Чисть

Глава 1

Внешность Виталика Вешлёва задалась прямо-таки эстрадная, а вот музыкальный слух отсутствовал по определению, и голос был хриплый и на редкость немелодичный. Впрочем, петь Виталик не любил и лишь, растапливая по субботам деревенскую баньку, непременно принимался напевать:

Истопи ты мне баньку по белому

Я от белого света отвык,

Угорю я, и мне угорелому

Пар горячий развяжет язык...

Язык Виталику развязывало ещё до бани, во всяком случае, в плане пения. Что касается голоса, то хриплость в данном случае Виталик полагал достоинством, а отсутствия мотива в своём исполнении попросту не замечал.

Не замечал он и ещё одной важной вещи, в которой повинен уже не Виталик Вешлёв, а Владимир Высоцкий. Ну как, скажите на милость, можно угореть в бане, истопленной по белому? Нет, при желании, конечно, можно, но кто на это пойдёт, кроме явного самоубийцы?

Баня у Вешлёва была старая, срубленная ещё позатеми хозяевами. Продавалась она вместе с домом и на цену заметно не влияла. И топилась вовсе не по белому, а чернее не бывает. Баня по белому – изобретение новейшего времени, ей и трёхсот лет не исполнилось, в отличие от древней каменки, уходящей корнями в каменный век. Только в чёрной бане и настоящий пар, и опасный угар, и полузабытое, но поныне живое язычество.

Великое единение огня и воды начинается вовсе не с огня и воды, и уж, тем паче, не с веника. Начинается баня с камня. В баснословные времена и без котла обходились, воду грели в ушатах, куда опускали искрасна раскалённые камни. А ныне ставят котёл. В котле собирается вода, в камне живёт огонь. Только так может начаться борьба, жизнь, любовь. Без котла и камня получится одна тепловатая грязь. В христианской книге написано: "Тёплого изблюю". Хоть библия книга и не русская, но замечено верно.

Строитель вешлёвской баньки толк в своём деле понимал. Место для бани ищется строже, чем для дома. При воде, но так, чтобы смытое утекало на сторону, не загрязняя источника. Случается, если котёл очень велик, вся баня строится, начиная с каменки. Сдирают дёрн – живую кожу земли – и лошадью на волокуше притаскивают четыре камня, на которые устанавливают котёл. Камень: не дресвяник – тот с первого раза рассыплется, и уж тем более не известковый плитняк – этот и взорвать может. Кремень с течением времени начинает отлущивать тонкие режущие пластинки, иной раз почти не видные глазу, но оттого особенно опасные, – мойся, ежели охота. В дело годится только камень-столбец: тёмный базальтовый валун, тугой и твёрдый. Найти нужный камень не просто, поэтому частенько котёл устанавливают на кирпичные столбы, отчего в бане начинает неистребимо припахивать глиной, хотя никакого глинистого раствора промеж кирпичин не положено.

Полы в бане делают на слегах и в стену не вправляют, чтобы менять половицу легче было. Полы щелястые, а то воде куда утекать? Под полком и вовсе не стелят, там каменка близко: закатится дурной уголёк – вот тебе и пожар.

Оконца в бане узкие, в два полубревна. Одно световое, смотрит на закат, потому как моются в баньке обычно ближе к вечеру. Световое окошко у самой земли, чтобы охальник какой подглядывать не вздумал. Опять же, высокое оконце не столько светит, сколь глаза слепит.

Волоковое оконце, напротив, под потолком. Оно безо всякого стекла, просто дыркой, чтобы дым уходил. Когда баня протоплена, его затыкают старой шапкой.

Полок в деревенской баньке невысокий – две ступенечки, – выше потолок не пускает. На верхней ступеньке можно сидеть согнувшись или лежать. При хорошо протопленной бане туда лезут лишь самые отчаянные парильщики. Простой человек довольствуется нижней ступенькой. А моются – сидя на полу, подальше от каменки, чтобы не брызнуть ненароком мылом на раскалённый булыжник. Прежде мыла не знали, мылись золой и травяными настоями, оттого дух в бане всегда был свежий.

А ведь ещё не сказано о самом главном! Четыре столба, котёл и... После того, как установлен котёл, выводят каменку – место, где вода сочетается с огнём. С одного боку между столбами устраивают поднору – подкидывать дрова, с остальных укладывают старые лемеха, а по новому времени – обрезки рельса. Сверху кладут камни, сперва покрупнее, потом – помельче. Камень всё тот же, тугой столбец, но теперь ещё и размер надо подбирать по уму. Натаскаешь валунов с голову величиной, потом никаких дров не хватит эту баню протопить. А с кулак камушек в себя жара немного примет, на него раз плеснёшь, он и остыл. С мелким камнем баня получится сиротская. Подбирать камни для каменки – самое большое искусство, единого рецепта тут нету.

