Чертова свадьба

Глава 1

На колхозной бригаде поздний вечер. Под навесом крытым травой стоят запахи конского пота, дёгтя и скошенной травы, а еще каши. Народ укладывается на ночлег. Старики с кряхтением располагаются на сене, стараются подстелить что помягче. Болят старые косточки, ноют спины. Еще бы покоси ка литовкой весь день. Нет здесь молодых, всех забрала война. Тяжкие думы роятся в седых головах. Заскорузлые пальцы крутят самокрутки. Еще один запах примешивается к сенокосному букету.

- А ну нишкните!

Прикрикивает дед Тимофей на разыгравшуюся к вечеру ребятню. Копновозы - мальцы от семи до десяти остались ночевать в стане со стариками. Не ходить же каждый день с матерями в село за двадцать километров. Устали мальчишки. Целый день на коне да без седла. Ноют задницы чешутся укусы слепней да паутов. Черные от загара, только зубы да глаза блестят в темноте. Военное поколение. Знающее и голод и холод. Хоть и не докатилось до этих мест войны. А все одно хлебнули ребятишки лиха. Уж каждый второй видел серый конвертик с похоронкой. Что пришел в их семью. Ко всякому ребятня привыкла, да все одно детская веселая натура берет верх. Только что мальчишка мазал слезы по чумазому лицу а вот уже пластается со сверстниками.

Успокаивается ребятня, побаивается деда, да и оно не мудрено. Суров Тимофей Григорьич. Не зря старшим поставлен за глаза его «Листвяным» зовут, да и другие старики ему под стать хоть и нету никого кто бы седьмой десяток не разменял а все еще крепкие будто корневища деревьев.

- Дед Тимофей расскажи рооман.

Васятка ставит ударение на первый слог, так тогда говорили.

Расскажу, расскажу, архаровцы, садитесь поближе. В вечерних сумерках чиркают спички, в летнем воздухе сначала разносится запах серы на мгновение перебивающий все остальные.

- Сначала вонь, потом огонь!

Хмыкает дед Семен. Остальные старики похохатывают. Белый табачный дым от самокруток поднимается к крыше отгоняя комарье. Малышня жадно принюхивается, многие уже в тихушку пробуют табачок, но делают это так чтоб старики не заметили. Не-то так всыпят что на животе только сможешь на коне ездить. И мамка не защитит, а еще подбавит.

- Ну об чем вам рассказать ребятишки.

- Про разбойников, деда! Расскажи про войну, про Чапая! Про ведьму!

Наперебой выкрикивают ребяческие голоса.

Тихо, вы!

Дед Тихон отвешивает самому говорливому звонкий подзатыльник, не столько болючий сколько громкий.

- Ты Тимоха расскажи про чертову свадьбу!

- Ага, мальцам пользительно будет.

Поддакивают другие старики.

- Ну от чего ж не рассказать, коль просют, ну токмо учтите ежели кто перебивать станет.

Дед берет в руки кнут.

- Враз жигану!

Все замолкают, готовясь внимательно слушать.

- Было то еще при царе. До революции стал быть. Село наше уже тогда считалось большим да богатым, лошадей было столько что и на луг что счас косим и половина бы не поместилась, а коров и вовсе без счету. Избы то все еще в те времена построены. Жили, не тужили, да случилась германская. Сейчас война страшная идет, да только и та была не из простых, меня тогда тоже призвали и оттого я глазами того что было не видал, да рассказывали потом.

Жил в селе мужичек один, звали его Семеном. Справный был хозяин и жинка и дети у него и дом полная чаша. Не сказать что ажно богатей, но жил в достатке. Хлеб кажный день ел, а не токмо по праздникам. Да вот была одна беда. Напивался иной раз до беспамятства. Хоть и не часто, а случалось. А вот ежели напьется, так не за что ночевать не останется, а обязательно блудить пойдет. В любую непогодь. Говорили в селе, тогда что не просто так пьет мужик. А все от того что когда молодым был родители для него нелюбимую сосватали вот и не манило его домой.

При царе то дело обычное было. Как родители сговорятся, так и будет, не то, что сейчас.

Дед вздохнул, зашуршал газеткой, сворачивая новую самокрутку. А рассказ потек далее.

