся к ней.
— Какие слова, Дороти?
Мама ничего не ответила. Я обхватила колени. Всё, что я рассказала наверху, пастор теперь выкладывал родителям.
— Петти говорит, он приходит через приёмник, — сказал пастор.
— Какой ещё приёмник? — Папа нахмурился. — В доме нет радио, кроме кухонного.
— Есть, — сказала Мэри. — Мэгги ей купила в октябре.
Она повернула на пальце колечко.
— Радио — это дверь, Боб, — сказал пастор.
Мама вздрогнула. Десять лет назад она сказала мне, что ложь — это дверь. Теперь дверью стало моё радио, а я сидела на лестнице и не могла понять, кто из нас врал.
— Это не болезнь, Боб, — сказал пастор. — В твоей дочери демон. Нечистый дух, и сидит он в ней с той зимы, когда вы сами открыли ему дверь.
Наверху, в моей пустой комнате, постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
У Мэри на подносе звякнули чашки. Папа поднял голову к потолку. Я не могла пошевелиться.
— Это трубы, — сказал папа. — Отопление включено.
— Уверен, Боб? — тихо спросил пастор.
* * *
Папа поднялся по лестнице мимо меня.
В моей комнате он выдвинул ящик тумбочки, бережно вынул Библию, положил её на кровать и взял приёмник.
— Папа, пожалуйста, — сказала я. — Это подарок.
Он посмотрел на меня. Лицо у него было серое и усталое, и на секунду я поверила, что он отдаст приёмник обратно. Он развернулся и пошёл вниз. Я побежала за ним.
Мэгги как раз вошла с заднего крыльца, ещё в куртке, и увидела «Панасоник» у папы в руке.
— Это моё, — сказала она. — Я его купила.
— На какие деньги, Маргарет?
Мэгги промолчала. Папа кивнул. Ему хватило её молчания. Он вышел во двор и достал из кузова грузовика молоток: тяжёлый, с жёлтой ручкой и ценником из его магазина.
Я выскочила за ним на крыльцо в одних носках. Ступеньки были мокрые от ноябрьской мороси, и холод сразу прошёл сквозь шерсть.
— Папа, не надо! Я больше не буду его включать, честное слово! Я отдам его Мэгги, только не надо!
Он положил приёмник на нижнюю ступеньку. Я вцепилась ему в рукав, и он стряхнул мою руку, даже не обернувшись.
— Дороти, Мэри, — сказал пастор у меня за спиной. — Держите её.
Мама и Мэри схватили меня за локти и оттащили назад. От мамы пахло «Джоем» и луком, а Мэри держала так крепко, что у меня онемели пальцы. Я не знала, что у Мэри такие сильные руки.
Папа ударил два раза. Остановился, перехватил ручку поудобнее и ударил ещё раз.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Стекло шкалы разлетелось во все стороны. На одном осколке ещё можно было прочитать «ЧИКАГ».
Я закричала. Я кричала «папа», «перестань», «пожалуйста», а потом уже без слов, и рвалась со всей силы. Мэри охнула и чуть не выпустила мой локоть. На крыльце лежали Чикаго, Цинциннати и Канада, все мои ночи, когда я была не одна. Папа вбивал их в доски, и после каждого удара антенна подпрыгивала и звенела.
— Это моё! — кричала я. — Это единственное, что у меня есть!
— Слышите? — негромко сказал пастор. — «Моё». Оно говорит «моё».
Мама всхлипнула и прижала меня к себе ещё сильнее.
Пастор встал передо мной и положил ладонь мне на лоб, обрубком указательного прямо между бровей. Рука была прохладная и пахла мятой.
— Во имя Иисуса Христа, — сказал он, и голос у него стал громким, церковным, — я обращаюсь к тому, кто сидит в этой девочке. Назови себя.
Мэри начала читать «Отче наш». Мама подхватила, путая слова. Папа опустил молоток.
И тогда запахло горелым хлебом.
Шипение поднялось из-за правого уха и залило всё: мамин шёпот, морось, стук моего сердца. Я хотела сказать «мне плохо» и даже открыла рот.
Больше я ничего не помню.
Я очнулась на крыльце среди осколков. Мама стояла рядом на коленях прямо в луже и всё повторяла «Господи, помоги. Господи, спаси». Мэри молилась нараспев, как на собраниях, когда на кого-то сходит Дух. Папа стоял надо мной, держа дрожащий молоток обеими руками. С лица пастора сошёл весь румянец, и только глаза у него блестели.
— Что я сделала? — спросила я. Горло саднило.