Когда каменка сложена и прошла первое испытание огнём, баня, считай готова. Неважно, каков будет предбанник, какая крыша – хоть землёй засыпай её. Стены изнутри и снаружи бревенчатые, ничем не обитые, чтобы гнили поменьше и пожар не так страшен. Потолки накатанные из двухвершкового бревна или из тёсаных плах, которые тоже не вдруг загорятся.

Топить баню по чёрному – своя наука, отличная от приёмов годных и для печки, и для печи. Дрова укладываются поглубже, не под котлом, а под камнем. Это чтобы зря воду не кипятить, да и от половиц подальше, а то, неровен час, пол и затлеть может. Хотя и без того не лишне будет во время топки скатывать половицы водой из ковша.

Густой дым заполняет баню, лениво уходит сквозь распахнутые двери и волоковое оконце. Только сунься туда в эту пору – глотнёшь дыма, мало не покажется. Дыма нет только у самого пола, где подтягивает свежий воздух. Понадобится в топящуюся баню заглянуть – ползи на брюхе. И дрова подкидывать лёжа приходится, потому как одной закладки для хорошего пара не хватает.

Первый огонь лениво облизывает камни и не столько жар даёт, сколько дым. Зато вторая закладка, когда полешки бросаются на кучу углей и занимаются сходу, даёт настоящее тепло. Сквозь камни пробиваются не редкие языки пламени, а гудящие огненные струи, напоминающие дьявольские рога. Ничего не попишешь, баня место языческое, противное христианству. Понимающий поп баню и святить не станет, поскольку дело это как есть бессмысленное.

Третью закладку делают лишь самые истовые любители парилки. Дьявольский рог доводит камень до кондиции, недаром изнеженные европейцы полагали русскую баню земным филиалом ада. Вот только головешки из-под котла в аду никто не выгребает, а в бане выгрести недогоревшее нужно непременно, иначе вместе с головнями угорит и собственная головешка.

Протопленную баню должно хорошенько проветрить и лишь после этого прикрыть дверь и заткнуть волоковое оконце. Теперь можно распаривать веник и поддавать на раскалённый камень горячей водой, квасом, пивом, настоем берёзового веника или мяты.

Чёрная баня невелика, поэтому моются в ней в очередь. Сперва мужики, которым достаётся самый ядрёный пар, потом бабы с малыми детишками. Или сперва хозяин с хозяйкой, следом прочие домочадцы. В третью смену умные люди не моются, третий пар для банника. Вопрётся какой дуралей не в пору париться, тут его банник и придушит, чтобы не лез невежа куда не следует. Найдут потом беднягу синюшного, глаза изголубы, язык высунут... и жаль дурака, а поделом досталось, нечего было банника обижать. Он хоть и нечисть, но нечисть своя, без вины за глотку не схватит.

Учёные говорят, мол, нет никакого банника, а просто, как ни выбирай головни, а сколько-то угольков под котлом останется, и от них в бане помалу набирается угар, от которого и гинет неумный парильщик. Учёные, мозги копчёные, что они могут знать? Банёк под полкОм лежит, прикинувшись старым веником, терпеливо ждёт своего законного срока. И, ежели обидеть его невниманием, придушить вполне может. А так он не злой, без пути никого не тронет. Что банник, что домовой, что овинник – все при людях кормятся и потому к ним доброжелательны. Живёшь по правде, так и вся мелкая нечисть тебя любит. И то сказать, какая из банника нечисть? Это божницу с иконами раз в год на чистый четверг снимают и промывают тёплой водой. Да и тогда образа частенько остаются немытыми. Иной так закоптится и засалится, что не разобрать, кто оттуда смотрит – бог или чудище заморское. Зато банник каждую субботу моется, так что он-то как раз чисть, а нечисть в красном углу висит.

О подобных вещах задумываются немногие, а Виталик Вешлёв и подавно ни о чём таком не думал. Хотя в третий пар в баню не ходил. Дурной он, что ли, париться в сырой духоте? Если уж приехал в деревню, то банька должна быть хорошо истоплена, веничек не трёпаный, вода из родника в ведре у порога стоять, а не внутри, чтобы не нагрелась прежде времени. Пивко, квасок, а для отдыха – старый диван, притащенный в предбанник из дома. Парился Виталий яро и Банёк поглядывал на него сквозь щели полка с одобрением.

Лена, Виталикова жена, никакой прелести в деревенском отдыхе не находила. Бани она терпеть не могла, предпочитая мыться в ванне – так городские называют большое железное корыто, в котором дрызгаются, размазывая грязь тепловатой водицей. Однако, и Лена, когда отпуск её совпадал с отпуском мужа, приезжала к деревенской родне и вынуждена была мыться не в городском корыте, а по-человечески.