Вот и в том разе. Напились мужики на поминках. Помер тадыть староста деревенский. Все еще только собирались по домам расходиться, а его ужо и след простыл. Слыхали, как дверь избяная хлопнула. А на дворе то зима, потемки ранние. Идет мужик сам с собой беседу ведет. Деревенская улица пуста, кто не на поминках те дома сидят. Вышел Семен на центральную улицу. Сейчас Ленина она называется. И аккурат у того дома где сейчас кума живет. Поблазнилось будто бубенцы звенят. Подумал было, что с соседнего села парубки заявились. Отошел к плетню с дороги, чтоб не затоптали. А тут только и заметил, что не видать не звезд не луны а токмо тучи все небо застелили и снег сыпет. Не успел он толком обмозговать все это как выметнулась из снежной круговерти тройка. Хоть и сумерки вечерние и снег а хорошо он ее разглядел. Кони вороные, злые мундштуки так и грызут, на месте пляшут, похрапывают. Глянул в сани, да так и обмер. В тех санях народу полно. Сидят и мужики и бабы. Тут только гармонь услыхал, да частушки похабные. И люди та как вроде все незнакомые.

- Здорово мужик, откель идешь?

- Здорово, вестимо, откуда с поминок. Староста наш Кондрат Егорыч помер.

- Никак опоздали мы к нему в гости!

- Ухмыляется тот, что тройкой правит.

Ну ничто и ты нам сгодишься?

- Для какой такой надобности?

Спрашивает Семен.

А сам уж по плетню шарит, чтоб значится кол выдернуть. Не понравились ему те приезжие.

И только он покрепче кол тот ухватил, чтоб значится из мерзлой земли его выдернуть.

Как слышит голос.

- Семушка ты чего, не признал нас штоли.

А голос то такой родной, такой близкий. Голос той дивчины кою любил.

Глядь сидит она в санях а рядом с ней и батюшка ее Филип Пантелеич и матушка Прасковья Павловна. Пригляделся, а в санях то все знакомые лица. Вон и Прошка, с кем еще ребятами озоровали. А вона на гармони то дед Егор наяривает. А частушки Акулинка – деваха, что на соседней улице жила распевает. Только возница незнакомый. Черняв усат, на цыгана похож.

- Коль у старосты не погуляли так тебе сосватаем.

Смеется возчик.

- Как увидел Семен он Любушку свою так от хмеля да воспоминаний и вовсе разум у помутился. Про все забыл и про жену и про деток. Сел в сани. А извозчик хлестнул коней кнутом. Заскрипел снег полетел в лицо. А под нос уж стакан с водкой суют. Махнул залпом, сразу в жар бросило. А дед Егор все на гармони плясовую шпарит. А сбоку привалилась Любушка. Отец ее басит прямо в ухо.

- Эх сыграем свадебку, заживешь с доченькой моей на славу.

Прям в ухо кричит. А Любава ужо еще стакан в руку сует.

- На вот выпей любимый согрейся, замерз чай.

И снова выпил Семен, будто огонь по жилам потек.

И Захотелось мужику сплясать вскочил он на ноги в санях. Да тут на счастье его сани так на колдобине тряхнуло, что едва не выпал. Тут то и перекрестился с испугу.

Гля нет коней, сани то сами по себе по полю мчат. А вних то и не люди вовсе а покойники. Прошка раздутый и синий сидит, как раз таким его опрошлом годе из пруда достали. Утонул, по пьяни. А вона и дед Егор токмо не гармонь у него в руках а череп конский. Сидит все лицо объедено, лет пять как в тайге старик пропал. Пошел по грибы да так и не вернулся. Акулинка в сарафане рваном, а шея вся синяя. Словили ее каторжане беглые снасильничали, а опосля задушили. Вот и Любава с родителями. И у них лица не живые лица в пятнах красных, тут и вспомнил Семен что уж с десяток лет прошло как забрала их оспа.

Закричал страшно, да и выпал из саней. Так спиной приложился, будто не в сугроб упал а о камень. А как пришел в разум смотрит, лежит посередь поля ни леса ни бугорка одна равнина и не следочка, только месяц светит да звезды, снега по колено. Страшно мужику стало от хмеля и следа не осталось. Долго брел по снегу на счастье его набрел на санный след по нему и вышел к людям. А оказался в соседнем уезде. Насилу домой вернулся.