Никто не ответил. Только Мэгги, которая так и стояла в дверях кухни с незажжённой сигаретой в пальцах, сказала:
— Тебя выгнуло дугой. Мама с Мэри вдвоём не могли тебя удержать. — Губы у неё были совсем белые. — А потом ты засмеялась. Низко так, по-мужски. И сказала: «Бей, Боб! Ты же сам об этом просил!»
Папа выронил молоток. Он ударился о доски рядом с моей ногой.
— Он назвался, Боб, — тихо сказал пастор. — Не именем, так делом. Демон всегда знает, куда бить.
Мэгги смяла сигарету в кулаке и ушла за гараж. Через минуту оттуда потянуло табачным дымом.
Мама принесла совок и веник и вымела осколки. Мусорный бак стоял у живой изгороди. Когда мама подняла крышку, в окне миссис Кроу стоял силуэт.
* * *
Ночью я лежала и пересчитывала колокольчики.
Горло болело от крика. Дверь в мою комнату мама оставила открытой, и в коридоре всю ночь горел свет. Папа за стеной не храпел. Я слышала, как скрипит его кровать и как Мэри у себя молится вслух, громче, чем раньше. Мэгги так и не вернулась из-за гаража.
Я снова и снова пыталась вспомнить, как засмеялась, и не могла. «Ты же сам об этом просил». Про папину молитву знали только трое: папа, мама и я. Значит, это сказала я или тот, кто стоял тогда на лестнице вместе со мной.
А потом запахло горелым хлебом.
Вокруг было тихо. В этой тишине заговорил голос. Он шёл откуда-то изнутри меня, как когда я сама с собой разговариваю.
— Зачем ты ему рассказала, аристократка?
Так меня называл только пастор.
Я хотела позвать маму, но язык лежал во рту тяжёлый и неповоротливый.
— Ничего, — ласково сказал голос. — Двери больше нет. Теперь дверь — это ты.
Я ждала стука в стене.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Это стучало сердце у меня под рёбрами.
***
ОФИС КОРОНЕРА ОКРУГА МЭДИСОН, ШТАТ ОГАЙО
Протокол опроса свидетеля
Дело: смерть Моррисон Патриции Элейн, 16 лет.
Дата: 17 мая 1977 г. Опрос проводил помощник коронера Р. Келли.
Свидетель: Шульц Линда Мэй, 17 лет, ученица старшей школы г. Колфакс.
В: Как давно вы знали Патрицию Моррисон?
О: С третьего класса. Она моя лучшая подруга. Точнее, была. Я не знаю, как теперь правильно говорить.
В: Когда вы видели её в последний раз?
О: В школе? В начале декабря. Потом она перестала приходить. Мистер Хоган сказал, что её перевели на домашнее обучение. Её отец прислал письмо, там было написано «по семейным обстоятельствам».
В: Вы пытались с ней связаться?
О: Я звонила почти каждый день. Трубку брала Мэри и говорила, что Петти молится или спит. В январе я пришла к ним сама. Мне не открыли. Я видела Петти в окне наверху. Она стояла и смотрела на меня. Я помахала ей, а она мне — нет. Она меня не узнала.
В: Вам известно о приступе в школьной столовой 2 ноября 1976 г.?
О: Да. Я была с ней. Она говорила мужским голосом. Сказала: «В мае комната освободится».
(Свидетельница плачет. Перерыв 4 мин.)
В: Говорила ли Патриция, что дома с ней плохо обращаются?
О: Нет. Только один раз, в конце ноября, сказала: «Я у них не жилец, Линда», — и как-то странно рассмеялась.
В: Передавала ли она вам что-либо после декабря?
О: В марте её сестра Мэгги остановила меня у заправки и отдала записку. Попросила не показывать родителям. Записка приобщена к делу (приложение 4). Текст: «WPET временно не в эфире. Не жди меня. Он подслушивает».
В: Что означает WPET?
О: Не знаю. Что-то с радио, наверное. Она всегда хотела работать на радио.
(Пометка от руки): Сверить почерк записки. Сестру (Маргарет Моррисон) опросить повторно.
Глава 5
Кто-то держит меня за руку. Ладони широкие, шершавые, в порезах, и держат мою руку обе сразу.
Это папа. Я не хочу, чтобы он меня отпускал.
* * *
С декабря я больше не ходила в школу. Папа написал директору письмо на бланке магазина. Мама превратила кухонный стол в класс: учебник алгебры, Библия и стакан молока, который появлялся передо мной ровно в десять. Окно на улицу мама задёрнула, чтобы я не отвлекалась.
