Чистильщик

I. Morena

Увидев уведомление, Чистильщик с трудом удержался от того, чтобы с наслаждением хрустнуть пальцами. Но потом он вспомнил, сколько раз видел этот жест в кино, и каким картонным он ему казался. Поэтому он только глубоко вздохнул, чтобы, как сам выражался, «прочистить мысли», и кликнул курсором на поле для комментариев. Оно ещё было девственно чистым, но спустя каких-нибудь полчаса ему предстояло превратиться в настоящее поле битвы.

«Спустя полгода после позорнейшего провала с так называемой «поэмой» о древних люттах Клодин Гранель наконец решил выбраться из своей норки и продемонстрировать читателям очередной «перл». Честно говоря, я всей душой надеялся, что наша дискуссия о Малом переселении народов хоть чему-нибудь его научит… Но нет! Симптомы всё те же, и, видимо, их можно вылечить только крепким ударом по башке учебником истории. Может быть, тогда наш юный авторёнок наконец выучит, что лютты не занимались скотоводством, что в V веке до н.э. Астрополь ещё не был построен, а император Анаклетиан ещё даже не родился. Техническую сторону опуса я даже не буду трогать: родись аффтар в XVII веке, его, может быть, и ждал успех. Но на дворе стоит XXI, вирши давно не в чести, и единственное, что я могу посоветовать нашему стихоплёту – это наконец выключить вай-фай и отправляться работать на завод.

Сердечно,

Ваш Чистильщик».

Кнопка «отправить» приятно булькнула и загорелась голубым. В углу отправленного сообщения замелькали просмотры. Это значило, что все поклонники начинающего поэта Клодина уже слетелись поклевать из его рук крохи поэзии, перепадавшие в последнее время довольно редко. Отчасти это было заслугой Чистильщика, отчасти – напряжённого учебного года. Чистильщик давно отследил свою жертву в сетях и был прекрасно осведомлён, что в этом году молодому таланту предстояло сдавать ЕГЭ. Это вселяло в него почти гранитную веру в успех. То, что не сумеет сделать он, закончат учителя. Пара проваленных пробных экзаменов, пара разгромов на родительских собраниях, и Клодин Гранель сам убедится, что ему даром не нужны ни литература, ни история. И вот тогда, когда он со стыдом удалит свой профиль на сайте, Чистильщик наконец выпустит его из своих когтей. Но не сегодня… точно не сегодня.

– Ирка! – в дверь просунулась лохматая голова, и Чистильщик от неожиданности едва не навернулся с кресла.

– Ирка, опять ты сигареты упёр? Гони назад, мне срочно надо, не то подохну.

– Извини, – пробормотал Чистильщик, с трудом выбираясь из-за стола. Ноги после сидения по-турецки с трудом его слушались, а спину ломило так, будто он разгружал вагоны угля, а не вагоны подростковой графомании. Вошедший снисходительно хлопнул его по плечу, и Чистильщик почувствовал себя и так, как будто не только ноги, но и сердце у него тоже было отсижено.

«Вот Толик, – сердито думал он, плетясь следом за другом на балкон, чтобы на пару с ним наконец прикончить пачку. – Живёт себе, ни о чём не волнуется, в универе появляется так же часто, как комета Галлея. Конечно, чего ему, с его-то родителями. Вот я бы на его месте…я…»

Телефон завибрировал в заднем кармане брюк, и Чистильщик, открыв вкладку сайта, принялся лениво листать потоки обиженных комментариев. Каждый из них заставлял его ухмылку расползаться всё шире и шире. Ну, конечно. Сочувствия, оскорбления, предположения о его ориентации – всё это было уже столько раз, что Чистильщик даже не удивлялся тому, насколько люди не умеют уважать сами себя.

– Ведь это всего лишь правда, – с досадой втолковывал он Толику, который не слушал его и с улыбкой имбецила стряхивал пепел на ходившего под окном голубя. – Всего лишь горькая правда, а я – всего лишь медбрат, который…

– …вкалывает её без спроса и всем подряд, – закончил Толик. – Нет, Ирка, что ни говори, а характер у тебя – навоз. Люди тебя правильно не любят. Я бы и сам тебя не любил, если бы ты не давал мне списывать.

«А я бы и не давал, если бы ты не пустил меня в свою квартиру», – подумал Чистильщик. Экран телефона вспыхнул, уведомляя о новом ответе, и Чистильщик с ленцой ткнул пальцем по ссылке. Она развернулась в лаконичное сообщение, содержавшее в себе пару слов: «Я совершенно согласна с Вами. Morena».

II. Доказательства

О навозе, в отличие от городского Толика, Чистильщик знал многое. Например, что пахнет он, по сравнению с сетевой поэзией, не так уж и дурно – только неблагозвучно чавкает под подошвами резиновых сапог. Но ради хорошего урожая стоило потерпеть. Мать всегда говорила Чистильщику, что компост – это лучшее удобрение, а тот в свою очередь надеялся, что это знание больше никогда ему не пригодится. Серый дым, струйкой вылетевший из лёгких, напомнил Чистильщику о таких же серых небесах над деревней Золище, где в побитой немецкими бомбами кирпичной церквушке девяностолетний седой священник прилежно молился о вразумлении и здравии Ираклия Клёстова.

Воспоминания перчащим комком встали в горле, Чистильщик закашлялся, и верный Толик с грубоватым сочувствием похлопал его по костлявой спине. Толик, как и все знакомые, называл Ираклия Иркой. Сперва тот бесился, но позже решил для себя, что раз ira переводится как «гнев», то это имечко отлично ему подходит, потому что Ираклий с рождения был полон гнева: на себя; на талант, который до двадцати трёх лет был вынужден томиться в земле, словно клубень; и главное – на тех, кто не имея таланта, имел полную свободу выражать себя так, как хотел. Разжигая дрова в печи страницами очередной пустой книжицы, Ирка не раз клялся себе, что заставит всех этих графоманов подвинуться и освободить ему места. С этими мыслями он отправлялся поступать в Москву, полный уверенности, что уж кому-кому, а ему точно должен достаться в этой жизни счастливый билет. Мать даже не проводила его на поезд – только угрюмо сжала губы в белёсую ниточку и, покачиваясь под тяжестью ведра, понесла воды пасшейся на лужке корове Рогатке. Позже Ирка не раз думал, что они обе тогда принесли ему несчастье: заветное бюджетное место заняла какая-то девчонка с противной фамилией Телякова, а для Ирки потянулись долгие годы унизительной подработки охранником и новых попыток поступить. Порой по вечерам, подрёмывая на рабочем месте, Ирка пытался представить себе эту Телякову. Наверняка, утешал себя он, она какая-нибудь унылая заучка, страшная, как чёрт, и совершенно несведущая в литературе. Стайки репетиторов, нанятые заботливыми родителями, прожужжали ей уши «диалектикой души» да «лишними человеками» – только разве это научит её чувствовать литературу так, как чувствует он? И, подстёгиваемый мыслями о несправедливости, о человеческой чёрствости и о злополучной Теляковой, Ирка не спал ночами, пытаясь создать шедевр. Но и тут его дела пошли из рук вон плохо: блог Ирки закрыли из-за непосещаемости, а на литературных порталах на него, как осы, слетелись критики. Они высмеивали вторичность его прозы и пафос поэзии; и Ирка, едва успев оправиться от укусов, закрыл все профили и снова схоронился в себе. Все его старые стихи и рассказы были безжалостно преданы «корзине». Он затаился. Теперь, решил Ирка, он должен встать на литературный эшафот с верной ноги и представить публике что-нибудь такое, чтобы разом заставило их всех закрыть рты. А пока гениальное произведение плелось, как ткань, по одному-двум предложениям в день, Ирка решил побыть Чистильщиком. Талантам – не только ему – нужно место, а значит, пора повыдергать с литературной грядки все сорняки. И Ирка искал их, отлавливал и препарировал на рабочем столе своего компьютера, а вместо благодарности за работу получал оскорбления и шпильки. Пару раз его банили, но Чистильщик, словно феникс, раз за разом возрождался из пепла под именами «Чистильщик 1», «2» или «3». В конце концов болото графоманов смирилось с мыслью, что его не истребить. Теперь его высокомерно не замечали или, что случалось реже, пытались льстиво задобрить. И вдруг – такое лаконичное, сдержанное: «я совершенно согласна с вами». Ирка задумчиво покачал головой, бросил в мусор докуренную пачку «Терцины», и, сам не зная, ради чего, щёлкнул по аватарке незнакомки.

«Ишь ты, – подумал он. – Морена…»

Имя, в целом типичное для поэтизирующих малолеток, вызвало у него целую вереницу образов: море, сирены, славянская богиня Мара… Последняя вдруг ярко представилась Ирке образом с миниатюры из краеведческого музея, и ему словно плеснули на сердце холодной водой.

Однако, профиль девушки заставил Чистильщика разочарованно присвистнуть. Всего пара стихотворений, и те – миксер в глаза... Набравшись смелости, он кликнул на «личные сообщения».

«Забавно, когда с твоей рецензией соглашается человек, рифмующий «погоду» с «непогодой». Вы правда уверены, что хотите поспорить о литературе?»

Ирка добавил в конце сообщения смайлик: на него нашло благодушие, и брызгать ядом на нечаянную сторонницу особенно не хотелось. Ответ, немедленно пришедший ему, был сух:

«Это не мои стихи».

«Тогда зачем же вы разместили у себя в профиле эту гадость?» – удивился Ирка.

«Чтобы тебя поймать, – откликнулась девушка. – Забавно, когда человек, у которого нет ни одной работы, берётся судить чужие. Я-то уверена, что готова к разговорам о литературе. А вот готов ли ты?»

От невиданной наглости Ирка чуть не задохнулся. Он пытался уверить себя, что это праведный гнев, но в глубине души чувствовал, что ему просто наступили на больное. Виртуальная шпилька Морены со всей силы вонзилась в его литературную мозоль, и переносить эту боль молча у Чистильщика не было никакого желания.

«Какого лешего я должен тебе что-то доказывать?»

«Ну, ты же хочешь жить».

Ирка онемел. А под аватаркой девушки продолжали одно за другим всплывать сообщения.

«Бездарности недостойны жизни».

«Человечество столько веков оттачивало искусство слова, что тот, кто обращается со словом неумело, приравнивается к преступнику».

«Если ты не один из них, докажи мне это».

«Докажи мне это».

«Докажи».

«Да как я тебе это докажу?!» – взвыл Чистильщик. Толик, неспешно завтракавший на кухне коробкой роллов, недовольно выглянул из-за двери.

– Шево шлушилош? – проворчал он с набитым ртом, и Чистильщик поспешно замахал руками. Толик неоднократно намекал Ирке, что может в любой момент выселить его из дома, а страшненькая, но по уши влюблённая сокурсница с таким же успехом будет помогать ему по учёбе.

«Я буду ждать тебя у памятника Пушкину, – написала Морена. – Со всеми твоими работами».

– Ну, и куда ты тогда намылился? – спросил Толик. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства: завтра обещали контрольную, и он надеялся выжать из Ирки все знания, годами копившиеся в его угрюмой, но умной голове.

– За сигами, – пробормотал Чистильщик, с трудом узнавая свой голос – глухой и сиплый. – Я быстро…

Толик равнодушно кивнул, провожая взглядом Ирку, который дрожащими пальцами натягивал на плечи куртку. Телефон продолжал зудеть. Что ещё она хотела ему сказать? Только преодолев несколько кварталов, Ирка хватился, что забыл перекинуть свой главный труд с компьютера на мобильник, и с собой у него были только ужасные старые черновики. Подойдут ли они, чтобы угомонить эту сумасшедшую? Так, стойте… Неужели он правда собрался оправдываться перед ней?

– Я чокнутый, – доверительно сообщил Чистильщик Пушкину, переводя дыхание, сбившееся от быстрого шага. Спортсменом Ирка никогда не был, и это давало ему дополнительные поводы для тревоги. Что, если все его «жертвы» сговорились и решили поколотить его или даже убить? Клодин Гранель, кажется, говорил, что у него чёрный пояс… Ох, да по чему же у него чёрный пояс?.. Чистильщик шумно выдохнул и опустился на ступени, чувствуя, как и в глазах у него становится совсем черно.

Кто-то легко коснулся его плеча, и, открыв глаза, Чистильщик увидел перед собой невысокую девушку с чёрными волосами.

– Здравствуй, Чистильщик, – произнесла она со звенящим смехом. – Я Морена. Ну же, где твои доказательства?