Поначалу, услыхав, что мыться надо будет вдвоём с Виталиком, Лена возмутилась: мол неприлично это. Виталий даже оскорбился: "Что же, я не муж? Вроде бы я тебя во всех видах видал". "Во всех видал, а в бане – нет!" Чуть не переругались. Но потом Елена увидала, что никто на неё пальцами не показывает, скабрезно не лыбится... – обычное дело, супруги в баню идут. Смирилась, пошла, только сказала, что париться не станет, а то у неё сердце. Как будто все остальные вовсе бессердечные. А узнала бы про банника, так её туда и на аркане было бы не затащить, бабы на этот счёт пугливые.

К женскому полу Банёк относился с уважением, хотя оценивал сударушек в основном по нижней части. А что поделаешь, если из-под полка кроме задницы и не видать ничего?

В те времена, когда банники числились не бесовской силой, а ходили в младших богах, покровительствовали они в основном женщинам. Огонь да вода стихии женские: хозяйка дома днюет, очаг бережёт, огонь поддерживает, кашу варит. Хозяину этим заниматься не с руки, он в поле да в лесу, зверя бьёт, хлеб растит. Мужчинам земля да ветер сродни.

В те поры, что дом, что баня – всё едино было, и банники от домовых не различались. Но и потом банники женских забот не бросали. Рожали бабы где? – в бане, где же ещё! Как приспеет пора молодухе рожать, повитуха баньку истопит слегонца, полы и лавки нашоркает, застелет мытым родильным бельём, на каменку полыни кинет для лёгкого духа, а потом приведёт роженицу: опрастывайся, милая. Там младеня и омоет, и перепеленает, и к груди поднесёт, к правой, чтобы левша не уродился.

В бане тепло и немешкотно, дети под ногами не путаются, скотины рядом нет. В других краях, может, и рожают в грязном хлеву, кладут дитя в ясли с сеном, а у нас для того баня имеется. В намытой бане чисто, а что сажа на потолке, так это уголь, от него самая чистота и есть. Это потом люди, отравленные чуждой верой, придумали, будто роды – что-то скверное и потому роженицу удаляют от икон и прочего пустосвятства. Старые покровители рода на глупые мысли внимания не обращают, пусть люд думает, что хочет, лишь бы поступал правильно.

Роженица натужно кричит, бабка заговоры шепчет, и банник здесь же старается, помогает от сглазу, бережёт от родильной горячки, следит, чтобы молоко к груди приливало, а в голову не бросилось. За все труды ему новый веник дают, нетрёпаный, кладут под полок со словами: "Паничек-банничек, вот тебе веничек". Да ведь он не за веник старается, а чести для. На русский дух, на людской род всякого зла запасено с избытком, а кто народушко от него оборонит? – младшие боги, больше некому. С Лихом баннику, положим, не совладать, а его меньшого братца – Ляда, банник гоняет почём зря. Оттого и по сей день среди любителей парилки лядащих заморышей не встретишь.

Жаль, рожать бабы нонеча в баню не ходят. Говорят, для того есть нарочитый рожальный дом. Какая в том доме нежить хозяйничает – неведомо, но только с тех пор, как роженицы туда переметнулись, народу на Руси убавилось порядком.

Елену Банёк осмотрел придирчиво и остался доволен. Бёдра можно было бы пошире, ну да по нынешним временам и такие хороши. Банёк даже не удержался, шлёпнул по голой попке жёсткой ладонью. Лена от неожиданности подскочила и взвизгнула.

– Ты чего? – спросил Виталий.

– На веник села, – ответила Лена, не обнаружив сзади ничего, кроме шарканого веника.

– Глядеть надо, – посоветовал муж.

На ту пору у Виталика с Леной уже имелся сынок пяти лет. В баню Елена мальца не взяла, постеснялась, ну да это сейчас и кстати. Супругам одним побыть нужно, и банька для этого место самое подходящее. А что Банёк рядом, так он не в счёт – не людь, не зверь, просто веником прикинулся.

В человечьей любви и телесной сласти банник понимает более всей остальной нежити. В бедных семьях бывало молодым на первую ночь стелили не в доме, а в бане. Ради такого дела баню не топили, – и так жарко будет. Шуточка была: подняв на другой день молодых, вытаскивали из под полка будто случайно оброненное яблоко, показывали гостям – вчера, мол, было свежее, а с утра – печёное.

А уж сколько народу по банькам шальным манером любовью тешилось, о том банник знает, но другим не говорит. Ему до наших законов и обычаев дела нет, у чисти один закон: любишь – ну и в добрый час! Вот тебе крыша от непогоды, четыре стены от ветра и нескромных глаз. А сверх всего – расположение древних богов. Настоящие боги сами в любви понимали и не стеснялись сходить к людям, зачинать детей с ними и от них. Своей любви не стыдились, любили у всего мира на глазах, и человечьей любовью любовались. С тех самых пор страсть людская любовью и зовётся. Когда небо любится с землёю, божественное семя истекает частым дождём, и земля от того расцветает, рождая всякое произрастание.