По субботам она больше не ездила в парикмахерскую. Сначала я этого не заметила, а потом однажды мама наклонилась над моей тетрадью, и я увидела у неё на проборе седину. Полоску шириной в палец, совсем белую. Коробка «Клерола» так и стояла в ванной нераспечатанной.
— Мам, ты не поедешь к миссис Пул?
— Некогда, детка. Решай давай.
Я хотела сказать, что ей некогда из-за меня, но промолчала и стала решать.
Четырнадцатого декабря позвонил доктор Пэйли. Я сидела на лестнице, на своей ступеньке.
— Нет, доктор, — говорила мама в трубку. — Приступов не было. Она прекрасно себя чувствует. В январе, обязательно. Спасибо, доктор.
Накануне ночью я прикусила язык, и мама сама замачивала мою наволочку в тазу. Вода была розовая.
Мама повесила трубку и увидела меня. Мы долго смотрели друг на друга. Потом она пригладила волосы, закрывая седину, и ушла на кухню.
* * *
По вторникам к нам приходили женщины из церкви: миссис Таннер, которая учила меня в младшей школе, миссис Олсен, органистка, и ещё три или четыре, которых я знала только по шляпкам. Меня сажали посередине гостиной, на диван в пластиковом чехле, и они клали мне руки на голову, на плечи, на спину, пока я не переставала понимать, где чья.
Пахло пудрой, нафталином и слюнями. Сначала они молились по очереди, потом все вместе, всё громче, и голоса сливались в один гул, из которого нельзя было выбраться.
Миссис Таннер ни разу не посмотрела мне в глаза. Уходя, она каждый раз вытирала ладони носовым платком, смоченным в святой воде.
В феврале пастор сказал, что мне не нужно принимать таблетки.
— Пока она глотает эту химию, он прячется за ней, Дороти.
В тот же вечер мама высыпала фенобарбитал в раковину и открыла кран. Белые таблетки кружились у слива и не хотели уходить. Мама толкала их пальцем, пока не утонула последняя.
Через неделю у меня было три приступа за одну ночь. Утром я не могла вспомнить, как зовут Мэгги.
Пастор сказал, что это хороший знак. Враг злится, потому что ему стало тесно.
* * *
Папа больше не просил Бога укрепить моё здоровье. Теперь он говорил за ужином:
— И освободи, Господи, Патрицию.
— Аминь.
— Аминь.
Мэри рассказывала про свадьбу. Венчание состоится шестнадцатого апреля. Миссис Хаскелл заказала торт в три яруса. А Дэнни выбрал очень удачные запонки. Мэри говорила быстро и весело и ни разу не повернулась в мою сторону. Я смотрела на её колечко с крошечным камушком и вспоминала полоску света под её дверью, телефонный шнур и шёпот: «Только не говори им, что это я».
А ещё вспоминала, что сказала миссис Кроу: «У моей кузины сын тоже вот так падал». Никто в Колфаксе не захотел бы внуков с такой кровью. Даже Хаскеллы.
— Ты им расскажешь, Мэри? — спросила я. — Или мне?
Мэри замолчала. Мама опустила вилку.
— Расскажи, кому ты звонила после Дня благодарения. — Я сама удивилась тому, как спокойно это говорю. — Расскажи, почему тебе так нужно было, чтобы у меня оказалась не болезнь. Падучая передаётся детям, правда? А бес — нет.
Последнее слово вышло из меня ниже, чем я хотела. Оно прокатилось по столу, и папа ахнул.
Я не знала, кто его сказал. Я или он. С того вечера я больше не могла нас различить.
Мэри уронила соусник. Подливка потекла по скатерти к маминой тарелке, и мама не отодвинулась.
— Это не она, — прошептала Мэри со слезами на глазах. — Мам, пап, вы же слышите! Это не она говорит!
Мама смотрела на Мэри. Потом встала и пошла за тряпкой.
* * *
В марте ночью ко мне пришла Мэгги. Она села на пол у кровати, спиной к стене, и вытянула ноги.
— Я звонила доктору Пэйли из таксофона, — сказала она. — Он говорит, без таблеток ты можешь умереть.
— А папа знает?
— Пэйли хочет поговорить с папой. — Мэгги усмехнулась. — Он, конечно же, не берёт трубку.
Я лежала на спине, держа руки поверх одеяла. В стене за изголовьем постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Мэгги вскочила. Она посмотрела на мои руки, потом на стену и приложила к обоям ладонь. Потом молча вышла, и я услышала, как открылась дверь бельевого чулана. Когда Мэгги вернулась, лицо у неё было серое.