III. Топорик

– Ну… не так уж и плохо, – наконец заключила Морена, и Чистильщик почувствовал, как из его сердца вынули один крючок. Он сидел, сжавшись в кресле, в комнате с серыми обоями, в которую не знал, как пришёл. Он помнил только, как шёл за Мореной, петляя бесчисленными дорожками, улицами, проскальзывая сквозь плотные ряды прохожих и уворачиваясь от автомобилей. Ирка и хотел бы не идти за ней, но не мог: с той самой секунды, когда они встретились взглядами, ему в грудь словно вонзилось несколько рыболовных крючков. Между Мореной и Чистильщиком натянулась невидимая леска, на которой она тащила его через всю Москву, на ходу читая вслух его стихи. Один шаг – одна строчка. Ирка, наверное, умер бы от позора. Но их двоих словно накрыло куполом, который сделал их невидимыми и не слышимыми для окружающих. Зебры и светофоры сменились ступенями, а затем – выщербленными половицами старинной квартиры с высоким потолком. Здесь не было ничего, что могло бы сказать хоть слово о хозяйке: обои без узоров, плотные шторы, два стула и стакан воды на окне. В целом, квартира напоминала не то КПЗ, не то пыточную, и Ирке хотелось поскорее убраться восвояси. Но что-то подсказывало ему, что так легко от Морены не отделаться.

– Неплохо, – повторила Морена, и Чистильщик с ужасом почувствовал, как оставшиеся крючки в его сердце твердеют и наливаются металлическим холодом. – Талант определённо есть… но я ожидала от тебя большего мастерства.

– У меня есть… есть… – прохрипел Ирка. Морена изящно развернулась на каблуках, и, взяв с подоконника стакан с водой, поднесла его к губам Ирки. Тот с благодарностью кивнул. В комнате было темно, но он сумел разглядеть у девушки маленькую круглую ранку, притаившуюся между ключицами.

– У меня есть наработки, – повторил он твёрже, когда наконец сумел справиться с собой. – Историческая зарисовка, написанная семистопным амфибрахием. Я хочу охватить большой период в истории Англии: от восстания трубочистов до казни герцога Йэльского. Вот только мне не хватает…

– Чего тебе не хватает? – перебила Морена, и Чистильщик в который раз почувствовал себя, как на допросе у следователя. Правда, одновременно с этими словами, Морена вытащила из него ещё один «крючок», но это не сильно-то облегчило его положение. Ирка продолжал чувствовать себя под колпаком, в голове звенело, дышать было трудно и больно.

– Чего-чего-чего же тебе не хватает? – нараспев повторила Морена, расхаживая по комнате. – Может быть, места?

– Места? – пробормотал Чистильщик. Краем глаза он осматривался в поисках путей отступления. Но, стоило ему только сделать шаг в сторону, как какая-то сила швырнула его на пол. В мозгу пульсирующей болью отдавались шаги Морены, и, когда она склонилась над ним, Ирка почувствовал идущий из её рта запах земли и холода

– Литературное пространство, – выдохнула она в самое Иркино лицо, – не бесконечно, как и любое другое. А ещё в литературе, как и в жизни, есть своя смерть. Абсолютных бездарностей не бывает. Каждому человеку вместе с желанием слагать слова в строки, отсыпают семена таланта. Кому-то – целые горсти, кому-то – всего одно семечко. Но судьба даёт человеку не только талант, но и надел, на котором его можно взрастить. У некоторых людей одно семечко и целое поле, на котором они позволяют прорастать плевелам. А у кого-то полные ладони семян, а грядка – всего одна, а то и вовсе никакой земли. И чаще всего такие огородники, прямо как ты, начинают разбрасывать свои таланты на ветер. Если ты хочешь хоть когда-нибудь собрать урожай, не постесняйся отобрать грядку у соседа. А для этого тебе придётся убить его.

Морена улыбнулась, и Ирка почувствовал себя так, будто огромная невидимая ступня шагнула ему на горло.

– Я… – прокашлял он, – я не собираюсь никого убивать…

– Тебе и не надо.

Морена отступила, и Ирка, схватившись за горло, сел на полу, пытаясь прийти в себя. Перед его глазами плыли круги, а голос девушки как будто одновременно доносился со всех сторон:

– Тебе и не придётся на самом деле никого убивать, глупый. Тебе достаточно убить в графомане его раздутое творческое «я». Это не причинит никому вреда, а только уменьшит боль, которую испытываете вы оба оттого, что занимаете каждый не своё место. Всего лишь медицинская операция… – голос Морены хихикнул, и Чистильщик в ужасе отшатнулся, когда внезапно увидел её рядом перед собой. В это мгновение он разглядел её всю: хрупкие подростковые коленки, пигментные пятна на коже, кольцо, болтающееся на пальце… Казалось бы, с виду – самый обычный человек, но она с лёгкостью прошла сквозь него, и мир сомкнулся одновременно с веками Ирки.

…Когда он очнулся, шумный пульс улицы снова бился. Кричали дети, глупо урурукали голуби, толпа народа неслась, сама не зная, куда, а он лежал на ступенях памятника, чувствуя холодную твёрдость, иголочками дрожи вгрызавшуюся в кости спины. Уборщик как-то нехорошо покосился на него, и Ирка подумал, что полежи он так ещё пару минут, и этот биоробот убрал бы его в мешок, как ворох опавшей листвы. Это побудило Ирку потянуться, рывком подняться и кое-как поплестись по улице. Тело не слушалось, но Чистильщику хотелось как можно скорее убраться от этого места. Потом надо будет отлежаться, пойти к врачу, получить квалифицированную помощь любого бесплатного мозгоправа – но это позднее, а сейчас было важно быстрее унести ноги от злополучного Пушкина. Не думая. Не анализируя. Не… не… не…

... «Да не было всего этого, – думал Ирка вечером, глядя в потолок и лениво листая новости. – Розыгрыш, пранк… Кто-то меня выследил и решил поглумиться. Что же, от них от всех стоило ожидать подобной низости». Ирке почти удалось убедить себя, что никакой мистики не случилось, когда в квартиру ввалился Толик – лоснящийся после очередной посиделки, развинченный и пьяный.

– А ничего у тебя такая подружка, – улыбнулся он, бросая Ирке листок со своей контрольной, которую ему надо было переделать к завтрашнему утру.

– Какая? – пролепетал Ирка.

– Не по тебе клёвая. Она просила передать тебе, чтобы ты ожидал зелёных предметов, – Толик хихикнул. – Это что у вас – игра какая-то или что?

Ирка сглотнул. На экране его смартфона мелькнуло сообщение от Морены:

«Он ждёт тебя в почтовом ящике».

Чистильщик начал набирать ответ, но зелёный кружок уже успел погаснуть. Девушка вышла из онлайна, и повисший вопрос «кто он?» так и остался без ответа.

Ирка пытался решиться целых два часа. Условия заданий из контрольных проскальзывали мимо. Не радовал даже Клодин Гранель, отреагировавший на ядовитую рецензию с несвойственным равнодушием. Чистильщик попытался размяться на другой своей жертве – алисе-77, но разносить стихи о чьих-то «горьких кофейных глазах» и «сладостных руках», было не только не весело, но даже противно. Наконец Ирка сдался и, на носочках прокравшись мимо спящего Толика, спустился в подъезд. В почтовом ящике лежал мятый конверт, под плотной бумагой которого прощупывалось что-то твёрдое. Ирка рванул бумагу, и на ладонь ему выкатился маленький зелёный топорик.

«И кого, интересно, я должен им замочить? – грустно рассмеялся он. – Крошечную старуху-процентщицу?..»

Холод обшарпанных стен пробирал так сильно, будто сдирал с костей кожу. Чистильщик сто раз пожалел, что выскочил из квартиры без куртки. Но вернуться назад ему пока было нельзя: Толик, даже пьяный, спал чутко, и проскользни мимо него Ирка второй раз, он бы наверняка проснулся. Тогда бы он принялся орать, а Ирка не любил, когда на него орут. «Посижу тут», – решил он, забравшись на подоконник, и, примёрзнув к стеклу, как воробей, почти сразу провалился в сон.

IV. Клодин Гранель

– Я не могу этого сделать, – прошептал Ирка. Они с Мореной стояли посреди огромного поля, на котором в нелепых позах – с поднятыми над головой мечами и секирами, с раскрытыми ртами и перекошенными от воинского азарта лицами – замерли древние лютты, какими их представлял себе Клодин Гранель. Сам Гранель, в шубе поверх кожаных доспехов, целился копьём во вражеского лучника, а тот почему-то в ужасе отступал, роняя на окровавленную землю стрелы, вместо того, чтобы их пускать.

– Писатель или поэт пишет, чтобы рассказать историю о ком-то или о чём-то, – произнесла Морена, делая вид, что она не слышала его слов. – Графоман пишет, чтобы рассказать историю о самом себе.

В другой момент Ирка бы согласился: но сейчас в его руке тяжёлым грузом лежал топор, перевешивавший в ещё не начавшемся литературном споре. Ирка хотел бы сказать, что мешанина из оружия и правда нелепа, что воины в плетёных доспехах похожи на живые корзины и что Клодин Гранель – малолетний напыщенный индюк, но это не вселяло в него никакого желания вонзить в спину этого индюка топор. Даже понимая, что всё происходящее – просто сон. Морена, заметив нерешительность Чистильщика, улыбнулась и, наклонившись, сорвала травинку.

– Это же всё ненастоящее, – объяснила она, растирая травинку, которая, не оставляя ни запаха, ни сока, растворялась между её ладонями. – Ты убьёшь не его самого. Ты убьёшь только его творческое «эго». Погляди на этот жалкий мирок – разве он достоин того, чтобы засорять собой глобальную свалку – Вселенную?

Чистильщик пожал плечами. Он бы сказал Морене, что и её собственные слова напоминают напыщенную тираду графомана, но ему было слишком страшно. И, обходя ряды застывших фигур, Ирка чувствовал, что ему не уйти. С трудом преодолев себя, он легонько ткнул пальцем одного из воителей. Тот с шорохом картонной декорации повалился навзничь, и, напоровшись на свой же меч, растаял. Чистильщику стало чуть легче.

– Вот видишь, как это просто, – ободряюще сказала Морена. – Клодин Гранель невнимателен к деталям. В одном абзаце он написал, что на героя набросились двое воинов. А спустя несколько строчек его Марти Сью уже сошёлся в поединке с одним. По логике Гранеля, второй воин должен был раствориться в воздухе, чтобы не мешать. По нашей логике, он вполне мог подкрасться к сэру Сью сзади и без проблем продырявить ему спину.

– Нет, – наконец решил Ирка. – Я не буду.

Он попытался бросить топор, но тот словно прирос к его руке.

– Ты же хочешь жить, правда? – вкрадчиво спросила Морена. – Как автор, конечно же. Но ведь для тебя и нет другой жизни. Твои фантазии – именно фантазии, прости, а пока ещё не великие произведения – поддерживали тебя, когда ты копался на грядках, когда мёрз у печки, ожидая, когда она прогреется, когда колол дрова и занозил о них ладони. Если рубить дрова тебе проще, чем зарубить воображаемое альтер-эго Клодина Гранеля… Ну, что же. Мне тебя жаль.

Чистильщик молчал. Он чувствовал, что ему некуда деться, и решился только переспросить:

– Настоящий Гранель точно не пострадает?

Морена кивнула, и Чистильщик, неловко зажав топор в руке, двинулся вперёд. Он несколько раз оглядывался, пытаясь понять, зачем Морена толкает его на это, но девушка стояла, полуприкрыв глаза, и Ирка решил отложить вопросы на потом. Подкравшись к Гранелю, он с трудом поднял топор и замахнулся. Но – то ли Ирке не хватило сил, то ли что-то внутри продолжало удерживать от этого шага – ему удалось только слегка царапнуть Клодина по спине. Тот даже не шелохнулся. «Вот же дурак дубовый», – вдруг разозлился Ирка и, замахнувшись, ударил уже в полную силу. Топор с лёгкостью прошёл через Гранеля и рассёк доспехи, обнажая под ними зияющую пустоту. При виде того, как опустевшая одежда оседала на землю, у Ирки перехватило дыхание. Он обернулся на Морену, сам не зная, чего от неё ожидая: одобрения? Похвалы? Оценки? Но вместо всего этого Ирка получил только ощутимый тычок в ребро и, с трудом разлепив глаза, увидел стоящего перед собой Толика.

– Дрыхнешь? – с досадой спросил он, кутаясь в дырявый халат. – А у меня пары через два часа…

Ирка поспешно замотал головой, но сейчас его не беспокоили ни гнев Толика, ни то, что, возможно, ему уже не удастся выспаться. На его ладони, поблёскивая свежей кровью, лежал крошечный зелёный топорик, и Ирка поспешил спрятать его в карман к миниатюрному томику стихов, монетке и мятому билетику из подземки.