Это потом, из бесплодных восточных пустынь, где дождика сто лет не дождёшься, пришли аскеты, монахи и иной чёрный люд и объявили любовь грехом. Потому с новой верой у мелких людских помощников и нелады. Это ж до чего должна иссохнуть душа, чтобы женщину сосудом скверны назвать, а детей поделить на законных и выродков! У матери-земли каждый цветочек законный, любая бурьянина и колючка. Народ потому так и зовётся, что ему все родные, незаконных детей у него не бывает. И для банника незаконных детей нет, уж он-то знает, что все одинаково зачинаются, одной дорогой на свет приходят.

Но всё-таки, удобнее, чтобы ребятишки в одной семье жили, у одной мамки под крылом, у отца под защитой. И в этом деле баннику равных нет. Пойдёт пара париться, от огня разгорятся, от воды – прохладятся, а как напарятся, начинают друг дружку мыть. А там мытьё неприметно переходит в ласки и творится великая служба истинному богу. Ему не нужны свечи и каждение, не угодны всесожжение и великопостные бдения. Служение это всегда радость, душевная, но и телесная тоже.

Говорят, древние боги требовали кровавых жертв и за то наказаны нынешним забвением. Может оно и так, только банники, домовые и овинники никаких себе жертв не требуют, за так стараются, разве что под праздник хозяева пивом угостят. Старших богов запечная мелочь не видывала, как впрочем и нынешнего бога, чья парсуна в красном углу пылится. Так что баннику всё равно, во что люди верят: в крест или кочергу – лишь бы жили по правде. А правда кровавую жертву признаёт только ту, что приносит женщина, рождая нового человека, или мужчина, когда идёт защищать свой род от иноземной напасти.

Воинские дела – мужские, а банник произошёл от огня и воды – стихий женских, так что и жертва ему нужна женская. Мужчина в таком деле сбоку припёку: вЫносить дитя не может, родить не может, грудью кормить не может – убогое существо! Но и без него тоже никак. Идут супруги в баню вдвоём, а возвращаясь, порой несут под материнским сердцем будущего ребёнка. И уж банник постарается, чтобы Ляд к малышу не пристал, да и Лихо стороной обходило. Свой, всё-таки, на глазах зачат был.

Любовные чары несложные, так что вскоре Виталик увивался вокруг Елены, словно кот возле крынки. Лена, как поняла, чего муж хочет, так вскинулась: неприлично это – в бане! Ясно дело, что неприлично, в любви главное не лицо, а то, что баннику из-под полка видать. А с лица не воду пить, были бы глаза светлые, да щёки румяные, такая девка кому угодно полюбится.

Ленины капризы банника не огорчили и не возмутили. Коли и впрямь бабе неловко с мужем в бане ложиться, то и не беда, ночь близка, любовного пыла пара не растеряет, а как у них всё было, потом можно домовушку расспросить. Знал Банёк и способы, как любую недотрогу растопить, но пользоваться ими не спешил. Когда двое могут сами договориться, посторонние чары будут лишними.

И всё же что-то Баньку в городской бабе не нравилось. Не то порча какая в ней имелась, не то – чуждость нечеловечья. Банёк присмотрелся колдовским взором и ахнул: в утробе у бабы, в самом, можно сказать, женском месте торчала железная проволочина, навроде пружинки. Это кто ж бедную так изурочил, да и как возможно над живым человеком такое сотворить?!

Хоть и не полагается нежити в человечью душу лезть, но если беда большая, такие вещи забываются. Банёк глянул с прищуром в Ленкину душу, да так и сел. Никто бабу не калечил, сама себя изурочила, вставив в причинное место пружину, чтобы можно было спать с мужиками, не боясь оказаться в тягости. Надо же такое придумать – баба на пружинах! Тьфу, и глаза бы не смотрели!

Банёк как ошпаренный вылетел в предбанник, забился под диван. Надо же, да какой срамоты дожил! Конечно, и прежде бывало всякое, когда двое любятся, о детишках они думают редко, им больше удовольствиев хочется. Потому случалось, что согрешившие девки опосля руки на себя накладывали или выводили нерождённое дитя. Девки вешаются редко, это занятие мужское, девки чаще топятся. Смертным делам ни овинник, в чьих владениях удавленников находят, ни омутинник, которому достаются утопленницы, не мешают. Коли не может человек жить, пусть становится нежитью. А вот ребёнка вывести – грех непрощаемый, мстят за него жестоко. Знахарки, которые такими делами промышляют, знают это и боятся запечных хозяев пуще огня. Беззаконная знахарка шагу не шагнёт без креста и молитвы, хоть и понимает, что, всё одно, и по новой вере быть ей у чёрта на вилах. Но уж лучше чёрт, чем оскорблённый домовой. Чёрта ещё может и вовсе нет, а домовой с банником – вот они!