— Стена тёплая, — сказала она. — Почему она тёплая? — И сама себе ответила: — От отопления же. Точно.
Она достала сигарету и закурила прямо в доме, у моего окна. Пальцы у неё дрожали так, что прикурить она смогла только со второго раза.
Я вырвала из тетради с позывными последний чистый лист и написала на нём записку.
— Отдай Линде, — сказала я. — Только папе не показывай.
Мэгги прочитала при свете зажигалки.
— «WPET временно не в эфире. Не жди меня. Он подслушивает». — Она подняла глаза. — Кто подслушивает, Петти?
Я не ответила.
* * *
Свадьбу Мэри перенесли на осень. Миссис Хаскелл сказала, что в доме, где поселился нечистый, венчать нельзя, пока дом не очищен. Мэри плакала у себя в комнате три дня, а потом перестала со мной разговаривать.
В последнее воскресенье апреля пастор остался после обеда. Я сидела у себя наверху с открытой дверью, потому что закрывать её мне больше не разрешали, и слышала каждое слово.
— Мы начнём в пятницу, — сказал пастор. — Дороти, приготовь старые простыни, побольше. Мэри, ты будешь записывать на магнитофон каждое слово. Боб, мне понадобятся ремни.
— Какие ремни? — спросил папа.
— Крепкие, Боб. Из твоего магазина.
Внизу стало тихо. Потом папа ответил:
— Хорошо.
Я посмотрела на стену. Сорок два колокольчика. Под ними, за обоями, кто-то тоже ждал пятницы.
***
ОФИС КОРОНЕРА ОКРУГА МЭДИСОН, ШТАТ ОГАЙО
Протокол опроса свидетеля
Дело: смерть Моррисон Патриции Элейн, 16 лет.
Дата: 18 мая 1977 г. Опрос проводил помощник коронера Р. Келли.
Свидетель: Кроу Эдна Луиза, 67 лет, вдова, проживает по адресу: Хемлок-стрит, 13.
В: Вы соседка Моррисонов?
О: Тридцать один год живу на Хемлок-стрит. Я Петти с пелёнок знаю.
В: Вы замечали в доме что-то странное в последние недели?
О: С конца апреля к ним каждый вечер приезжал пастор Хаскелл на синем «шевроле». Он ставил его за домом. Окно на втором этаже, в комнате Петти, завесили одеялом. По ночам они пели!
В: Только пели?
О: (Молчит.) Девочка кричала временами. Ещё что-то стучало. Я сначала думала, Роберт что-то чинит. Потом поняла, что стук в одинаковом ритме. Сначала два раза, потом один. И так всю ночь.
В: Вы сообщили кому-нибудь?
О: Это верующая семья. Роберт дьякон. Я думала, они знают, что делают.
В: Обращался ли к вам кто-то из семьи?
О: В среду, одиннадцатого, ночью ко мне постучалась Маргарет. Она стояла у меня на пороге босиком. Просила телефон, сказала, надо позвонить врачу. Я её пустила. Она не успела набрать номер, пришёл Роберт и увёл её. Сказал: «Извини, Эдна, у нас всё в порядке».
В: Вы что-нибудь сделали после этого?
О: Я за них помолилась.
(Свидетельница просит воды.)
О: И ещё кое-что. Утром тринадцатого я видела Дороти у мусорных баков. Она выносила простыни, целый мешок. Сказала, что они прохудились.
(Пометка от руки): Простыни изъять, если ещё не вывезены. Установить, где находился синий «шевроле» в ночь на 05/14/77.
Глава 6
Пахнет лавандой. Меня во что-то туго заворачивают. Ткань шуршит у самого уха. Это старые простыни из бельевого чулана.
Я хочу сказать, что мне не холодно. Но я уже давно ничего не говорю.
* * *
Освобождение оказалось похоже на работу.
Пастор приезжал в семь, после ужина, и поднимался ко мне. Вешал пиджак на спинку моего стула, закатывал рукава и доставал из портфеля Библию, бутылочку оливкового масла и пакетик мятных леденцов. Мэри садилась в угол с магнитофоном на коленях и нажимала кнопку. Мама стелила на кровать старые простыни, а папа застёгивал ремни.
Ремни были новые, кожаные, из его магазина. На одном так и остался ценник: «1 дол. 49 ц.». Папа застёгивал их очень осторожно, подсовывал палец под кожу и спрашивал:
— Не туго, малышка?