V. Патрон

Несколько позже Ирку ждало ещё одно удивительное открытие: Клодин Гранель, ни слова не сказав верным подписчикам, снёс свою страницу вместе с полусотней одинаково бездарных работ. Чистильщик аж присвистнул от удивления: он думал, что Клодин никогда не решится попрощаться со своим ценным хламом, и ему даже стало немного грустно. Поэзия Гранеля всегда доставляла ему особенное наслаждение. Ну, кто ещё так напишет: «И, отдыхая, король лёг под стог, / Который заменил ему в ночь золочёный чертог»? Ирка вздохнул, чувствуя, что уже начинает скучать по пафосному мальчишке. Одновременно с тем под этим сожалением ворочалось какое-то другое, более тяжёлое чувство, и Чистильщик решил на всякий случай проверить Клодина по другим соцсетям. Как выяснилось, с ним и правда всё было в порядке: парень, как обычно, постил тупые мемы и жаловался на школу. «Ну, вот и умница, – подумал Ирка со смесью облегчения и злорадства. – Занимайся-ка лучше тем, что у тебя действительно получается». На душе у Ирки разом стало легко. Толик, забравший готовые контрольные, давно умотал на пары; Ирке на карточку пришли деньги за рекламные тексты, которые он написал накануне. В этот раз заказчик что-то сильно расщедрился и накинул Ирке две сотни сверх договора. День начинался как сказка, и Ирку совсем не тянуло в институт. Вместо этого он решил немного прогуляться: улицы, прошитые тонким полуденным светом, манили его теплом и непривычной для Москвы тишиной.

Впервые за последние месяцы Ирка решил не экономить и вместо магазина забежал в кофейню. Сжимая в руке чек, Ирка в отчаянии отыскивал в прейскуранте хотя бы одно знакомое слово. Но, оказалось, что отличить пиррихий от спондея ему намного проще, чем раф, от флет-уайта, и, когда очередь дошла до него, Чистильщик наугад ткнул пальцем в прейскурант, и девушка-кассир протянула ему горячий стакан чего-то дымящегося и остро пахнущего. Протискиваясь через шелестящие куртки, Ирка проплёлся со своим кофе в самый дальний конец и уже там стянул варежки, глотнул и замер от удивления: что бы ему ни продали, оно было действительно вкусным. Где-то в уголке сознания Чистильщика вибрировал будильник: не рассиживайся, беги в университет, потом найди новые заказы, переведи деньги матери, она же ждёт их, чтобы наконец показать Рогатку ветеринару. Но Ирка бросил в будильник воображаемую подушку: он чувствовал приятное гудение в мыслях, которое стремительными импульсами неслось к пальцам. Он чувствовал, что сегодня наконец сумеет закончить шестую главу поэмы. И, опустив капюшон куртки, Чистильщик остался в полутьме один со своими мыслями.

Он успел дописать до того момента, когда разъярённые трубочисты вломились на заседание Палаты Лордов, как вдруг почувствовал уже знакомый холод, дохнувший ему в лицо. Все рифмы разом выветрились из его головы, и, сдёрнув капюшон, Ирка увидел сидящую напротив Морену.

– Опять ты?!

Возглас вырвался у него внезапно, и в следующее мгновение Ирка опомнился: чёрт его знает, чего ему стоит ожидать от этой Морены. Слово, как известно, не воробей, а при общении с такими сущностями – особенно. Но девушка только лениво зевнула, словно поймала оброненные Иркой слова, как кошка – птичек, и проглотила их.

– Пишешь? – полюбопытствовала она, привстав и склонившись над Иркой. Тот заслонил телефон рукой.

– А ты меня что, контролируешь?

Морена слегка покачала головой – сегодня она, по видимости, была благодушна, но Чистильщик всё же почувствовал, как что-то напоминающее ток пробежало по его волосам и спине.

– Мы дали тебе шанс, – посуровев, сказала Морена. – Но тебе придётся оправдать наше доверие. Или платить.

– Кто мы? – спросил Ирка. – И как я должен платить? У меня даже денег нет…

Присутствие людей вокруг придало ему силы, и он решился задать девушке вопросы, которые вчера, в мрачной серой квартирке, не решились бы даже слететь у него с языка.

– Мы – это мы. Тебе необязательно знать о нас что-нибудь, кроме одного: если ты взял на себя смелость отбирать у графоманов их литературные жизни, ты сам должен быть чист. Чист – значит, талантлив. А если ты претендуешь на талант, то будь готов время от времени его подтверждать, только и всего.

Морена поднялась и, с силой разжав стиснутые пальцы Ирки, вложила ему в ладонь что-то твёрдое. Когда она отстранилась, Ирка увидел, что это маленький зелёный патрон, похожий на стеклянный и как будто мерцающий изнутри. «В этот раз, – догадался он, – мне придётся кого-нибудь застрелить?»

– Послушай, – откашлявшись, произнёс Чистильщик, приближаясь к Морене и протягивая ей патрон, лежащий на его раскрытой ладони. – Я, честно… я очень благодарен тебе. Не знаю, как ты это сделала, но после той встречи с Гранелем мне удалось наконец вернуться к поэме. Она не двигалась с мёртвой точки уже очень давно, а тут вдруг пошла как по маслу. Наверное, это как-то связано, но, пожалуй, с меня уже хватит, а дальше я как-нибудь справлюсь сам…

– Не хочешь быть никому должен? Но ты уже задолжал. Когда ты пролил кровь Клодина – пусть даже воображаемую – ты подписан с нами договор. Так что теперь старайся выполнять условия и быть умницей, – рассмеялась Морена. В её смехе слышалось столько всего одновременно – лязганье бритв, говор шестерёнок, цокот колёс – что Ирка почувствовал себя так, будто его голову разрезали надвое. Оглушённый, стараясь не свалиться от боли, он отполз к столику. Чистильщик глотнул кофе, чтобы прийти в себя, и пробежавшая по телу судорога отвращения вернула его к реальности. Кофе стал горьким.

Остаток дня Ирка посвятил тщетным попыткам расслабиться. Он выпил ещё кофе. Ради этого пришлось отказаться от обеда, но Ирка не пожалел: тепло в желудке и на обожжённом горле вернули ему толику умиротворения, а взбудораженные нервы помогли ненадолго забыть о слабости. Убеждая самого себя, что всё «ок», Ирка побродил немного по улицам под моросящим дождём, заглянул в книжный и в своё удовольствие полистал томик литературоведа Бальдердаша. Бальдердаш был одним из любимых Иркиных авторов, и иногда, позволив себе размечтаться, Ирка горько жалел, что не родился на столетие раньше, чтобы великий Бальдердаш успел заметить и разобрать по косточкам его труды. «Уж он-то снял бы с моей поэмы все слои, – думал Ирка. – Вгляделся бы в каждый глубокий смысл, скрытый под пенкой мастерских рифм…» Тут его кто-то толкнул в спину, и Ирка, выругавшись, обернулся.

– Прости, – моргнули ему девичьи глаза с цветными линзами.

– Да… бывает… – пробормотал Чистильщик. Кого-кого, а встретить в книжном магазине Риту, свою одногруппницу, он совершенно не ожидал. Рита была другая. Её интересы менялись с такой же частотой, с которой бился пульс города. Она очень напоминала Чистильщику деревенскую подружку, Варю. Вот только Варя была умная, дерзкая, и, стоило Ирке появиться рядом с ней на водопое или в поле, сразу же начинала измываться над ним за горбатый нос и заношенные штаны. Рита, в отличие от неё, была покладистой и глупенькой. А Ирка любил глупеньких.

– Ира… Ираклий Тимофеич… помоги мне, пожалуйста, оду написать. Нам её задали на завтра, – попросила Рита. Ирка вздохнул. Ну, конечно. Стала бы она обращаться к нему, если бы ей не горело. А представив себе, какую оду Рита могла бы насочинять самостоятельно, вздохнул второй раз. Нет, личное тут ни при чём, просто он должен избавить мир от очередного литературомонстра, пока тот ещё не успел появиться на свет.

– Ну, так и быть, – согласился он, ради приличия закатывая глаза. – Давай для начала с тобой разберём, что такое ода в принципе, и как их писать.

Как разговор об одах завёл их в старенький кинотеатрик «Андромеда», Ирка не помнил. Но помнил, как он на ходу сваял для Риты оду языкознанию – неплохую, техничную, хотя и довольно ремесленную. Рита сначала благодарила, а потом вдруг начала капризничать. У неё есть друг с другого факультета, говорила Рита. Глеб Карпушкин. Ох, как он пишет стихи! Не мог бы Ирка чуть-чуть изменить оду, чтобы она была похожа на стихи Карпушкина? Ну, вот, хотя бы в начальной строчке заменить «глаза» на «очи». Карпушкин так всегда делает, и это звучит более поэтично. И в последней строфе – зачем нужны эти мрачные пророчества о судьбе высшего образования? Карпушкин всегда заканчивает стихи на позитивной ноте. Вот например: «И ты, любезный мой читатель, / Не циник будь, а будь мечтатель». Как тебе, Ирка? А куда ты уходишь, Ирка?

– Оду переделывать, – мрачно улыбнулся Чистильщик. Зеркало на стене кинотеатра подсказывало ему, что дело не в оде. Права была Варя: нос, как у клёста, а ноги – как у цапли. Естественно, что Карпушкин, по Ритиному мнению, пишет лучше.

До дома Ирка доплёлся совсем никакой, и, сняв один ботинок, долго сидел на скамеечке в тёмной прихожей, пока его не привёл в себя зуд мобильника.

«Рита», – мелькнуло у него в голове. И тут же рассеялось. В первой эсэмэске мать сухо уведомляла его, что у Рогатки ящур, и просила перевести ещё немного денег на её лечение.

Второе сообщение было от Морены:

«Ты всё ещё не хочешь совершить убийство?»

VI. Карпушкин

Чистильщик долго держался перед тем, как начал искать Карпушкина по соцсетям. Благо, ему было на что отвлечься: надо было проглядеть античку, чтобы в разжёванном виде вложить её в голову Толику перед завтрашним семинаром. Потом – прибраться на кухне (Толик, уматывая на весь вечер с очередной подружкой, оставил на столе настоящий свинарник). Приготовить себе на ужин что-нибудь – пара пожилых картофелин в холодильнике не вызывала аппетита, но всё остальное Толик пожрал, как адский пламень – грешников. Ирку вдруг захлестнула злость. Мало он трудится, в самом деле? Да нет же, вроде – пашет до седьмого пота, а потом еду у него утаскивает Толик, славу и признание – Гранель, а внимание Риты – Карпушкин. Подмороженный картофель теперь и вовсе не лез Ирке в горло. Вместо него Ирке хотелось съесть с потрохами злополучного Карпушкина. И, отодвинув тарелку, Чистильщик открыл на телефоне вкладку литературного сайта.

Имя у Карпушкина там было ровно такое же, как и в жизни – Глеб Карпушкин. И рожа на аватарке была такая же – белёсая, глупая и будто пару раз проглаженная утюгом. Ничто в ней не выдавало излишки интеллекта. Зато работ у Карпушкина было больше двух сотен – стихов и прозы. У Чистильщика даже глаза разбежались от такого разнообразия. Он, как голодный кот, забежавший на рынок, глядел и не знал, что выбрать. «Дышу тобой….»? Название многообещающее, да и на точки автор не поскупился. Или вот эту – «Три капли крови в бокале ликёра»? В душе Ирки нашлось бы достаточно горечи, чтобы разбавить ею эту слащавую гадость. Наконец Чистильщик остановился на коротенькой работке «Маэстро». Профессиональный нюх не обманул Ирку: под скромным названием таилась избитейшая история про пожилого музыканта, который влюбляется в свою молодую ученицу, долго и нудно сомневается во взаимности чувств, неудачно пытается покончить с собой, а потом радостно тащит девчушку под венец.

«По первым строчкам я решил было, что рассказик накатала ранимая девочка в пубертате. Потом гляжу – нет, вроде, не девочка. Да и переходный возраст давно должен был пройти. Тогда откуда же столько соплей и штампов на квадратный сантиметр текста? Может, аффтар утащил рассказик у младшей сестрёнки? Если так, настоятельно прошу вернуть ребёнку его интеллектуальную собственность.