Но как бы то ни было, прежде на такое только с великого горя решались, со слезами и кровью. А тут холодным разумом решено: дескать нет ничего, и не надо. Только что же это за любовь получается? Дерготня одна на пружинах... Когда люди пожилые в постели обнимутся, им это память и отзвук былого. Ежели женщина неплодна – это горе, хуже которого не бывает – такую и муж бросит, и люди не щадят, кому она нужна, пустобрюхая? Но чтобы здоровая баба сама себе такую долю выбрала? Да ради чего? Ради постельных утех! Это уже не любовь получается, а разврат, заграничный голый секс. А что развратничают муж с женой, так это ещё хуже. Шалаву безмужнюю хотя бы понять можно и пожалеть. А с этой что делать?

Сто раз Банёк порывался вскочить, ворваться в парилку и учинить над негожами расправу. Обоих придушить... муж, небось тоже виноват, мог бы жену в разум привести, прикрикнуть, а то и прибить побольней: что же ты вытворяешь, дурища, ведь из-за твоих дел и я страдаю, люди будут думать, что я и не мужик вовсе, раз от меня дети не родятся!

Всё же удержался, не стал горячки пороть. Головы дуракам оторвать легко, но назад даже самую дурацкую башку не приколотишь. Думал Банёк целую неделю, как поступить с Виталиком и бабой его, когда они в следующий раз париться придут. А они не пришли, уехали в свой город. Так что думал Банёк без малого ещё целый год. Крепко думал и, наконец, выдумал, как беду исправить, и, чтобы все живы остались.

На следующий год Виталик приехал в деревню один. Елена то ли не смогла отпроситься на работе, то ли просто упрыгала куда-то вместе со своей пружиной. Так оно и к лучшему, мешать не будет.

В первый же день Виталий спроворился в баню, соскучал за зиму по настоящей парилке. Таскал с криницы воду, немузыкально порыкивая: "Истопи ты мне баньку по белому!.." – и, возвращаясь с вёдрами, у самых банных дверей столкнулся с дальней своей родственницей, которую, как и Виталикову жену звали Леной. Было Лене семнадцать годочков, школу она уже бросила и училась в райцентре на парикмахера.

– Ой, дядя Виталя, вы приехали? А я и не знала!

– Приехал, – отвечал Виталий, ставя полные вёдра на землю.

Как с детства звала Ленка его дядей, так оно и прилипло, хотя какой он ей дядя? – седьмая вода на киселе. Так посмотреть, в деревне все друг другу родня. Ленка – Русеева, а Русеевы Вешлёвым – троюродные, значит, Ленка и впрямь приходится ему какой-то племянницей.

– А я вот, смотрю, камни у вас круглые лежат у стены. С дыркой. Это что же, жернова?

– А как же – с гордостью ответил Виталий. – Раньше в деревне мельница была, так от неё эти жернова и есть. Музейная вещь! Вообще, их три было, но третий, самый большой, когда дом строили, под пол спустили, на ней стойка установлена, которая печную балку подпирает. Другого камня не нашли, что ли? А эти два остались, я их берегу. Да это ещё что! Тут старины всякой полно. Котёл у меня в бане стоит – двенадцативедровый, замаешься воду таскать, так я, когда каменку поправлял, на нём клеймо нашёл, старинное. Букв на разобрать, а само клеймо вроде как орёл двуглавый. Вот и думай, сколько лет этому котлу.

– Правда?

– Идём, покажу, пока не затоплено и дыма нет.

Полутёмная банька с запахом остывшего угля и сухих берёзовых листьев, щекочущее прикосновение волос, профессионально подстриженных кем-то из Ленкиных однокашниц... Баньку даже не пришлось применять чары, Виталик всё сообразил сам.

– Дядя Виталя, что вы?.. – перепугалась Ленка, почувствовав на груди мужскую руку. – Пустите, я лучше пойду...

Ну куда она пойдёт, когда ноги подкашиваются и поплыла прихорошенная головка? Хоть бы и отпустил её Виталий, торопливо расстёгивавший Ленкину блузку, никуда бы Ленка уйти не смогла, здесь и упала бы без сил. Только и оставалось бормотать беспомощно:

– Дядя Виталя, не надо... нехорошо это... Дядя!..

Банёк доволен был, как всё славно сложилось. Когда такие вещи сами собой складываются, это лучше всего. Банёк самую капельку вмешался, сделал так, чтобы Ленка, сама не зная зачем, забрела к чужой бане. Потом ещё слегка помог, не Виталию, этот жук бывалый, в таком деле без помощников управится, – а Лене, чтобы не так страшно и больно было расставаться с девичеством.

Вот и ещё одна кровавая жертва, угодная древним богам.