Пастор мазал мне лоб маслом, крест-накрест, и начинал читать. Потом спрашивал, всегда одно и то же: «Кто ты? Как твоё имя? Когда ты вошёл?» Я отвечала, что я Петти, что мне шестнадцать лет и я хочу пить. Пастор кивал и говорил Мэри: «Записывай. Он прячется за ней». Мэри переворачивала кассету. Щёлк-щёлк. Пауза. Щёлк. Потом подписывала её своим аккуратным почерком секретаря: «Освобождение. День третий».
Так продолжалось до утра. Утром пастор уезжал, а мама приносила мне стакан воды.
— «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста», — сказал пастор в первый вечер. — Он сидит в её теле, Дороти. Пока тело сытое, ему там тепло.
На четвёртое утро Мэри перематывала кассету, чтобы подписать её, и вдруг нажала «стоп». Перемотала назад. Нажала «пуск». Между папиной молитвой и моим «пить» на плёнке кто-то стучал. Два раза. Пауза. Один.
Мэри посмотрела на мои руки. Они были пристёгнуты к кровати, как и всю ночь. Она перемотала ещё раз, потом вынула кассету и долго держала её в обеих руках, не решаясь положить.
— Это папино кольцо, — сказала она наконец. — Он стучал обручальным кольцом по спинке кровати.
Я не знала, что ей ответить.
* * *
На пятый день мама сварила куриный бульон.
Я чувствовала его запах сквозь пол, одеяло на окне и собственную голову, которая всё время гудела. Лук, морковь, лавровый лист. Такой бульон мама варила мне в шестьдесят шестом, когда я не могла есть ничего другого.
Я слышала, как она поднимается по лестнице. Потом снизу донёсся голос пастора:
— Дороти!
Шаги остановились у моей двери. Мама долго стояла за ней, и я видела в щели под дверью тень от её ног. Потом тень ушла. Внизу открылся кран, бульон полился в раковину. Мама ещё долго мыла кастрюлю, которую давно можно было не мыть.
В ту ночь я не смогла досчитать колокольчики. Я сбилась на двадцати и начала сначала, и снова сбилась, и уже не помнила, сколько их должно быть.
* * *
На восьмой день я назвала его.
Я не хотела. Я просто очень устала. Пастор держал меня за подбородок, обрубок пальца упирался мне в щёку, от него пахло мятой, и он спрашивал, спрашивал, спрашивал, а мне хотелось только одного: чтобы он замолчал. Хоть на минуту.
— Как твоё имя?
— Жилец, — сказала я.
Мама уронила чашку.
Чашка разбилась, вода брызнула мне на руку. Все замолчали, и было слышно, как крутится плёнка в магнитофоне.
— Жилец, — повторил пастор. — Слышите? Он назвался.
Но я смотрела не на него, а на маму. Она стояла над осколками и держалась за мочку уха. Я видела, как она вспоминает: ночь, коридор, телефон, Эдна Кроу, «Она у нас не жилец».
Мама открыла рот, и я ждала, что сейчас она скажет. Что это её слово и никакого демона нет, а была только шестилетняя девочка, которая когда-то услышала в коридоре то, чего не должна была слышать.
— Я принесу тряпку, — сказала мама и вышла.
* * *
Одиннадцатого мая Мэгги ночью ушла босиком к миссис Кроу звонить врачу. Я слышала, как она перешагнула третью ступеньку и как тихо закрылась задняя дверь. Через десять минут во дворе раздались папины шаги, а потом Мэгги громко заплакала:
— Она умрёт, папа! Ты слышишь? Она умрёт!
— Она не умрёт, — сказал папа совсем спокойно. — Умрёт демон.
Под утро, когда пастор уехал, а папа задремал на стуле в коридоре, Мэгги пришла ко мне. Ноги у неё были грязные, лицо опухшее. Она встала на колени у кровати и начала расстёгивать ремень на моей правой руке.
— Поехали, — шептала она. — Я возьму папин грузовик. До Колумбуса всего два часа. Отвезу тебя в больницу. Петти, там тебе помогут. Слышишь? Поехали.
Ремень расстегнулся. Рука под ним была белая, в красных полосах, и я её почти не чувствовала.
Я смотрела на Мэгги и думала о том, что папа спит на стуле у моей двери. Каждую ночь он часами держит меня за руку и спрашивает, не туго ли. А мама стоит за моей дверью с бульоном. Мэри записывает каждое моё слово на кассеты и подписывает их своим почерком. Шестнадцать лет назад меня не ждали. А теперь они все здесь. Все со мной.
— Нет, — сказала я.