Если же всё написанное и впрямь принадлежит Карпушкину, то я, наверное, только зря потрачу время, объясняя на пальцах, почему рассказ – полная лажа. Но всё же попробую. Во-первых, частный дом в центре города… э-э-э, что? Да ещё с фонтанчиками, не замерзающими даже зимой. Советую аффтару хотя бы иногда вылезать из своих розовых фантазий в реальный мир, а заодно почитать учебник по природоведению. Во-вторых, нелепейшие любовные сцены… Сразу видно, что Карпушкин скорее теоретик, чем практик в этом вопросе. В-третьих, сомнительные моральные ценности. Героиня ради своего престарелого парня бросает университет и переезжает к нему. Очевидно, чтобы сидеть у любимого на шее? Правда, из представленного текста я понял, что бедная девушка страдает олигофренией. Чего стоит одна её реплика: «Я буду вращаться вокруг тебя, как Солнце вокруг Земли». Занавес, господа читатели! Занавес!»

«У тебя-то с таким характером практики точно никогда не будет, – завелся Карпушкин. – А ты чего, только в комментариях обитаешь? Или можно с тобой в личке поговорить?»

«Я не трачу своё время на графоманов, – увернулся Ирка. – Объяснять вам основы литературного мастерства – всё равно, что обучать макаку ракетостроению».

«А может, тебе просто нечего объяснять? Или ты стесняешься? Давай тогда лично встретимся. У меня друг – админ, мы тебя резво вычислим по айпи».

«Это невозможно», – ответил Ирка, но на всякий случай поспешил кинуть Карпушкина в ЧС. Быть вычисленным по ip-адресу, он, разумеется, не боялся. А вот, что Глеб может вспомнить его по Ритиным рассказам и, сложив в уме два и два, подстеречь в универе, было вполне вероятно. «Графоманы, – подумал Ирка, отползая от компьютера. – Чем зауряднее личность, тем ранимее у неё эго». Он попытался рассмеяться, но сердце жгло неуютным, тревожащим чувством, а глаза от двух с половиной часового всматривания в экран готовы были рассыпаться на пиксели.

«Может быть, я зря поспешил? – подумал Ирка, склоняясь над раковиной, чтобы ополоснуть горящее лицо холодной водой. – Надо было не смущаться, и додавить его. Давно пора привыкнуть, что эти бездарности голосят, как ощипанные гуси».

Мысль о двухстах работах в профиле у Карпушкина заставила Ирку мечтательно зажмуриться. Струйка воды брызнула ему в висок, и что-то в голове у Чистильщика замкнуло. Периферией сознания он чувствовал, что падает на холодный кафель, но вся остальная реальность ускользала от него, и только мелкие брызги воды летели на него, как из опрыскивателя.

Когда Чистильщик пришёл в себя, вода ещё продолжала капать. Только звучала она теперь по-другому: механически, сухо, и, приподняв голову, Чистильщик понял, что это стрекочут стрелки настенных часов. «В рассказе Карпушкина герой постоянно смотрел на часы, размышляя об уходящем времени», – вспомнил Ирка, и лёгкая дрожь пронеслась у него по спине. Он ждал этого, но всё-таки не был готов к такому стремительному развитию событий. Морена, стоявшая рядом с ним, протянула Чистильщику ладонь.

– Вставай, – велела она, и Ирка поднялся, опираясь на её руку – тонкую, но удивительно крепкую, как будто она была скручена из металлических прутьев. Что-то ощутимо оттягивало Иркин карман, и, сунув в него руку, Ирка обнаружил зелёный патрон, о котором уже успел позабыть. «Попытка самоубийства», – вспомнил он. Морена смотрела на него, и в её глазах резвились тёмные искорки.

– Графоманы всегда забывают о том, что сами же и написали, – сказала она. – Сначала они подстраивают под себя реальность. Потом – нормы языка. А затем – собственные же мысли. Помнишь, Карпушкин сначала написал: «маэстро зарядил магазин», а в следующем же абзаце вдруг выяснилось, что пистолет был разряжен? Его читатели склевали это и даже не подавились. Но мы же с тобой не такие?

– Не такие, – кивнул Ирка. – А что клюём мы? Живую графоманскую плоть?

Чистильщик никогда не считал себя сильным в юморе, но Морена вдруг улыбнулась. Именно «вдруг»: уголки её рта дёрнулись; зубы сверкнули тридцатью двумя зарницами, и, запрокинув голову, она рассмеялась. Сегодня в Морене было немного больше человеческого, чем в прошлые разы. Даже в томном полумраке покоев «маэстро» Ирка мог разглядеть наэлектризованный «нимб» над волосами и то же, что насторожило и напугало его в их первую встречу – маленькую тёмную рану в ложбинке между ключицами. «Сколько же ей лет?» – подумал он, и тут же ему захотелось ударить себя самого по лбу. Возраст таких существ, как Морена, наверное, измеряется не годами.

– Вот он, – сказала Морена, и Ирка, следом за ней выглянув из-за двери, ведшей из просторного коридора в комнату с камином, увидел сгорбленного человека, сидевшего в кресле перед огнём. В руке у него был пистолет.

– Я должен зарядить его? – догадался Ирка. Морена кивнула. Её улыбка была ободряющей и дерзкой. С такой улыбкой много лет назад Варя подбивала Ирку украсть с огорода главы сельсовета пару кочанов капусты. Вот только что общего у капусты с патроном?

Ступая по ковру, Ирка то и дело испуганно замирал. Ему всё казалось, что пожилой музыкант вот-вот вскочит, гневно нахмурит лохматые седые брови и перепилит ему горло смычком (это ведь реальность Карпушкина, а в ней и не такое бывает). Однако «маэстро» и не думал пошевелиться. Всколоченный фейерверк искорок, вылетевший из камина, застыл на лету. Кошка на окне нелепо замерла с высунутым язычком. И только двое – часы и Чистильщик – были живы в этом поставленном на паузу мирке, который окончательно окартонел после исчезновения движения.

– Ну, неужели, – удивился Ирка, заглядывая музыканту через плечо. Из-под благообразных седых косм на него смотрело плоское лицо Карпушкина, выражавшее не то крайнюю степень задумчивости, не то обыкновенную глупость. – Карпушкин воображал себя пожилым непризнанным гением?

Морена тихо хихикнула за его спиной.

– Заряжай, – поторопила она. Ирка кивнул. Пистолет легко выскользнул из обмякших пальцев, и Ирка, вынув магазин, вставил в него зелёный патрон. «Уж в чём я теперь точно практик, так это в вопросе смертей», – мрачно подумал он. Стрелка на часах щёлкнула, и Морена, как будто испугавшись, схватила Ирку за рукав и оттащила в сторону. Пальцы музыканта дрогнули, сжимаясь вокруг рукоятки.

– Слова – это большая ответственность, – немного отдышавшись, сказала Морена, после того, как прогремел выстрел. – Они – как патроны. Казалось бы: одним больше, одним меньше. Ан нет, оказывается, слова – это очень серьёзно.

Ирка хотел ответить ей, но не мог: у него не попадал зуб на зуб, и ему никак не удавалось оторвать взгляда от лохматого серого парика, валяющегося на опустевшем кресле. В комнате запахло жжёными волосами. Кошка, резвясь, катала по полу стреляную гильзу.

– Я горжусь тобой, – сказала Морена, и, прежде чем Ирка успел что-либо сообразить, развернула его к себе. В лицо Чистильщику снова пахнуло холодом. Он чувствовал, как его глаза начали смыкаться. Ирка пытался держать их открытыми, но веки будто намазали клеем. Ему было всё труднее сопротивляться темноте. И только нарастающий царапающий звук – не то кошачьих когтей, не то ворочающегося в замке ключа – продолжал соединять его сознание с жизнью.

– Очухался? – вяло поинтересовался Толик. Ирка вздрогнул, почувствовав, как на лицо ему льётся вода, и, вскочив, вырвал у Толика из рук лейку.

– Совсем уже? – проворчал он (впрочем, не слишком громко), отряхивая намокший свитер. Толик пожал плечами.

– Я думал, что-то случилось. С тебя ведь станется, – буркнул он. В лоснящихся глазах Толика промелькнуло сочувствие, и Ирка почувствовал, как что-то похожее на смех впервые за долгое время клокотнуло у него в горле.

«Он что, на самом деле меня жалеет? Меня, умеющего проникать в воображаемые миры? Меня, на которого возложена миссия очистить литературу от грязи?»

– Идём, – сказал Ирка, проглатывая смех. – Тебя ждут двадцать страниц антички. Я сделал из неё простое блюдо, которое даже твой мозг сумеет переварить.

Толик, вздохнув, поплёлся за ним на кухню. А Ирка, прислушиваясь к размеренному гудению чайника, вдруг понял, что не хочет ни есть, ни пить. По его венам гуляла незнакомая радостная злость, и ему не терпелось снова увидеться с Мореной.

VII. Ада

Едва Толик завалился спать, Ирка принялся за поэму. Мысли теснились в его голове, нагоняя друг друга, как пассажиры в метро, и Чистильщик торопился перенести их в вордовский файл. К утру, когда последняя строчка была написана, он чувствовал лёгкое гудение в пальцах и приятную пустоту в голове. На радостях Ирка позволил себе поваляться в кровати, решив, что раз такое дело, то он имеет полное право явиться в университет чуть позже. Но сон, к Иркиному удивлению, не шёл, и, поворочавшись с боку на бок, он, оделся и вышел из дома, сам толком не зная, куда. Улицы в ранний час были тихи и мертвенно бледны, и, затесавшись в очередную забегаловку, Ирка принялся за вычитку поэмы. Ему не терпелось разослать её по поэтическим конкурсам, но внутренний перфекционист требовал, что всё было сделано comme il faut[1]. Как оказалось, искать соринку в своей поэме было в разы труднее и неприятнее, чем в чужих. Ирка пытался было представить, что сочиняет разгромную рецензию самому себе – и каждый раз вместо разгрома у него выходил панегирик. «Ай, ну и ну его к чёрту», – подумал он наконец, и с виноватым, но довольным сердцем решил ограничиться опечатками и пунктуацией. Простенький телефончик Ирки от нагрузок буквально плавился в руках.

– Осторожнее, – мягко произнёс голос за его спиной. – Как бы вы оба не сгорели от такого труда.

Ирка обернулся, чуть было не свалившись с одноногого стула.

– А-а… Это ты, – протянул он, чувствуя, как порхавшие у него в желудке бабочки стали превращаться в гусениц. Ему давно так не хотелось остаться наедине с собой, как в это утро. Неудачник, с попытки номер N поступивший в университет, со скрежетом зубов выдавливающий по полстрочки в год, был ему глубоко неприятен. И вдруг этот падальщик расправил крылья и взмыл с литературного дна. Разве он не заслужил минуту-другую самолюбования? Но Морена смотрела на Чистильщика, не мигая, и в голове у Ирки начали копошиться неприятные мысли, что свой внезапный успех он купил у неё в кредит.

– Держи, – улыбнулась Морена, протягивая Ирке запечатанную коробочку. Тот с удивлением взял её в руки и, разорвав скотч, вынул из коробки новый телефон зелёного цвета – большой, изящный и острый, как нож.

– Я должен буду кого-то убить телефоном? – нервно рассмеялся он. Морена промолчала. Она приложила палец к ранке на горле; потом – к губам и, подмигнув Чистильщику, послала ему воздушный поцелуй.

– Пиши свои разносы на хорошем мобильнике, – сказала она. – А обо всём прочем пока не думай.

– Спасибо… – пробормотал Ирка. Ему хотелось поблагодарить Морену; но её взгляд словно гвоздями приколачивал его к месту. И Чистильщик, промолчав, засунул телефон в карман куртки.

На занятия Ирка прибыл с небольшим опозданием. Но пожилая Ада Львовна, которая вела у них введение в литературоведение, лишь сдержанно кивнула головой, давая Ирке понять, что он может пройти и занять своё место. Ирка, воспользовавшись этим, быстро шмыгнул в кабинет. Он надеялся спрятаться в каком-нибудь уголке, чтобы не привлекать к себе внимание, но маленькая аудитория была забита до отказа. Пришлось ему лезть на подоконник – там было чуть посвежее, свободнее, а русые головы одногруппниц, склонившихся над тетрадями, напоминали толпу клюющих голубей. Зато заняться своими делами у Ирки теперь не было никакой возможности. Через каждые пару фраз Ада Львовна брала паузу, чтобы сделать глубокий вдох – и почему-то она каждый раз при этом смотрела на Ирку. Тот отворачивался. Он знал, что Ада Львовна не очень-то любит студентов – но сейчас её вылинявшие глаза были полны любопытства, а не недовольства, и Ирка мог только гадать, чем он привлёк внимание литературоведческой старушки.