Бани в тот день Виталик не топил, а Ленку отпустил домой только под утро, взявши слово, что завтра она придёт опять.

Слова такие легко даются и легко нарушаются, но Банёк знал – Ленка придёт. Пусть попробует не прийти. И дело не в приворотном колдовстве, а просто Баньку было известно, что Ленка давно неровно дышит к приезжему дяде. Подруге рассказывала, какой красивый у неё родственник есть. У Русеевых своя баня, но промеж банников секретов не водится, и что в одной парилке говорится, тут же в соседней известно бывает. А чем ещё развлекаться мелкому народцу, как не сплетнями?

В тот же час Банёк и сам похвастался, как всё придумал и ладно устроил. Будь сейчас стародавнее время, так и вовсе забот никаких не предвиделось бы. Взял бы Виталя себе вторую жену, и городская супруга, чувствуя себя заброшенной, небось, избавилась бы от пружины, вернувшись к единственному женскому призванию – рожать детей мужу, а в конечном счёте – всему роду. От родящей-то жены нормальный мужчина никогда не отвернётся. Вот только и слепому видно, что Ленку деревенскую в этом деле и без пружины не обскачешь. Так и будут жить в семейном соревновании, себе и людям на радость. Когда полный дом детишек, то ревновать некогда, к тому же, вдвоём и с хозяйством справляться легче.

Жаль, что новый закон правильно жить не дозволяет. А закон, хоть и дура, но закон, его сполнять надо. Значит, придётся Виталию городскую бабу бросать. Жаль её, а что делать? Ну да ничего, поплачет, поскачет, а там и отыщет себе кого-нибудь. А новому мужу, как ни крути, нового ребятёнка родить нужно. Так и её к жизни вернём, вопреки дурному закону.

Русский человек, как и русская запечная нежить издавна привыкли с законом по-свойски обходиться. Сравнивают его и с дышлом, которое куда угодно поворотить можно, и со столбом, что не пересигнешь, но всегда стороной обойдёшь. Христианский закон тут не исключение, тем более что апостол собственноручно писал: "По нужде и закону применение бывает". После великой войны, когда победители вернулись в разорённые деревни, обнаружилось, что вернулся каждый пятый. В ту пору мужики в открытую жили, кто с двумя, а кто и с тремя жёнами. По два огорода пахали, два дома мужской работой обихаживали, в двух семьях детишки звали солдата папой. А что в документах одна жена числится, так документ это бумага. Без неё, конечно, человек подобен букашке, но в ту недавнюю пору к человеку иного отношения не бывало. Хоть бы и с бумагой, но перед властью ты тля.

И всё же бывает, когда даже перед тлёй закон скукоживается. Бабка Матрёна, что и посегодня в селе живёт, во время войны в председательшах ходила, сама закон исполняла, а после войны у всего колхоза на глазах была второй женой Федьки Смирнова. И ничего, закон помалкивал, да и Лизавета, первая жена, сопернице глаза не выцарапала. Рожали обе чуть не день в день, Лизаветины детишки Матрёну мамой Мотрей звали, а Матрёнины дети Лизавету – мамой Лизой. Сегодня своих у Матрёны в деревне не осталось, и в старости девяностолетняя бабка живёт хоть и своим домом, но при Лизиных внуках. А кто ещё о старухе позаботится? Так что прежняя семья не распалась.

У нас всегда так: чтобы люди правду вспомнили, нужна большая беда. А та беда, с которой Банёк столкнулся – невеликая, её не через закон, а в обход закона разводить нужно.

Этим летом Виталькин отпуск тёк медовой струёй. Лена под родной крышей и единой ночки не провела, всё на сеновале или под заботливым присмотром банной чисти. Банёк аж лучился довольством: смотри обормот, экую я тебе зазнобу сосватал! Семнадцать лет, а грудь какая – в две горсти не упрячешь! Потом, когда двоих-троих выкормит, грудь, может, и обвиснет, а покуда соскИ в небо глядят. Не тебе бы этакую сласть, а парню помоложе, ну да ладно, для хорошего человека не жалко, лишь бы семья крепкой получилась, с детьми и без пружин.

За день до Виталькиного отъезда Лена, как и ожидал Банёк, призналась милому, что затяжелела. Виталий перепугался, принялся что-то высчитывать на пальцах. А чего считать-то? До девяти счесть – пальцев в самый раз хватит; к маю и поспеет ребёночек. А что говорят, будто в мае родиться, всю жизнь маяться, так это предрассудки. Живи по правде – маяться некогда будет, да и Банёк свойственника от маеты предохранит.

Считал Виталий долго, потом тревожно спросил:

– У тебя врач-то хороший есть?

– Зачем?

– Да нельзя тебе рожать, пойми! Тебе же восемнадцати нет!

– К маю будет.

– И куда ты одна с ребёнком?