— Петти…
— Нет, Мэгги. Застегни обратно. Папа проснётся.
Мэгги долго на меня смотрела. Я не знаю, кого она видела: меня или его. Потом аккуратно застегнула ремень, подсунула палец под кожу, как делал папа, и вышла, не сказав ни слова.
А в стене за изголовьем ласково постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
— Молодец, аристократка, — сказал голос. — Ты никуда не уехала. Осталось два дня.
***
ОФИС КОРОНЕРА ОКРУГА МЭДИСОН, ШТАТ ОГАЙО
Расшифровка магнитофонной записи (вещественное доказательство № 7)
Кассета № 9. Надпись на вкладыше рукой М. Моррисон: «Освобождение. День девятый. 7 мая». Изъята 05/14/77 по адресу: Хемлок-стрит, 11.
Говорящие: У. ХАСКЕЛЛ, Р. МОРРИСОН, Д. МОРРИСОН, П. МОРРИСОН. Голос, который установить не удалось, обозначен [?].
У. ХАСКЕЛЛ: Назови себя.
П. МОРРИСОН: Мне холодно. Мама.
Д. МОРРИСОН: Уэйд, может, ей хотя бы воды…
У. ХАСКЕЛЛ: Не ей, Дороти. Ему. Не слушай, это не она просит.
П. МОРРИСОН: (неразборчиво) …пить…
У. ХАСКЕЛЛ: Кто ты? Когда ты вошёл в неё?
[?]: Зимой. Меня позвали.
У. ХАСКЕЛЛ: Кто тебя позвал?
[?]: (Смех. 6 сек.) Спроси у Дороти.
(Звук падения предмета. Д. Моррисон выходит из комнаты. Хлопает дверь.)
(Стук: два удара, пауза, один удар. Повторяется 4 раза. Источник не установлен.)
П. МОРРИСОН: Папа, отстегни руку. Мне больно!
Р. МОРРИСОН: Потерпи, малышка. Ещё немного.
[?]: Боб. Ты же сам просил, Боб!
Р. МОРРИСОН: (неразборчиво)
У. ХАСКЕЛЛ: Не отвечай ему! Пой, Боб. Пой!
(Пение: гимн «Ближе, Господь, к Тебе», два мужских голоса. П. Моррисон не поёт. На 2-м куплете — тихий голос, предположительно П. Моррисон, произносит: «Вы слушаете WPET». Далее неразборчиво.)
(Запись обрывается. На оставшихся 14 минутах плёнки — тишина и, по заключению эксперта, «периодический низкочастотный шум неустановленного происхождения».)
(Пометка от руки): Скорее всего, П. Моррисон.
Глава 7
Шипение становится тише. Это плохо. Я знаю, что это плохо, потому что вместе с ним уходят и голоса.
* * *
С тринадцатого мая приступы больше не кончались. Один переходил в другой. Я выныривала на секунду, и мне было шесть, и мама ставила мне горчичники. Потом мне было шестнадцать, и Линда в столовой поправляла волосы и говорила «ну вот, опять». Потом мне было девять, я падала с качелей, и небо над Колфаксом переворачивалось. Потом снова горелый хлеб, и шипение, и ремни на запястьях, которые я уже не чувствовала.
Внизу пели. Папа и Мэри пели «Ближе, Господь, к Тебе» по кругу.
— Он уходит, — говорил пастор. Голос у него срывался от радости. — Слышите? Он выходит из неё! Видите, она затихает?
Я затихала. Это было правдой. Мне становилось всё легче, руки перестали дёргаться, и даже голова больше не гудела. Я хотела сказать пастору, что это не он уходит, а я, но уже забыла, как разговаривать.
* * *
Около трёх часов ночи пастор наклонился ко мне. Он держал ладонь у моего рта, потом положил два пальца мне на шею, под челюсть.
Я видела его лицо очень близко. Оно было уже не румяное. Оно было белое и мокрое. Он больше не улыбался. Под машиной в Лиме, наверное, у него было такое же лицо.
— Боб, — позвал пастор, не оборачиваясь. — Мне нужна помощь. Нужно собрать братьев из Лимы, у них есть опыт. Я поеду за ними, а вы пойте. Всё понятно? Не останавливайтесь ни на минуту.
Он не надел пиджак. Пиджак остался висеть на спинке моего стула. Я слышала, как пастор сбежал по лестнице, затем хлопнула задняя дверь и завёлся «шевроле». Мотор долго работал, а машина всё не трогалась с места.
Потом он уехал. Папа и Мэри пели внизу.