После занятия Ада Львовна цепко ухватила Ирку двумя пальцами за рукав и утащила его в коридор.

– Я за тобой понаблюдала, – сообщила она, тыкая согнутым пальцем в костлявую Иркину грудь. – Ты умный. Ты чувствуешь литературу, и тебе есть что о ней сказать.

Теперь пришла Иркина очередь превратиться в голубя. Он кивнул. Говорить он не мог – гордость раздувала его изнутри, не позволяя ему не то, что ответить, а даже нормально вздохнуть. Ну, надо же, что делается на свете! Его заметили. Заметили!..

– Вот я и подумала: может, сработаемся? – дребезжащий голос Ады рассыпался на смешинки, и Ирка заставил себя рассмеяться в ответ. – Для начала у меня есть для тебя очень интересная тема курсовой. А там, поглядим… Поездим на конференции, посмотрим, что для тебя ближе. Может быть, так и войдёшь в науку. Если ты этого хочешь, конечно, – Ада нахмурилась, и что-то подсказало Ирке, что не хотеть этого он просто не имел права. – Но если есть талант, то нельзя его закапывать в землю. Подумай об этом, Ираклий. Подумай…

«Ещё бы! – хотелось кричать Ирке. – Ещё бы я не подумал!» Одновременно с тем Ирке не терпелось поскорее отделаться от Ады. Перерыва между парами хватало только на вызов лифта, а Ирке ещё надо было срочно покурить: от круговорота последних дней остатки его нервов буквально заплетались в косы, и спасти положение могла только свежая пачка «Терцины». Но Ада не торопилась.

– Знаешь, – заговорила она снова, и Ирка заметил, как трясётся обвисшая кожа на её шее – не то от волнения, не то от сдерживаемого внутри смеха. – Я ведь и сама пишу немного. Вот, например, читал мои посвящения профессору Чапушевскому? Нет? А ты почитай, почитай… Может, почерпнёшь для себя что-нибудь. Интересно будет узнать твоё мнение. Давай сегодня встретимся после четвёртой пары, поговорим обо всём?

Ирка кивнул, но от мысли, что ему заказан хвалебный отзыв, его скрутило сильнее, чем от тоски по «Терцине».

На перемене, сидя в столовой, Ирка набрался мужества и зашёл на персональный сайт Ады. В свои семьдесят с хвостиком Ада Львовна была ещё тем первопроходцем соцсетей. Она выкладывала всё, что подворачивалось ей под руку: фотографии с коллоквиумов и круглых столов, стихи, статьи и чуть ли не расписание занятий. От стихов Ады Львовны у Ирки чуть не началась изжога. Он читал их и так и так: вдумчиво и внимательно, по диагонали, в обратном порядке, но всё никак не мог придумать, за что же их можно похвалить.

– Корабль науки ты российской,

Как через море проводил,

И, чуя хлад кончины близкой,

Законы мудрые открыл, – насмешливо прочитал голос Морены.

– Не смей, – коротко произнёс он, поднимая голову. Девушка сидела напротив него и, подперев щёку рукой, с интересом наблюдала за Иркой. Невзрачная рубашка, платочек на шее – сегодня её можно было принять за обычную студентку, если бы Чистильщик не догадывался, зачем она явилась на самом деле.

– А почему? – беспечно спросила Морена. – Потому что перед тобой замаячили литературоведческие горизонты? Тоже мечтаешь стать кораблём науки?

– Не в этом дело, – нахмурился Ирка. – Ей чёртова куча лет. Пусть пишет, что хочет. Детям и старикам простительно.

– А, да? – удивилась Морена. – Ну, ладно. Как скажешь, Чистильщик.

Ирка кивнул, не веря, что она так быстро согласилась, и снова уткнулся в смартфон. Спустя минуту-другую его опасения подтвердились: Морена несильно толкнула его под столом.

– Когда ты с ней должен встретиться?

– Часа в четыре, – буркнул Ирка.

– Бедный, – улыбнулась Морена. – То учишься, то работаешь… то убиваешь бездарностей. Тебе же совсем некогда отдохнуть.

Ирка поёжился. С такой улыбкой Варька из деревни обычно швыряла ему сороконожек за воротник. К тому же, от каждого слова Морены его на самом деле начинало клонить в сон.

– Как ты это делаешь? – пробормотал он, чувствуя, как его голова сама собой клонится к столу. Морена пожала плечами и, поднявшись, положила ладонь ему на затылок.

– Спи, – велела она. – Я заведу будильник, чтобы ты не проспал свою встречу.

Чистильщик проснулся от ощущения чужого присутствия. Оно было таким явственным, что почти физически давило, не давая ему спокойно подремать. «Кто здесь? Морена?..» Ирке казалось, что он спросил это вслух, но окружающее пространство мягко проглотило звук его голоса. Ещё не до конца проснувшись, Ирка завертел головой, как сова. Да нет, всё та же столовая – только темно и тихо, но так и время-то уже какое – тогда почему ему так отчётливо кажется, что здесь что-то не так?..

– И, чуя хлад кончины близкой… – заунывно затянул кто-то. Не издевательски, как Морена, а полногрудо, серьёзно, как на отпевании. Ирка поёжился. Только сейчас он заметил знакомую фигуру в дверях. Полуосвещённая коридорными лампами, в дверях столовой стояла Ада Львовна, и в её облике, кроме обычной суровой монолитности, теперь сквозило ещё и нечто инфернальное. Ирка привычно вскочил, вытянувшись в струнку.

– Ада Львовна! – позвал он, но голос с трудом продирался через плотный ватный воздух. Ада не шевельнулась. Тогда Ирка выбрался из-за стола и, болезненно прихрамывая на затёкшую ногу, подошёл к дверям.

– Ада Львовна, я здесь, – повторил он, пытаясь разглядеть, видит ли его преподавательница. – Я пришёл, как вы меня и просили.

Ада молчала, и Ирке стало не по себе. Ему вспомнились деревенские россказни о нечистой силе и о ходячих мертвецах, которыми пугала его мать, чтобы он не шастал ночью за калитку. В городской суете и пестроте, освещённых экранами смартфонов и окнами магазинов «24 часа», эти байки на время потеряли свою силу. Но теперь они ожили, и Ирка с ужасом понял, что весь его научный скептицизм вместе с его душой ушли в пятки.

– Ада… Львовна!!

Ада медленно повернулась, но её взгляд скользнул поверх Иркиной головы. Обернувшись следом за ней, Ирка увидел за своей спиной огромный портрет Чапушевского. «Вот чёрт… Так я в её реальности!» Ирка попытался медленно отступить, но телефон в его кармане взорвался дребезжащим звоном. Чистильщик чуть не согнулся пополам от него и от вгрызающейся в тело вибрации. В голове отбойным молотком стучало «Морена! Будильник! Морена! Будильник!..» Ирка пытался выключить его, но экран не давал себя разблокировать. Краем глаза он видел, как Ада Львовна, схватившись за сердце, сползла по стене, и бросился к ней, хотя уже заранее знал, что пытаться что-нибудь сделать бессмысленно.

«Это же не она настоящая», – успокоил внутренний голос. И тут же встревожил: «В любом случае, Морена воспользовалась тобой против твоей воли»

– Не беспокойся, – произнёс голос Морены, пока Ирка парализованно наблюдал, как тело Ады Львовны обмякает и испаряется из-под похожего на чешую платья с блёстками. – Ты выполнил то, что должен.

Ирка вскочил. Он попытался схватить Морену, но она змейкой выскользнула из его рук. Её смех электрическими искрами рассыпался у Чистильщика в мозгу. Он помнил только одно: догнать её. Догнать её. Во что бы то ни стало.

Темнота сгустилась так сильно, что Чистильщик не видел перед собой ничего. Он только бежал на смех Морены по длинному коридору, стены которого, как показалось Ирке, становились всё уже и уже. Он хотел остановиться, потрогать их руками, чтобы понять, что он не загнал себя в ловушку, но Ирка боялся, что тогда уж точно не догонит Морену. С каждым шагом дышать становилось всё труднее, как будто сужающийся коридор сдавил ему горло.

– Скажи «прощай» – сказала вдруг темнота, обернувшись к Чистильщику немигающим взглядом Морены. Иркино дыхание оборвалось, как будто кто-то стиснул в руках его лёгкие.

«Я просыпаюсь», – успел понять он, перед тем как коридор расползся перед его глазами на клочки темноты. Из-за них показались круглые часы, висевшие на стене столовой. На их циферблате было три часа, а столик, за которым задремал Чистильщик, окружало многоголосое гудение студенческих группок.

Ады Львовны поблизости не было. Чистильщик обежал весь корпус по несколько раз, но её не было ни в одном кабинете – только сутулый методист настукивал что-то на клавиатуре, с подозрением приглядываясь к носящемуся мимо Ирке. Наконец Ирка махнул рукой: конечно же, она про него забыла. Стоило ли ждать чего-то другого: ещё мать говорила, что, кроме неё и Рогатки, он никому не сдался. От расстройства Ирка чуть было не ушёл без куртки. Но мрачный охранник, ловко подцепив Ирку за рукав, впихнул ему куртку с торчащим из рукава шарфом. Ирка пробормотал «спасиб», и, выбравшись на улицу, поплёлся, сам не зная куда. От разочарования и беспорядочного сна его придавило тяжёлой и муторной слабостью. Чистильщик сам не понял, как добрался домой. Там его ждала стопка свежих заданий от Толика, и Ирка, не сдержавшись, побросал листы на пол. «Выгонит – ну и выгонит», – решил он, укладываясь спать на диван. Сегодня ему было не до Толика. Но тот всё равно нагрянул. Ирка не успел даже толком закрыть глаза, как услышал шорох и стук в прихожей.

– Проходи, – крикнул Ирка, сползая с дивана и мысленно посылая Толика к чёрту. – Сейчас приготовлю ужин.

Толик шумно вздохнул и, не снимая ботинок, проплёлся в кухню, оставляя на полу грязные следы, а в чистолюбивой Иркиной душе – кровоточащие раны.

– Лучше найди, чего нам выпить, – сказал он.

– Чего это? – удивился Ирка. «Рано домой пришёл, – мелькнуло у него в мыслях. – Да ещё и приглашает меня выпить…»

– Аду Львовну помянем, – сочно вздохнул Толик, вытаскивая стаканы. – Вредная была тётка, а всё же…

– Всё же, – машинально повторил Ирка, не замечая, как красная корочка на котлетах начинает медленно превращаться в угольно-чёрную.

– Сердце? – спросил он.

– Угу, – буркнул Толик, откупоривая бутыль. Он пытался принять солидный и скорбный вид, но вся его солидность разлетелась в дребезги вместе с выскользнувшим из рук стаканом. Вечно угрюмый Ирка истерически хохотал, согнувшись в три погибели. Толик шагнул назад и протянул руку к телефону, но потом передумал и просто захлопнул дверь, за которой продолжал слышаться надсадный смех Чистильщика, постепенно переходящий в хрип.

[1] Как следует (фр.)

VIII. Ад

Всё время до похорон Чистильщик просидел дома. Но Ада не давала ему покоя и там: стоило ему заглянуть в Интернет, как его взгляд сразу же цеплялся за очередной скорбный пост, и Ирка торопился нажать на крестик.

Морена не приходила.

Каждый день, без цели шатаясь по магазинам и листая за Толика конспекты, Ирка надеялся, что она придёт. Но с того дня Морена словно испарилась из Иркиной жизни. Он поджидал её во дворе, распугивая своим мрачным видом бесящуюся малышню. Он пробовал найти её на литературном сайте, но это только привело Ирку к новым пугающим открытиям. Во-первых, профиль Морены бесследно исчез. Обычно, даже если пользователь удалялся, от него сохранялась пустая страница, которая ещё месяц-другой парила в информационном пространстве. Морена же испарилась с сайта так, будто её и не было там никогда. Во-вторых, из Иркиного аккаунта начали пропадать его записи. К тому, что его рецензии удаляют, он, в общем привык, но, не досчитавшись нескольких глав в поэме, Чистильщик почувствовал, как его внутренности от страха завязались в холодный узел. В чём дело? Может быть, на него пожаловались? Может быть, он, сам того не заметив, нарушил правила публикации? Да нет же. Ни нецензурной лексики, ни призывов к насилию… Ирка несколько раз перечитывал правила, но буквы перед его глазами выплясывали джигу, а когда он снова вернулся к поэме, то увидел, что ещё несколько глав были безжалостно удалены.

«Кто-то тебя зачищает, Чистильщик, – смеялся про себя Ирка. – Или счищает… как ластиком. Вымарывает, как ошибку из школьной тетради».

Мать, словно что-то чувствуя, завела привычку звонить Ирке по вечерам и рассказывать, что Рогатка стала странно мычать и таращиться в пустоту и что она родила телёнка, которого назвали Ираклием. Да только телёнок оказался хромоног, и мать волновалась, не будет ли это дурным признаком. С тех пор Ирку начали мучить кошмары. То ему снилось, что он должен зарезать телёнка, то что он сам телёнок, которого ведут на убой, и, просыпаясь, Ирка кричал на всю квартиру надорванным голосом. Толик всё реже стал разговаривать с ним, а если всё-таки заговаривал, то непременно упоминал свою умную подружку с факультета, и Ирка чувствовал, что его дни в квартире Толика сочтены.

На похоронах, воочию убедившись, что Ада Львовна мертва, Ирка не выдержал – разрыдался, и, растолкав оторопевшую родню, бросился обнимать крышку гроба. Красный от гнева Толик пытался оттащить его в сторону, но Ирка отбивался и кричал, что он виноват и он убийца.

– Да приди ты в себя! – кричал Толик и тряс Ирку за плечи. Но тот только повторял в ответ: «я убил, я убил», и Толик, смущённый взглядами обеспокоенной родни Ады Львовны, плюнул и отошёл от Ирки. Теперь он остался один. В центре внимания. Стройные ряды Адиных родственников – как один чинных, скорбных и явно вскормленных на посвящениях профессору Чапушевскому, с недоумением глядели на тощего парнишку в растянутом свитере цвета насморка. Все – кроме одной девушки с чёрными волосами, в которой Ирка даже со спины признал Морену. Он бросился было к ней – но кто-то ловко схватил его под мышки. Остаток похорон Ирка провалялся в автобусе. Было тихо. По стеклу ползала вялая муха, и Чистильщик вдруг почувствовал к ней некую родственность. Вот он, такой же – тёмный, унылый, никем не любимый. А надоест – кто-нибудь так же спокойно размажет его по стеклу. Циничный водитель слушал шансон, и Чистильщику казалось, что для него никогда не закончится этот ад.

– Ада умерла от старости, – втолковывал ему вечером Толик, допивая начатую вчера бутылку. – От ста-рос-ти. Слышь меня, а? Она что-то вещала на кафедре, вдруг ей поплохело – а тебя в тот момент и рядом не валялось. Понял меня? Пей вон, чтобы отпустило. А чтобы кошмары не снились, принимай снотворные. Совсем от своих книжек поплыл, шизик несчастный.

И Ирка, глотая слёзы, пил рюмку за рюмкой и соскребал со сковородки жареный лук, оставшийся от Толикова обеда. «Может, – размышлял он, – я и правда всё сам себе навыдумывал?»

Понемногу эта мысль начала в нём крепнуть, но, когда Ирка почти пришёл в себя и даже решился выбраться в институт, его, как обухом, приложило свежими новостями.

– Чего случилось? – прошептал Ирка, по чужим ногам протискиваясь к рыдающей Рите. Та звонко высморкалась и подняла на Чистильщика отсутствующий взгляд.

– Карпушкин умер, – прошептала она.

– Как Карпушкин?

В этот момент Ирке показалось, что остатки его самообладания и здравомыслия, как груз, ухнули вниз.

– Умер, – повторила Рита, как будто она сама не вполне доверяла своим словам. – Мы сидели у него… Карпушкин притащил шампанское. Какое-то дорогущее, из Тиёль-де-Буа, в бутылке в форме пистолета. Я ещё пошутила, чтобы он нечаянно не застрелился. А Карпушкин так хитро прищурился, стал вытаскивать пробку, а она как вылетит и стукнет его в висо-ок!

– Так от этого же не умирают, – растерялся Ирка.

– Может, и не умирают, – всхлипнула Рита. – А Карпушкин у-умер!..

Чистильщик вздрогнул. Несколько десятков студентов из разных групп, услышав вой Риты, обернулись на них. И Ирка не выдержал – бросился прочь из аудитории, на ходу собирая удары об углы парт. Добежав до дверей, он опомнился. «Надо предупредить Клодина Гранеля», – решил Ирка. К счастью, мальчишка документировал в Интернете почти всю свою жизнь, так что Чистильщик знал, где он учится, и примерно представлял себе, когда у Клодина заканчиваются уроки.

Ждать пришлось долго. После уроков мальчишки решили поиграть в волейбол, и Ирка с тоской наблюдал через прутья решётки, как рослый Гранель носится по лужайке с мячом в руке. А не менее рослый охранник внимательно наблюдал за Иркой. Оставалось ждать: и Ирка, закуривая сигарету за сигаретой, чувствовал, как сам готов рассыпаться в пепел. Наконец крики ребят и звон сетки смолкли, и Чистильщик увидел Гранеля, в компании приятелей выходящего из школьных ворот. Ирка поёжился: он вспомнил про чёрный пояс и о том, как пообещал запустить Клодину в голову учебник. А потом бросился мальчикам наперерез, как самоубийца под машину.

– Клодин Гранель, – пропыхтел он, хватая мальчишку за плечи. – Нам надо поговорить… Ну, Чистильщик я! Чистильщик! Чего вылупился?

– Это тот самый зануда, да, Колян? – лениво спросил Клодина мальчишка справа и плюнул себе под ноги. Мальчишка слева недобро прищурился и поглядел на Гранеля, ожидая его кивка.

– Он самый, – сказал наконец Гранель и чуть заметно качнул головой, отвечая на невысказанный вопрос в глазах приятелей. – Слышь, ты маньяк, что ли? Тебе Интернета мало? Ты, кстати, знаешь, что у меня чёрный пояс по…

– Я знаю-знаю, – Ирка торопливо перебил Гранеля и поднял ладонь. – Нам надо поговорить. Не о том, что твои стихи – отстой… Нет, то есть, они вообще не отстой! Ну, то есть, дело не в этом…

Мальчишки напряглись. Память услужливо подбросила Чистильщику воспоминание, как пару минут назад эти ребята резво пинали мяч, а любопытство задалось вопросом: смогут ли эти трое так же легко забросить в сетку его, Ирку? Но, видимо, любопытство одолело и Гранеля.

– Идите, парни, – сказал он и, дождавшись, пока друзья скроются из вида, подхватил обмякшего Ирку под руки и прижал к забору. – Ну что, тролль сетевой, о рифмах поговорим? Или на этот раз у тебя что-то серьёзное?

– Да какие рифмы… – выдохнул Ирка. – Ты в опасности.

– Ты угрожаешь мне, что ли? – нахмурился Коля, и Ирка изо всех сил замотал головой.

– Послушай, – заговорил он, пытаясь собрать в кучу мысли, разбегающиеся, как муравьи. – Рифмы – туфта. Искусство – чушь. Но, я не знаю, как… Словом, во всей этой творческой чепухе таятся силы, которые иногда срабатывают против человека. И, кажется, я случайно разбудил одну из таких сил.

Клодин Гранель выпустил Ирку. Теперь в его глазах виднелось скорее сочувствие, чем недовольство.

– Её зовут Морена, и она… Она заставляет убивать бездарностей, – глядя в непонимающие глаза Гранеля, Ирка нервно засмеялся. – А, ладно… Тебе это всё знать ни к чему, да ты и не поверишь. Запомни одно: тебе надо избегать топоров.

– Угу… – промычал Клодин, недоверчиво оглядывая Ирку с головы до ног. Он попытался сделать шаг назад, но Чистильщик опять схватил его за руки.

– Колуны, ледорубы, секиры, тяпки – всё, что имеет какое-то отношение к топорам или похоже на топор – избегай их, ради всего святого! Я бы на твоём месте вообще убрал подальше всё, что способно колоть и резать!

– Я понял, понял, – криво улыбнулся Гранель, задумчиво оглядываясь вокруг.

– Понял? – обрадовался Ирка. – Ну, слава Богу!.. Слава Богу!..

Сразу же после Клодина Чистильщик отправился сдаваться полиции.

– Да поймите же, – кричал он, когда его выпроваживали из отделения. – Я убийца! Убийца! Это она, Морена, являлась ко мне и…

Очутившись на улице, Чистильщик с досадой понял, что все его крики летят в пустоту. А ещё он понял, что переоценил Гранеля, и тот уже наверняка отправился в ближайший магазин стройматериалов и с садистским удовольствием выбирает там самый острый топорик. Ни для чего, просто так. Ему, Ирке, назло.

У двери Толиковой квартиры Ирка обнаружил свои скупые пожитки – собранные и аккуратно сложенные в пакет. На звонки и на стуки Толик не отвечал, а из-за двери доносились музыка и смех, из чего Ирка понял, что деться ему теперь некуда. С новой решимостью он отправился признаваться снова.

– Я, Ираклий Тимофеевич Клёстов, двадцати трёх лет отроду, родом из села Золище, признаюсь в двух частично непредумышленных убийствах и в третьем, ещё не состоявшемся, – пытался втолковать он. – На преступления меня подтолкнула Морена – девушка неизвестного возраста и происхождения. Вероятнее всего, не человеческого вида. Вероятно, что даже не биологического. Орудия убийства Морена выдавала мне лично. В первый раз это был боевой топор, во второй раз – патрон… Эй, да вы вообще как, слушаете меня?

Что было дальше, Ирка запомнил плохо. Ещё убираясь от Толика, он чувствовал нарастающий жар в теле, а к теперь всё вокруг и вовсе плавилось у Ирки перед глазами. Он помнил, как звал Морену; как пытался предъявить в качестве улики против себя же завалявшийся в кармане крошечный топорик; как подрался с дежурным, и как за спиной у него, в конце концов, послышался лязг решетчатой двери.

– Вот и приехали… – рассмеялся Ирка, когда огляделся и понял, где он очутился.

Перед его глазами была та самая серая комната, где они в первый раз разговаривали с Мореной.

IX. Точка

Ирка не помнил, как долго он сидел один в темноте, когда к нему пришла Морена.

– Ну что, Чистильщик? – ласково спросила она, склоняясь над забившимся в угол Иркой, и положила ладонь ему на плечо. – Тебе понравилось?

Чистильщик вздрогнул, но не поднял головы. Ему не хотелось смотреть на Морену. Ему было достаточно того, что он краем глаза видел её руку: и неровно землистый цвет её кожи о многом ему говорил. Он не хотел смотреть.

– Теперь ты снова заставишь меня убивать? – спросил он. Морена хихикнула, и Чистильщик представил себе, как она смеётся в кулачок, глядя сверху вниз на него – перепуганного и жалкого.

– Нет-нет, что ты… – заверила Морена, небрежно перебирая Иркины волосы. – Всё позади, ты сделал всё правильно, Чистильщик… Тебе понравилось? Ведь ты же сам этого хотел.

– Я не хотел никого убивать, – прошептал Ирка. – Я просто хотел донести до людей, что искусство – это не так просто, как они думают.

– Конечно, непросто, – вкрадчиво согласилась Морена. – Поэтому все, кто извращают суть искусства, не заслуживают пощады. И ты в первую очередь.

Чистильщик вскрикнул, почувствовав, как острые холодные ногти сомкнулись на его затылке.

– Сиди, – приказала Морена. – Сиди и слушай. И думай. И запоминай. То, что я собираюсь сказать, больше никогда тебе не пригодится, но я не хочу, чтобы ты ушёл, так и не выучив урок.

Ирка сглотнул. У него в горле, царапаясь, ширилось что-то холодное и больное, и он почти не чувствовал пальцев рук. Выглянув из-за спины Морены, Ирка обмер: за решетчатой дверью вместо уныло-зелёных стен участка виднелась бревенчатая Золищенская церквушка, над которой, придавленный снегом, сгибался куцеватый тополь. В окнах церквушки маслился мутно-жёлтый свет, и Ирка видел, как из её ворот жиденькой струйкой вытекают замёрзшие прихожане. Одна женщина вдруг обернулась и с чувством начала креститься. В её движениях чувствовалась почти что ярость. Под руку её держала девушка примерно Иркиных лет. Она сочувственно гладила женщину по плечам и потерянно смотрела по сторонам.

– Варька, – одними губами произнёс Чистильщик. – Мать.

– Тебе лучше было бы, как прежде, доить Рогатку, – сказала Морена. – И таскать из колодца воду. Поверь, в одном скрипе колодезной цепи больше лирики, чем во всей твоей поэмке о трубочистах.

– Почему? – пробормотал Ирка.

– Да потому, что ты ровным счётом ничего не чувствуешь ни к одному своему трубочисту. Ты выучил от старших товарищей, что литература – это ремесло, и что надо «работать». Ты вызубрил историю Англии. Ты проштудировал сотни методичек, начиная с советов Стивена Кинга и кончая статьями Пушкина. Ты знаешь, чем фабула отличается от сюжета, и сколько длится мора. Но ты так и не научился создавать миры, а без этой маленькой магии все твои знания – обыкновенный хлам.

– Какие ещё миры? – поёжился Ирка. В камере становилось всё холоднее, и лицо Морены начало расплываться перед глазами Чистильщика, как будто сетчатки его глаз могли покрыться инеем.

– Бедный, – рассмеялась Морена, глядя на Чистильщика теперь уже с откровенным презрением. – Ты так старательно вытачивал характеры своих героев, а они взяли и остались самыми обыкновенными крашеными гробами. Мир для тебя – столярный верстак, и ты думаешь, что можешь наверстать что угодно, если научишься хорошо владеть инструментами. Но мир – не верстак. Он живой. И ему больно, когда ты со всей дури начинаешь его строгать!..

Чистильщик промолчал. За решетчатой дверью расходилась рассыпчатая, крупная метелица. Веявший из-за двери холод был крепок. В нём было что-то первородное и сильное, и Ирка вдруг почувствовал, как сильно его тянет туда. Лечь, забыться. Голос Морены сливался с нарастающим шумом в ушах, и Ирке было всё труднее удерживать в черепной коробке разум, расплывавшийся акварельным пятном.

– Умри, – игриво сказала Морена, заглядывая Ирке через плечо. – Из-за тебя погибли трое людей. Это всё, чего ты смог добиться. Дальше может быть только хуже. Твоя жизнь – самое бездарное из всех повествований, но даже в самом бездарном повествовании есть кое-что хорошее: точка. Поставь точку. Умри, Чистильщик.

Ирка кивнул. Он чувствовал, что не может её ослушаться, и, распахнув дверь, шагнул в снег. Ноги двигались тяжело; ветер, парализуя, бил в лицо, и Ирка обернулся, надеясь, что Морена разрешит ему остаться. Но её глаза были закрыты.

Следующий порыв ветра свалил Чистильщика прямо в сугроб. Маленькие иголочки холода впились ему в лицо, руки, шею… Ирка барахтался и пытался выбраться, но снежная каша насмешливо рассыпалась под руками, и ей не было видно ни конца ни края. Чистильщик чувствовал, что слабеет. «А может быть, правда умереть?» – подумалось ему. Эта мысль показалась ему притягательной. Ирка расслабился, и колючее ледяное болото начало медленно проваливаться вниз, пытаясь похоронить Чистильщика под собой. Снег был у него в ушах, глазах и во рту. Снег нежно похрустывал под судорожно сжимавшимися пальцами, и его всеобъемлющая белизна напоминала чистый лист или окошко для записи, ещё не осквернённое ни бездарным творением, ни грубым отзывом. Время, уничтожая себя, замыкалось в кольцо, как уроборос. Мысли, ещё мелькавшие в Иркиной голове, становились всё лаконичнее и проще. В них, как и в смерти, теперь была строгая простота искусства, и, при мысли о том, что ему уже никогда не придётся достичь этой строгой простоты, слёзы навернулись Чистильщику на глаза и замерли, не в силах выкатиться наружу.

«Я умер», – подумал Ирка – как вдруг что-то шевелящееся, тёплое и определённо живое шлёпнулось ему на руку. Ирка скосил глаза. По его ладони, противно перебирая лапками, бежала сороконожка.

– Ну, я же говорила, что это приведёт его в чувство, – произнёс голос. В нём было столько жизни, что ледяное стекло пространства треснуло, и Ирка увидел перед собой лицо Вари – бледное, конопатое, с выпирающими скулами и широковато расставленными лиловыми глазами. За её спиной стояли Иркина мать и Толик, и Чистильщик, с облегчением чувствуя, как два горячих ручейка слёз пробежали по его лицу, протянул руки им навстречу.

X. Морена

– Я же говорила, что это его хоть из гроба подымет! – Варька довольно ухмыльнулась, обнажив острые лисьи зубки. Иркина мать недовольно шикнула на неё и суеверно постучала пальцами по табуретке, на которой сидела. Варька в ответ только заулыбалась шире, а Ирка, приподнявшись, протянул руку за стаканом молока.

– Кислое? – спросил он, отпив первый глоток. Варя сердито нахмурилась и щёлкнула его по лбу.

– Его же из коровы, а не из пальмы надоили, глупый. У Рогаткиного молока всегда такой вкус.

– Хороший вкус, – согласился Ирка и, запрокинув голову, осушил стакан залпом. Варя, державшая в руках банку с молоком, вопросительно поглядела на Ирку: ещё? Но тот отрицательно покачал головой. В сердцевине стакана, окаймлённого белым нимбом осевшего на стенках масла, плескался солнечный свет, а по телу Ирки разливалась успокоительная, сонная слабость. Медсестра, как танк, вкатилась в палату, и, подвинув Варю, протиснулась к Ирке. Её пальцы вырвали шприц из вены, как сам Ирка когда-то выдёргивал сорняки, и ему на руку брызнул фонтанчик крови. Медсестра неодобрительно глянула на Ирку, но ничего не сказала, и, величественно задрав кудрявую голову, выкатила капельницу из палаты. Варя показала ей вслед неприличный жест.

– Хочешь поглядеть на свою спасительницу? – хитро прищурилась она. Ирка зажмурился. Он знал, что умолять бесполезно. Хлипкая больничная койка прогнулась под парой тощих коленок, и Ирка почувствовал, как ему в нос уткнулось прохладное стекло.

– Ты поехавшая, – пробормотал он, глядя, как по донышку маленькой банки из-под варенья ползает та самая сороконожка, с помощью которой Варя его и «реанимировала».

– Мы так испугались, – призналась Варя. – Приехали тебя навестить, а на нас с порога бросается твой дружбан и голосит. Ирке мол, плохо, Ирка так заучился, что свалился в обморок прямо перед своим компьютером. Мы – в комнату. А там ты – уткнулся лицом в клавиатуру, весь белый, руки холодные, как у мертвяка. Ни нашатырь, ничего тебя не брало. Скорая тоже не сильно торопилась… – Варя порывисто шмыгнула носом, но тут же взяла себя в руки. Ирка заулыбался было, но, поймав сердитый взгляд девушки, поспешил скорей спрятать улыбку, как она спрятала свои слёзы.

Мать ничего не сказала, но в её взгляде Ирка прочёл то, что слышал уже много раз: уехал в свою Москву, бросил родную землю, оторвался от корней – вот тебе и пожалуйста.

– Доктор говорит, что у тебя сильно упал гемоглобин, – продолжала Варя, раскладывая прямо на одеяле нехитрые угощения, привезённые из деревни: горстку золотистых штрифелей, сливы, прощальные кисточки красной смородины. – Так что ты пока не торопись в институт.

– Я теперь вообще никуда не тороплюсь, – вздохнул Ирка. Каждое мгновение нового дня для него теперь наполнилось радостью снова и снова узнавать, что всё приснившееся было неправдой. Профиль Клодина Гранеля с нелепым компьютерным викингом на аватарке всё так же висел на сайте; Карпушкин не только не умер, но ещё и умудрился наконец позвать Риту замуж, и их странички в Интернете пестрели безвкусными фото с голубями. Ада Львовна теперь вела лекции в прямом эфире и в конце каждого видео добавляла: «Не забывайте ставить лайки и подписываться». И Чистильщик был бы готов смахнуть со лба пот и решить, что случившееся было всего лишь очень длинным кошмаром, если бы, одеваясь перед выпиской, не услышал позвякивание в кармане и не извлёк на свет миниатюрный топорик. Он поблек и теперь казался скорее не зелёным, а серым, но кровь на его острие до сих пор была свежей и оставляла на пальцах противные красные следы. Ирку пробрала дрожь, и он отбросил топорик. Тот, звякнув, улетел в угол палаты, и Ирка, запоздало опомнившись, бросился его искать. Но топорик как будто провалился в текстуры: Ирка обшарил с фонариком каждый сантиметр пола, но только насобирал пыли и насмешил заглянувших в палату медсестёр.

«Этого ещё не хватало…» – подумал Ирка. Мать и Варя ждали в коридоре, когда он соберёт вещи, но Ирка не удержался: улизнул во двор через второй выход, чтобы покурить. Но единственная скамейка была занята, и Ирка, скрепя сердце подсел к ссутулившемуся на ней мальчишке, в котором с удивлением узнал Клодина Гранеля.

– Эй, – позвал он, после того как Коля несколько раз проигнорировал его «можно присесть?». – С тобой всё в порядке?

Парень поднял на Ирку глаза и махнул рукой.

– Поделишься? – спросил он, увидев сигареты.

– Тебе рано ещё, – отрезал Ирка.

– Рано? А ты откуда знаешь, сколько мне лет?

И только тут Ирка понял, что между ним и критиком Чистильщиком из Интернета для мальчишки не существует никакой связи.

– Догадываюсь, – вздохнул Ирка. – Что ты здесь делаешь?

– Здесь моя девушка. В реанимации, – парень прикрыл глаза, то ли от усталости, то ли пытаясь справиться с эмоциями. – Сегодня она пришла в себя, но я всё равно ещё не могу её видеть.

– М-м… – протянул Ирка. В тех случаях, когда ему следовало высказать сочувствие или поддержать кого-то, Иркин словарный запас сжимался до междометий. Не зная, что делать, Чистильщик придвинулся ближе, и, немного поколебавшись, всё-таки протянул парню сигарету.

– Красивая? – спросил Ирка, немного помолчав. Коля кивнул и протянул ему смартфон, на заставке которого стояла фотография девушки – черноволосой, белокожей, с задумчивой улыбкой, при виде которой у Ирки в голове зазвучал звонкий смех Морены.

– Вот ещё, – сказал парень, открывая другую фотографию. На ней девушка смеялась, и наваждение отпустило Ирку. «Да нет же. Нет. Это не Морена. Ты теперь будешь видеть её во всякой черноволосой девушке».

– А что с ней случилась?

– Напилась таблеток, – голос парня стал сдержанным и сухим, но потому, как он резко дёрнул плечами, Ирка почувствовал, насколько ему тяжело говорить. – Мы с ней иногда писали вместе стихи. Но она стеснялась публиковать их отдельно, и мы выкладывали и её, и моё творчество под одним именем. «Клодин Гранель». Видел, может быть?

– Не помню, – пробормотал Ирка. – Может, и видел.

– И был там один тип, который писал нам гадости, – парень сжал кулаки, и Ирка, на всякий случай отодвинулся снова. – Мне-то начхать на него… Да и на то, хорошо я пишу или плохо, мне тоже по большому счёту начхать. А вот Марина воспринимала его всерьёз. И когда этот тип разнёс нашу поэму о древних люттах…

– Марина? – кашлянул Ирка.

– Да, – Коля с удивлением посмотрел на него. – А что?

– Да ничего… А можно, я почитаю эту поэму?

Парень равнодушно поглядел на Чистильщика и открыл вкладку. Ирка снова взял телефон в руки, делая вид, что вникает в уже разобранный на буквы текст. Последняя строчка была увенчана старой Иркиной рецензией, в которой он метко сравнивал стиль поэмы с воспоминаниями Бенджи Компсона. Дальше Чистильщик с ленцой проходился по рифмам; метким, как удар хлыста словом, он выдёргивал из текста слова, и; когда они представали перед ним, раздетые, бесконтекстные и перепуганные, прижигал их язвительными терминами. «Пошлость». «Фальшь». «Нескладное подражание». Чистильщик самозабвенно цитировал всё, что когда-то говорили ему.

– Знаешь, – сказал он, оборачиваясь к Клодину. – Техника у вас, конечно, слабая…

Парень сидел, опустив голову, и на мгновение Ирка подумал, что Клодин не слышит его.

– Ну, чего теперь-то переживать, раз всё обошлось? – вздохнул он, пытаясь придать своему голосу ободряющие нотки. – У вас на двоих совершенно невероятная фантазия, а это самое главное для поэта… или писателя. Кем ты там хочешь стать?

– Я не знаю, – с трудом ответил Коля. Его голос звучал прерывисто и сипло, и Ирка решил не заострять внимание на сложных вопросах. Жизнь и смерть, выбор творческого пути, выбор университета – всё это подождёт.

– Вам только не хватает знаний, – продолжал Ирка. – Теорию литературы, конечно, не выучишь за один вечер, но кое-какие основы я мог бы тебе рассказать.

Коля посмотрел на него, и в его глазах Ирка неожиданно увидел интерес.

– Ты же знаешь, чем отличаются друг от друга системы стихосложения? – наугад спросил Ирка. Коля мотнул головой, и на мгновение в душе Чистильщика шевельнулось раздражение. Поэт, тоже мне. Ещё и ЕГЭ сдаёт. Но в следующий момент в руках мальчишки появился блокнот, и недовольство Ирки сменилось приятным удивлением. Его слушали. Первый раз в жизни. И Ирка начал рассказывать, стараясь не замечать, как его голос фальшивит, то прерываясь, то вновь набирая силу, как струйка сигаретного дыма.

Следующим утром Ирка попытался вернуться в университет. Но ещё на середине дороги его начало мутить не то от слабости, не то от воспоминаний об Аде Львовне, Карпушкине и связанных с ними видениях, и Ирка решил повернуть назад. Дома он списался с Клодином из нового аккаунта и предложил провести с ним ещё одно занятие. Парень согласился, и спустя час-другой они уже обсуждали Серебряный век на Толиковой кухне, пропахшей табаком и подгоревшим маслом.

С тех пор Ирка каждые выходные виделся с Колей. Мальчик оказался на редкость способным учеником. О литературе он не знал почти ничего, и оттого новые знания ложились на его память, как строчки на чистый лист. Ирка и сам узнавал от Коли немало нового. Например, что «клодин гранель» значит «непобедимый воитель» в переводе с языка, который Коля изобрёл сам вместе со своим школьным другом. Или что старый зелёный свитер, как у Ирки, уже не отстой, а одежда могущественных магов из одной компьютерной игры. Коля не раз звал Ирку к себе, поиграть в неё, но тот отказывался. Ирка боялся увидеть там девушку Коли и услышать её переливчатый смех. Ирка, конечно, не думал, что она Морена. Но странной череде совпадений в его жизни должен был прийти конец. И Ирка каждый день справлялся о здоровье девушки, но торопился исчезнуть при малейшей вероятности с ней встретиться.

Вернуться к занятиям у Ирки не получилось. После пережитого его мозг стал работать как-то странно: не ровно воспринимая информацию, а хаотичными вспышками вылавливая из окружающей реальности случайные факты и тут же опять погружаясь в спячку. Иркины мысли скакали, как овцы через жердь, и, в конце концов, ему пришлось отказаться от мысли продолжить учёбу. Ирка взял академ и, пообещав Коле держать с ним связь через мессенджеры, уехал в Золище. Там его встретила древняя тишина, одинаковая и теперь, и в Иркином детстве, и в его юности, которую Ирка искренне полагал несчастной. Отсыревшая деревянная калитка то ли скрипнула, то ли простонала; стебелёк гумая стегнул Ирку по лицу, осыпав его мёртвыми мошками. Мать, собиравшая яблоки, пригнув тонкую ветку к земле, не оглянулась, но Ирка знал: она чувствовала его присутствие. Только он, как виновный, должен был объявиться сам.

– Я приехал, – тихо произнёс Ирка. Мать обернулась. Где-то вдалеке замычала корова. Рогатка.

Ирка поначалу надеялся, что пройдёт пара недель, он отдышится, и снова вернётся к привычному: будет потихоньку повторять конспекты и продумывать сюжет новой поэмы, но деревенская жизнь круто взяла его в оборот. Сбор урожая, заготовка сена – от всего этого было не оторваться, и, расталкивая в тазике тыкву на подкорм курам или таская в подпол соленья и маринад, Ирка просто не успевал думать о поэмах. Место переплетающихся в рифмы звуков занял ритмичный стук топора, и под вечер, когда обессиленный Ирка валился на кровать, у него хватало сил только на то, чтобы закрыть глаза. Иногда, правда, он просыпался среди ночи, и, глядя в тёмный угол за печной трубой, чувствовал, как в его душе начинает ворошиться что-то тревожное, древнее, но усталый мозг не успевал раздуть из этих угольков костёр сюжета.

– Ничего, – говорила мать, – зимой отдохнём.

И Ирка тихо повторял про себя её слова. Точно – придёт зима, и снег похоронит под собой всё, в том числе и воспоминания, которые Ирка до сих пор не мог от себя отогнать. Деревенская осень, которую он уже успел подзабыть, наступила на него тяжёлой медвежьей лапой. В отличие от московской осени, раскрашенной пастельными оттенками шарфов и окнами кофеен, деревенская осень была тёмной, тревожной. Каждый прелый лист остро пах опасностью и смертью, и, чем больше их падало на землю, тем труднее Ирке было пытаться забыть о недавних событиях

– Слушай, – как-то решился спросить он у матери. – Может ли живой, но лежащий в коме человек, являться во сне другому, тоже живому?

Мать с удивлением поглядела на Ирку. Они сидели рядом на скамейке и чистили картошку на ужин, а очистки бросали прямиком в яму. В детстве Ирке нравилось соревноваться, кто точнее добросит завиток картофельной шкурки, так чтобы попасть в самую серединку ямы, но годам к четырнадцати ему это опротивело.

– Вот чего не знаю, – ответила мать наконец. – Я только знаю, что духи могут принимать образы и живых, и мёртвых. А вообще, – нахмурилась она, – чушь это всё. Чушь и суеверия. Не отрезай столько мякоти.

Ирка с досадой отмахнулся. К словам матери он отнёсся с недоверием, но спать ему с тех пор стало легче. Лихорадка заготовок потихоньку спадала. Вечера становились всё холоднее и чернее, и Варя стала всё чаще заглядывать к Клёстовым на огонёк. Печка звонко трещала, Ирка с Варей играли в «чапая» на сломанной шахматной доске, и тревоги о будущем казались Ирке всё более далёкими и призрачными.

В феврале Коля прислал Ирке егэшный пробник, сданный на восемьдесят баллов.

Весной Ирка и Варя тихо отметили свадьбу в ЗАГСе ближайшего к Золищу городка. Осенью Ирка надеялся вернуться в Москву и продолжить учёбу, а до тех пор он занимался хозяйством и обдумывал тяжёлый разговор с Варей и матерью. Они обе надеялись, что он останется в Золище. Эта мысль теперь не казалась Ирке такой ужасной: в отличие от безликих высоток-москвичек, каждый золищенский дом был ему старым знакомым и другом. Ирка знал о каждом дереве, кем оно было посажено; о каждом пустыре – что было на нём раньше; но мысли о незаконченном образовании и о провалившихся литературных попытках съедали его изнутри, как муравьи – яблоневый ствол. Иногда, тайком, как будто стесняясь, Ирка прятался на чердаке и пытался что-нибудь писать. Но слова ложились грубыми стежками на гнилую ткань текста. До весны Ирке так и не удалось сочинить ни единой строчки, и он, воя от отчаяния, кусал губы, словно надеясь выжать из себя творчество вместе с каплями крови.

Когда Ирка узнал, что в Золище собираются открывать новую школу, он немедленно устроился на подработку на стройке. Во-первых, чтобы подзаработать. Во-вторых, Ирка хорошо помнил, как мёрз у незакрывающегося окна в старой золищенской школе, и потому строительство новой казалось ему отчасти личным делом. Варя решила не отставать от него. «Ты же просто не справишься ни с чем без меня», – смеялась Варя, но её глаза не смеялись вместе с ней, и в их сиреневой глубине Ирка видел глубоко скрываемую тревогу. Ирка и правда был ещё не совсем здоров: у него часто случались приступы головокружения, но он надеялся, что работа на свежем воздухе только поможет ему, а не подорвёт оставшиеся силы.

Как-то раз, сев отдохнуть в тени, Ирка засмотрелся на рабочих, таскавших мешки. Их простые порывистые движения что-то напоминали ему, и, покопавшись в памяти, Ирка наконец выудил из памяти подходящее слово: «лопасти». Он сам не мог объяснить, почему размашистые движения рук сцепились в его разуме с вращающимися лопастями; но вслед за одним словом из мысленного грунта потянулась другое, и Ирка скорее полез в заметки телефона, чтобы успеть расставить там по порядку рождавшиеся одна за другой строчки. Варя сперва отнеслась к поэме о строительстве школы скептически. Потом, узнав себя в одной из девушек-рабочих, заинтересовалась. А после втянулась и сама просила Ирку почитать ещё.

– Ты читаешь, а у меня от этого мышцы начинают болеть, – шутливо жаловалась она, раскладывая себе и Ирке варёную гречку по выскобленным половинкам хлеба. Ирка не отвечал: только молча жевал, стараясь не спугнуть два одновременных невиданных везения: прилив вдохновения и Варькину похвалу. Поколебавшись немного, Ирка отправил поэму на конкурс. Он ничего не ждал, но к лету его размеренное существование расцветилось ещё одной скромной радостью: поэма заняла третье место. Варя обрадовалась успеху Ирки, но как-то рассеянно. Она ждала ребёнка и больше думала о том, какое имя будет хорошо сочетаться с отчеством Ираклиевич, чем о поэмах.

– Смотри, чтобы с тобой опять ничего не случилось, – полушутливо предупредила Варя. Ирка серьёзно пообещал, что всё будет хорошо. Он обещал Варе, что привезёт её в Москву, как только определится с жильём – а значит, ему волей-неволей придётся быть осторожным, беречь себя и не тратить силы на пустяки. Но стоило только Ирке сесть в поезд, как смутное недовольство, всё это время гнездившееся у него внутри, хлынуло наружу. Ирка открыл на телефоне страницу конкурса и начал читать стихи, занявшие первое и второе места.

«Вот же унылая модерновщина, – думал он, листая страницу за страницей. – Ни стиля, ни вкуса – лишь бы в очередной раз надругаться над орфографией. Только вот эти граждане-пииты и не догадываются, что без запятых и больших букв их писанина совершенно непригодна для понимания. Ну, вот о чём это: «мой перламутров взгляд и нимб / и я дерзей чем густав климт»? Или вот это: «чехардой трансцендентно-летальных планет / я врываюсь с разбега в не твой тет-а-тет»? Звуки, звуки, ничего не значащие звуки, очередной голый король, и представители творческой элиты притворяются, что на нём есть одежда… Естественно, в этом мире простым работягам с цементом не на что и надеяться, кроме третьего места».

Ирка вздохнул, и его взгляд задержался на поле для отзыва. Горечь внутри потихоньку загустевала, обрастая словесной коркой. Ирке было, что всем им сказать.

– И правда, несправедливо…– прозвучал чей-то голос.

Ирка поднял глаза. Рядом с ним, в плаще с накинутым на голову капюшоном, сидела девушка. Жёсткая тёмная ткань почти полностью скрывала её лицо, но Ирка разглядел упавший на бледную шею тёмный завиток волос. Ему стало холодно.

– Я читала краем глаза, простите мне эту вольность, – Ирка готов был поклясться, что он услышал, как его попутчица улыбается. – Видите ли: бездарности, как и таланты, разнообразны. Среди них есть те, кто не умеет обращаться со словом, как с инструментом. Эти почти безвредны. Но есть и другие… Они долго наблюдают за теми, у кого на самом деле есть дар, заучивают их привычки, а потом мимикрируют и занимают в литературе места, которых на самом деле недостойны, – девушка с шумом отхлебнула чай из пластикового стаканчика, и Ирка опять скорее почувствовал, чем увидел, что она внимательно смотрит на него. – Вы не считаете, что это нужно менять?

– Нет, – быстро ответил Ирка. Девушка обернулась к нему, и Ирка увидел перед собой бездну.

…Ирка пришёл в себя, стоя на незнакомой станции. Мягкое сентябрьское тепло струилось из прозрачного неба, но оно было неспособно унять Иркину дрожь. Пара ворон, стуча когтями, скакали по дорожному знаку, на котором Ирка прочитал название станции. «Обрящево».

– Варя? Варя, ты как? – закричал Ирка, как только сумел дозвониться. Почему-то ему в голову пришло, что дома могло произойти что-то плохое, но спокойный голос жены развеял его тревоги.

– Да хорошо всё… Чего ты такой перепуганный? Я тут наконец придумала имя. Иван. Тебе нравится?

– Нравится, – машинально ответил Ирка.

– А твою поэму превратили в песню и поют на стройке… Эй, Ирка? Ты слышишь меня?

– Слышу… – ответил Ирка. Варя замолчала, и он слышал теперь только её дыхание – тяжёлое, как и всегда, взволнованное, настоящее, здешнее.

Вместо скамейки на станции была только перевёрнутая клумба, и Ирка сел на неё, не думая о том, что к брюкам пристанет грязь. Вдалеке слышался набирающий силу рык поезда, и Ирка прикрыл глаза, всем телом и всей душой ощущая, как в этом грохоте рождаются новые строки.