– А ты?.. – обиженно произнесла Лена.

– Ленок, пойми, я ведь женат, и сын у меня...

...и квартира городская, – дослышал Банёк нескАзанное и похолодел.

– Я же тебя с сыном не разлучаю, – жалко и ненужно пролепетала Лена. – Видаться будешь, сколько захочешь. А я-то без тебя куда?

– Да брось ты, Ленка... – принялся успокаивать Виталий. – Подумаешь, трагедия... В наше время девчонки до свадьбы и не такими делами занимаются. Найдёшь другого, он ещё мне благодарен будет, что я тебя всему научил.

От таких успокоений хоть в омут кидайся.

Лена поднялась, молча принялась одеваться.

– Лен, – позвал Виталий, – да не обижайся ты...

А у самого внутри клубком взбухла обида: тоже, нашла время, когда норов показывать, всё расставание испортила. А ведь на будущее лето приеду – снова ко мне прибежишь, никуда не денешься.

Лена собралась и ушла, лишь в дверях приостановилась на мгновение и произнесла:

– Прощай, Виталя.

Наверное ждала, что он её остановит, вернёт, исправит что-то. Виталий промолчал, лишь когда никто кроме Банька слышать не мог, выговорил вслух:

– Ну и ладно, так ещё и лучше. Не я тебя выгнал, сама ушла.

Помолчал, успокаиваясь, и добавил:

– Наше дело не рожать: сунул, вынул – и бежать.

Любил Виталик такие приговорочки, частенько повторял их в размышлениях и разговорах. А тут, вроде, как и к месту пришлось.

Целый год, сидя у холодной каменки, Банёк думал. Старался понять, как случилось, что всё обернулось так негоже. Добро бы у Виталия с первой женой несказанная любовь имелась, или к сыну он всей душой прикипевши был... – это Банёк с первой минуты заметил бы и мешаться не стал. А ведь главным в Виталькиных доводах стало невысказанное воспоминание о городской квартире.

Лена тоже уехала из деревни, где все знали о её неудачливой любви, а кто не знал, так догадывался. Из районного центра вести до Виталькиной бани хоть и туго, но доходили. Мир сыщиков не держит, а про всё на свете ведает. Так Банёк узнал, что зачатого под его крышей ребёнка Лена извела. И не тайным воровским образом, а пошла к казённому живодёру, который выскоблил женское нутро, словно грязную кастрюлю.

Банёк уже не ужасался ничему, даже когда услышал, что живодёр не только не прячется от добрых людей, но открыто орудует при рожальном доме. А Банёк-то, простая душа, гадал, отчего народу на Руси с каждым годом убавляется!

Деревенские, перемывая Ленкины косточки, девку особо не осуждали. Что делать раз чёрт под руку толкнул, и спуталась девка с женатым мужиком. Теперь уж ничего не попишешь, попутал нечистый, так иди к живодёру.

Любит крещёный народ на чёрта валить. На то они и люди, поверху ходят, глаз у них замылен. А мелкая нежить в таких вещах разбирается, и раз запечные не знают ничегошеньки про чёрта, значит, и нет такого. Горькие пьяницы называют чёртиками злыдней – зелёненьких человечков с копытцами и длинными хвостиками. Но злыдень – это не чёрт и ничего о чёрте не знает. Это просто мелкий пакостник, которых хороший домовой метёлкой из дома гонит. Говорят, будто злыдни у Лиха на подхвате стараются. Это тоже неправда, Лиху подручные не нужны, а у пакостников свои нАбольшие есть: баба-Беда и её супруг слепой дед-Бородед.

Иные чертями называют игошей. Игоши толстые, полосатые, с рогами... живут в топком болоте. На человека, бредущего в потёмках, любят налететь, наорать, запугать, да и сгинуть неведомо куда. А так – безвредные твари. Игоши и вовсе из людей произошли, их шишига болотная выращивает. Ворует младенчиков, оставленных под открытым небом, и утаскивает к себе в болото. На деревне верят, будто шишига только некрещёных берёт. Враки это, метёт шишига всех подряд. Она бы и в дом впёрлась, но туда запечный дедушка не пускает. А в поле ребёнка оставленного в колыбельке на меже, охраняет Полевик, но только если положить у малыша в головах три сплетённых в косичку колоска. Тогда Полевик видит: это свой, – жница ему дитя доверила. Будет Полевик у колыбели караулить, топорщить ржаные усы, помахивать колосьями, отгоняя мух да слепней.

Всюду, куда ни глянь, копошится мелкий народец – осколки старых божеств. Вот чёрту места и не остаётся. Говорят, в преисподней он сидит и наружу не вылезает. Так оно то же самое, что и нет его...

Всё это давно промеж нежити обговорено и решено, так что Банёк лишь презрительно покривился, слыша, что Ленку нечистый попутал. А потом вдруг дошло, ведь это он, Банёк, и есть тот нечистый. И неважно, как часто он моется; сладил дело, да не ладно, с чистой душой, да нечисто вышло. Вот и гадай, чисть он после этого или нечисть...

От этой догадки так ли скверно на сердце стало, хоть себя самого за глотку бери.

В таком настроении и сидел Банёк у холодной каменки всю долгую зиму. Вешлёвых никого в деревне не осталось, Виталик бывает наездами, как дачник, вот и нет баннику зимами работы.

Баню занесло снегом по самое волоковое окно, тьма внутри стояла непроглядная. Летучие мыши, устроившиеся на зимовку под коньком, во время оттепелей начинали возиться, осыпая вниз перемешанный с копотью мусор. Вскорости грязища внутри стояла, что в хлеву. Банёк уже ни о чём не размышлял, хотелось только тепла, горячей воды, едучего дыма. Хотелось попариться в терпкой духоте третьего пара, смыть накопившуюся нечистоту. А иначе, какой же он банник?

Виталий, как обычно, объявился в мае. Приехал на посадки, сажать картошку. Огороды обрабатывали общественной лошадью, единственной на всю деревню. Сперва вывозили и разбрасывали навоз, потом перепахивали планЫ, сажали под борозду картофель и напоследок боронили. Так и объезжали в очередь все огороды. На посадку выходили не только хозяева и мужики с лошадью, работавшие за деньги, но и все соседи, чтобы спорей управиться, не задерживать пахарей. Работали до обеда. Это прежде говорилось, что весенний день год кормит, а сейчас даже в самую страду торопиться незачем, ведь большие поля заброшены, так что их и косить перестали.

Виталию план перепахивали вне очереди, понимали, что человеку на работу нужно и с картошкой тоже нужно управиться. Всё сделали в один день, только не заборонили, это дело терпит до июньской поры.

После обеда Виталий появился возле бани, ещё не успевшей обрасти весенней крапивой. Матерясь на летучих мышей, вымел предбанник, натаскал воды, дров... Банёк угрюмо следил за хозяином сквозь щели полка. И чего добился, дуралей? Что-то не заметно по тебе, чтобы был ты слишком счастлив в своей городской квартире. И денег в городе заработал невелик амбар. Зато здоровье подрастряс. Тридцати лет мужику не исполнилось, а в заду уже побаливает. Ещё чуть-чуть, и всё – как ты сам любишь повторять: "уплыли мудЕ по вешней воде..." – больше в твоей жизни такого, как прошлым летом, не будет. Всякую дрянь рекламную станешь пить, а мужская сила знай себе будет утекать. В таком деле не виагра помогает, а Банёк и плодущий бог Велес. Но они тебе больше не помощники, так что зря ты, Виталя, веники вязал, тебе отныне другая фирма ближе.

Ведь мог бы Виталий сейчас гордо укладывать в коляску перевязанный розовой лентой свёрток, в котором тихонько сопит нагаданная Баньком девчонка. А там, через полгодика, вновь стала бы округляться Ленкина фигура. Сначала – нянька, затем и Ванька. Деревня ожила бы детскими голосами, жизнь повернулась бы к свету. Живёшь по правде, так кому ни молись, русские боги тебя не бросят, всюду сберегут и охранят. Лихо и баба-Беда только покряхтывать станут в нежилом далеке, Ляд от тебя и всей семьи стремглав убежит. Жить бы тебе до ста лет, и что такое простатит слыхать только по радио. Так нет, сам выбрал свою судьбу, и зачем тогда возвращаешься к старой бане?

Ячменно запахло пивом, плеснутым на камни. Засвистел сборный веник – берёзовый, с веткой смородины, вставленной в серёдку. Банёк, лежа под полком, ждал своей очереди. Пар ему сегодня будет не третий, а второй. Сглупа посмотреть, второй пар лучше третьего, а что толку, если нет радости?

Виталий, вспомнив недавнее, заухмылялся, завёл на свой хриплый манер не петую прежде песню:

Хорошо помыться в русской бане,

Только вместе с девушкой одной...

Выльешь шайку-лейку, ляжешь на скамейку,

Сразу жизнь становится иной!

Как оборвало что внутри. Банёк, чёрный, полгода не умывавшийся, молча поднялся за спиной парильщика, готовый наложить цепкие руки на хрипучее горло.

– Эх, хар-раша!.. – ревел Виталя, охаживая себя по бокам прутьём.

Глянул бы на эту картину простодушный католик, решил бы, что грешник уже в аду, против воли истязает сам себя... вот только почему дьявол, маячащий за спиной, раскачивается и неслышно подвывает, словно от нестерпимой боли?

– Ну-ка ещ-що!.. – заходился Виталя, а Банёк всё раскачивался, плакал и не знал, как поступить, чтобы вернуть себе изначальную чисть.