* * *
Мама расстегнула ремни. Я не видела, а только почувствовала, что руки стали свободными и упали на простыню. Потом мама села на кровать, подняла меня вместе с простынями и положила себе на колени, как маленькую. Я и была маленькая. Я весила, наверное, как в шестьдесят шестом.
Она качала меня. От неё пахло «Джоем», и седые волосы падали мне на лицо. Она всё время что-то шептала мне в самое ухо, но шипение было уже слишком громким. Я разобрала только конец.
— …не жилец.
Я хотела сказать маме, что давно об этом знаю. И что я на неё не сержусь.
И тогда в стене за изголовьем постучали.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Я узнала его сразу. Я больше не могла поднять руку к стене, но я и не хотела. Мне хотелось только ответить маме.
Я собрала всё, что у меня осталось, и постучала пальцем по маминой руке.
Два раза. Пауза. Один.
Мама не поняла. А стена снова ответила.
Глава 8
И так я умерла.
Теперь я помню всё.
Свеча над моим лицом — это Мэри. Она зажгла её, когда пение кончилось, и долго держала надо мной, и воск капал мне на щёку, а я не чувствовала, горячий он или нет. Фальшивая верхняя нота — тоже Мэри. Она пела надо мной до самого рассвета, чтобы ей не пришлось ничего говорить.
Мята — это Мэгги. Она лежала рядом со мной, обняв меня поверх простыней, жевала свою жвачку, чтобы не кричать, и плакала. Тихо и сдавленно, как я и запомнила. Пастор уехал за подмогой и так и не вернулся.
Широкие шершавые ладони — это папа. Он держал мою руку и молился. Это его голос я слышала в самом начале. Он просил Бога вернуть меня. Впервые за шестнадцать лет он просил за меня, а не против.
Лаванда и старые простыни — это мама. Утром она завернула меня в них сама, никому не позволила помочь.
А холод на лице — это окно. Кто-то открыл его, когда в дом вошли люди в форме, и впустил в комнату май.
Папа сказал им:
— Она не умерла. Ей просто нужно отдохнуть.
* * *
Я обещала себе, что если успею вспомнить, то пойму, кто в этом виноват. Я сама или он.
Я вспомнила. Но не поняла.
Может быть, он был всегда. Может, он пришёл той зимой, когда меня не ждали, и десять лет терпеливо стучал в стену, пока я не открыла ему дверь. Или его никогда не было. Возможно, была только температура в шестьдесят шестом, и что-то, что сломалось у меня в голове той зимой, и шестилетняя девочка, которой очень нужно было, чтобы кто-нибудь ответил.
Я не знаю. Но я знаю другое.
Он был единственным, кто меня ждал.
* * *
Я больше не в своей комнате. Комната освободилась, как он и говорил, в мае. Её вымоют, обои переклеят, и, может быть, там будет швейная комната или кладовка для зимних вещей.
А я здесь. По ту сторону стены, где пахнет лавандовым мылом и на полках ровными стопками лежат простыни. Здесь тихо, тепло, и шипение почти совсем стихло. Прямо как в эфире в два часа ночи, когда все станции уже отключились, а новая ещё не началась.
Вы слушаете WPET, Колфакс, Огайо.
Все, кто не спит, сейчас со мной.
Я жду.
***
ОФИС КОРОНЕРА ОКРУГА МЭДИСОН, ШТАТ ОГАЙО
Заключение судебно-медицинского исследования № 77-114
Умершая: Моррисон Патриция Элейн, 16 лет, белая, женского пола.
Дата смерти: 14 мая 1977 г. (ориентировочно между 03:00 и 04:00).
Рост 160 см. Масса тела 38 кг.
Наружный осмотр: признаки выраженного обезвоживания и истощения. На запястьях и лодыжках обнаружены полосовидные ссадины и кровоподтёки различной давности, характерные для длительной фиксации ремнями. Множественные рубцы и свежие раны боковых поверхностей языка. На тыльной поверхности правой кисти зафиксированы кровоподтёки и ссадины над суставами пальцев, давностью от нескольких недель до одного часа. Механизм образования наиболее свежих повреждений при фиксированных конечностях не установлен.
Внутреннее исследование: отёк головного мозга. Склероз правого гиппокампа (мезиальный височный склероз), вероятно, следствие тяжёлого фебрильного заболевания в раннем детстве (по данным амбулаторной карты — пневмония с высокой температурой в 1966 г.).
Токсикологическое исследование: фенобарбитал в крови не обнаружен.
Заключение: смерть наступила от тяжёлого обезвоживания и истощения вследствие длительного (не менее 15 суток) лишения пищи и ограничения жидкости при фиксации ремнями. Терминальное состояние: эпилептический статус на фоне височной эпилепсии, спровоцированный резкой отменой противосудорожной терапии.
Род смерти: насильственная, в результате действий (бездействия) других лиц.
При своевременном медицинском вмешательстве смерть с высокой вероятностью могла быть предотвращена.
(Пометка от руки): Ни одна из этих травм не нанесена демоном.
Эпилог
Четырнадцатого октября 1977 года Дороти Моррисон впервые с прошлой зимы съездила в парикмахерскую.
Миссис Пул ни о чём не спросила. Она закрасила седину «Медовым блондом», уложила локоны на крупные бигуди и всё время рассказывала про внуков, а Дороти смотрела в зеркало на женщину с аккуратной причёской и кивала словам собеседницы. Дома она сняла плащ, повесила его на второй крючок и только тогда поняла, что сегодня пятница, а не суббота, и что к воскресной службе укладка уже помнётся.
Она больше не ходила в Скинию. Роберт ходил один. Он по-прежнему был дьяконом, открывал магазин в семь и всё так же каждый вечер молился за ужином. Однажды в июле он сказал: «И укрепи, Господи, здоровье Патриции» — и замолчал. Он сидел с опущенной головой, пока не остыла картошка. Больше он этой ошибки не совершал.
Вопреки заключению коронера, большое жюри округа Мэдисон решило обвинения не предъявлять. Газета «Колфакс Леджер» написала, что семья действовала из искренней веры. Пастор Хаскелл уехал в Индиану ещё в июне. Мэри показывала его письма: он писал, что Патриция теперь свободна и демон вышел из неё в ту ночь, как и было обещано. Мэри вышла замуж за Дэнни в сентябре. На свадьбе были её любимые белые хризантемы.
От помощника коронера Дороти узнала то, о чём не рассказала никому. В ту ночь, в 03:51, мужчина позвонил в полицию с таксофона у заправки «Тексако» и сказал, что на дороге лежит собака. Синий «шевроле» видели у этой заправки примерно в то же время. Больше Уэйд Хаскелл никуда не звонил.
Собака, сказал он. Он даже не смог сказать «девочка» и местонахождение.
* * *
Вечером позвонила Мэгги. Она звонила из Кливленда по пятницам, когда Роберт был на молитвенном собрании.
— Мам, это я.
— Здравствуй, детка.
Мэгги рассказывала про курсы, про старый «форд», который они разбирали всей группой, про мастера, который сначала не хотел брать девушку, а теперь доверял ей карбюраторы. Дороти слушала её голос и смотрела на подоконник. На подоконнике лежала тетрадь. Дороти нашла её утром в ящике письменного стола, наверху, под тетрадью с позывными.
— Мам, ты здесь?
— Мэгги, — сказала Дороти. — Что ей тогда поставили? За сочинение про профессию.
В трубке долго молчали.
— «А», — ответила Мэгги. — Она весь вечер ходила с этой тетрадью, мам. Она радовалась первой «А» в учебном году.
Дороти положила трубку и наконец открыла тетрадь.
«Моя будущая профессия». Под последней строчкой красной ручкой: «Настоящий талант, Патриция!» Дороти читала про ночной эфир, про дальнобойщиков и медсестёр, про миссис Кроу, которая не спит никогда, и смеялась, прикрыв рот ладонью. А потом плакала в голос, уже не закрывая.
В ту ночь, когда Петти лежала у неё на коленях, лёгкая, как в детстве, Дороти шептала ей в ухо одно и то же. Она помнила каждое слово. «Ты у нас жилец. Слышишь, детка? С тобой всё будет хорошо. Ты у нас жилец».
Она сказала это слишком поздно. И, наверное, слишком тихо.
* * *
Ночью Дороти поднялась наверх. Третья ступенька скрипнула, и Роберт за стеной перестал храпеть, а потом начал снова.
Комнату так и не переделали. Обои не переклеили, кровать застелили чистым покрывалом. Дороти легла поверх покрывала, не раздеваясь, и долго смотрела на стену над изголовьем. Сорок два колокольчика. Три бурых пятнышка, которые она так и не смогла отмыть.
До первого ноября оставалось две недели.
Дороти положила ладонь на обои. Они были тёплыми.
Тук-тук. Пауза. Тук.
Дороти не убрала руку. Она лежала в темноте и слушала, как колотится её сердце, а потом едва слышно постучала в ответ. Один раз.
«Да».
Стена ответила сразу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге