Черный ворон, что ты вьешься…

Глава 1

Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore – Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!” Quoth the Raven, “Nevermore.”

Edgar Allan Poe

Океан – это болезнь. Может быть, болезнь к смерти. Я не верю, будто в дальней дали, за линией горизонта, где стальное небо стекает в стальную воду, есть другие земли. Нет. Там обязана быть бездна – бездна без дна, в которую с торжествующим ревом рушится океанский водопад. Впрочем, это неважно. Если кто-нибудь хочет, пусть за гранью найдется иной континент. Меня не волнует грань. Глубины… да, глубины… куда я никогда не спускался, шепчут и шепчут мне, постоянно и непрерывно. Их шепот неразборчив. Но я знаю, хорошо знаю: он предрекает и обрекает. Обрекает на болезнь. Только ли? Не ведаю. Но страшусь.

Надо мною небо. Говорят, оно надо всеми одно. Какое заблуждение! Небо у каждого свое. Глубины моего неба откликаются глубинам океана. Эта перекличка рождает странное.

Надо мною ворон. Здесь, подле океана. Так не должно быть. Тут место чайкам, альбатросам, буревестникам, крачкам, тупикам и прочим глупышам. А у меня ворон. Он реет надо мной, когда я иду к океану. Он реет надо мной, когда я иду по берегу. Другие не видят его. Он только мой. И он есть. Иногда мне кажется, что я есть потому, что есть он…

Я потерял счет дням. Наступила пятница. Или понедельник? Или суббота, в которую начинаются все понедельники? С утра я шел… Не так. Утро шло мною к океану. Я слушал шепот. Впервые он складывался в слова:

Когда рассвет придет из океана,

Чтоб ночь в объятьях задушить на ложе,

Озноб любви твоей коснется кожи,

И ляжет посреди меридиана

Тень крыльев, чтоб желание умножить.

Строка ронделя прозвучит пиано,

Когда рассвет придет из океана,

Чтоб ночь в объятьях задушить на ложе.

Жизнь свяжешь строчкой, гибкой, как лиана,

Коль отдавать ее придется все же.

Так жертву полагается стреножить,

Пронзив осколками обсидиана,

Когда рассвет придет из океана.

Непонятно. Но я не требовал понятности. Просто брел дальше, впитывая слова.

Тихое покашливание сзади отвлекло меня. Я оглянулся. Передо мной стоял худой лысоватый мужчина с длинным печальным лицом, тусклыми бесцветными глазами и очень бледной кожей. Он вызывал острое ощущение пустоты и отсутствия. У меня возникло сильное желание коснуться его рукой и убедиться в его подлинности. Я с трудом, но сдержал свой порыв. Наверное, он был из другой реальности. Я почти знал, что он мне скажет. Наверняка о какой-то утрате. Я не мог ему помочь и заранее грустил.

– Вы сможете почувствовать, – прошелестел пришелец. – Дельфины! Опять дельфины! – Он весь потянулся в сторону океана. – Дельфины играют, но радости нет. Раньше была.

Никаких дельфинов в океане, конечно, не было. Но пришелец определенно видел свой океан.

– Раньше я радовался. Хотел даже стать дельфином. А теперь – все! – продолжил мужчина, осекся и стал напряженно вглядываться в меня. – Не постигаете. Ничего. Еще постигнете. Неизбежно.

Он безнадежно махнул рукой, развернулся и побежал прочь, нелепо и неуклюже подпрыгивая.

Я долго смотрел ему вслед. Догнать? Спросить про дельфинов? Какова вероятность их сходства с моим вороном? Холодок… Противный такой. Ноги не желают идти, не желают бежать. Пусть он уйдет в свою реальность. у него – своя, у меня – своя. Пусть каждый цепляется за свое. Не хочу знать про его дельфинов!

Я тоже почти побежал. В противоположную сторону. Вдоль берега. И неожиданно едва не упал. Какая-то скала. Серая, угрюмая. Между скалой и водой совсем узкая полоска суши. Ее перегораживают две глыбы – тоже серых. Но здесь не было никакой скалы! Вообще никакой преграды! Грустный человек что-то испортил? Наверное… Другая реальность? Скорее всего. Хочу ли я туда? Не знаю. Я буду чужим. А здесь? Здесь ты не чужой? Кто-то вообще может быть где-то своим? Я перелезу через эту преграду, перелезу! А чего встал?

Детский голосок пропел:

В пузе – болячка

Ну, а ты – боячка.

Воешь так звонко,

Просто как девчонка.

Девчонка его и дразнит. Девчонка лет шести. А голос продолжил:

– Хотя бы бояк был! А ты – боюшка! Не буду с тобой водиться-дружиться! Бе-бе-бе!

Заткнись! Я полезу. Полезу.

Я с трудом перебрался через эти глыбы. Передо мной простирался новый пляж, усыпанный бежевой галькой с разноцветными прожилками. Я сделал несколько нетвердых шагов и застыл, оцепенел. Она… Откуда взялась? Пляж пустой был. А теперь вышагивает. Спиной ко мне. Бедра – туда. Бедра – сюда. Вот она наклонилась, поднимая большую фигурную раковину. Специально. Знала, что я сзади и нагнулась.

Она повернулась, поигрывая раковиной, улыбнулась – белозубо, многозубо. Неправильное лицо – слишком большой рот, слишком большие глаза, огромные просто. Нос – будто клюв. Сама смуглая, волосы черные. Без одежды вовсе.

Она некрасивая! Да? Да! А чего тогда пялишься? На нудистском пляже никогда не был? Женщину первый раз увидал? Да ты уже на гальке валяться готов, только б на тебя ногу поставили. С полувзгляда захомутала.

– Жуан Гильерме Диегеш Галинду. Ты пришел. – Ее голос звенел аристократичным хрусталем.

Девчонка выросла.Все еще считает меня боюшкой?

Я хрипло каркнул в ответ:

– Другая реальность? Тут другая реальность, да?

Она расхохоталась.

– “Время пришло”, – сказал Морж, “Поговорить о многих вещах: О туфлях – и кораблях – и сургуче – О капусте – и королях – И почему море кипит – И есть ли у свиней крылья”.

Бред! Голая женщина в дурацком Никогде цитирует Кьюиса Лэррола.

– А еще, – как ни в чем не бывало продолжила она, – можно побеседовать об относительности, других реальностях, океанских глубинах и крыльях ворона. Место, которое ты именуешь своим домом, существует во множестве копий. Правильные различаются мелкими незначительными черточками, неправильные почти совсем лишены сходства. И это то, что существует для многих. А то, что существует для тебя, для меня, для дельфиньего человека? К чему спрашивать об этом? Все примитивно, первобытно, обыденно. Ты – мужчина, я – женщина. Ты хочешь меня, а чего хочу я, знает океан. Или нет? Или ты хочешь знать правду о себе, но не умеешь задавать вопросы? А ответы – они у ворона.

– Я хочу знать твое имя, – просипел я.

Новый взрыв смеха.

– Имя? Знаю ли его я сама? Хорошо. Пусть будет… ну… Луана Айреш Каштильюш. Ты доволен?

Доволен ли я? Волен ли я? Болен ли я? Здесь творится явное безумие. Я влюбился в первую встречную. Влюбился? Именно. Кому как не мне это знать.

Ворон. Он появился над моей головой Он тянулся ко мне. Он хотел со мной говорить. Я никогда не говорил с ним. Не удавалось. Кажется, теперь я близок.

Она тоже смотрела в небо. Она тоже видела ворона.

– Тебе пора. Твоя птица волнуется. Подумай о королях и капусте, о тебе и обо мне.

Все исчезло. На какую ничтожную долю секунды я стал птицей. Или почти стал. И вот я уже на месте разговора с дельфиньим человеком. Надо идти домой. Надо писать. Новеллу.

Я пытался заставить текст дышать своим собственным воздухом. Тщетно. Ему явно нужен был аппарат искусственного дыхания. Ворон был где-то рядом, но не проявлял себя. Мысли мои отрывались от текста и сворачивали не туда. Я снова и снова видел перед собой Обнаженную-на-Пляже. Да, я нашел имя, которое подходило ей. Но я не находил себя.

У меня было много женщин. У меня вообще не было женщин. Все они были чужими. Нет, я не пытался отнимать их у кого-то. Этого я всегда избегал. Мораль не имела отношения к моей установке. Страх – вот причина. Чуждость страшила меня. Я убегал от нее, она меня настигала. Она поселялась во всех моих отношениях. А после уже неважно было, кто от кого ушел.

Теперь – Обнаженная-на-Пляже. Она принадлежит другой реальности. Высшая степень чуждости. Чего же я добиваюсь? Мне не надо возвращаться туда. Ни в коем случае. Но я вернусь. Ворон подскажи мне что-то! Но ворон затаился и молчал. А я ведь только сейчас полностью понял, окончательно осознал: он – часть меня, а я – часть его. Почему же он молчит? Одобряет?

Вымотанный до предела, я принял снотворное и лег спать. Сон атаковал меня, словно голодная акула. Тяжелой статуей, выпавшей из чрева разбитого корабля, я погружался в глубины глубин, где угасал солнечный свет. Чьи-то длинные, подобные лентам тела, извиваясь и неброско фосфоресцируя, проплывали мимо меня. Светились большие стаи каких-то совсем крошечных существ. Но свечение их было ненужным. Я заново научился видеть и взирал на этот мир так, будто вечно пребывал в нем. Видения не пугали меня. Мне казалось – может быть, абсолютно ложно, – будто я надежно защищен от здешних опасностей.

Вот возник черный силуэт исполинской рыбы. Ее голову и переднюю часть туловища покрывали мощные костяные пластины. Остальное не менее прочно защищала чешуя. Вот выплыло нечто совершенно химерическое. Чудо активно работало вполне рыбьим хвостом. Но вдоль хребта шел ряд высоких пластин, будто у какого-то динозавра. С боков прорастало нечто перьеобразное. Только перья были жесткими. Голову, отчетливо фаллической формы, украшали два выроста, завершавшиеся парой огромных глаз. Из-под глаз тянулись два гибких сегментированных щупальца. Кажется, их украшали мелкие ножки. Как у гусеницы.

Я продолжал спуск. Дно. Финиш. Что это? Каменный колосс – нагая женщина с головой ящера. Вокруг колоннада со странными капителями – из листьев высовываются змеиные головы. Дальше – ступенчатая пирамида. На вершине – статуя полуженщины-полузмеи со змеями вместо волос в окружении четырех виверн с широко распахнутыми крыльями.

– Тхулхфрратху! – Рычание или речь?

Оно вышло из-под каменной арки, обильно покрытой изображениями рыбокозлов. У него была голова панцирной рыбы, туловище, напоминающее одновременно и человеческое, и лягушачье. По спине спускался длинный шипастый плавник, окруженный множеством непрерывно шевелящихся червеобразных выростов. Длинный хвост походил на хвост мурены. Почти людские руки и ноги венчали длинные когтистые пальцы с перепонками между ними. Вдоль каждой из рук, от кисти до локтя, тоже тянулся плавник. И тоже с шипами. Тварь уставилась на меня большими черными глазами. Очень внимательно посмотрела.

– Хвалтхур! Хвалтхур! – Тварь указала рукой на нечто за моей спиной.

Я все же оставался статуей, и мне потребовалось немало времени, чтобы развернуться. Зрелище стоило усилий. Позади находилось массивное круглое здание, накрытое внушительным куполом. Купол нежно обнимала щупальцами королева всех осьминогов. Королева – не король. Я откуда-то знал это абсолютно точно.

– Ширватх! Кхурутха!

Королева небрежно пошевелила щупальцем. Этот ленивый и почти презрительный жест был отпускающим, освобождающим. Я не был нужен королеве. Я был чужд ей.

Сон прервался. Я пробудился.

Меня мучил поэтический зуд. Я жаждал писать о любви, о ней – Обнаженной-на-Пляже. Но строчки неровно легли на бумагу, образуя сонет. Я… я не понял этих слов. Я так рвался читать стихи ей… Но не эти. Не эти! Я пробегал по строчкам глазами вновь и вновь.

Призывным криком ворона седого

Я океана высмею глубины.

Что наша доля? Пепельно-бедова!

Пред глубиной и небом мы едины.

Проклятием единства тел и душ я

Поименую все прикосновенья

В последний миг счастливого удушья.

Умрет с последней строчкой вдохновенье.

И жалко выбросит дельфин на сушу

В порыве возвращенья к человеку

Стремленьем обессиленную тушу,

И я сонетом не отвечу веку.

И мертво я с тобою сочетаюсь

И в откровеньях с высью побратаюсь.

Нет-нет! Сонет нельзя предъявить ей! Так что? Отказаться от встречи? Ворон, где ты? Ворон молчал. Ворон скрывался.

Утро застало меня врасплох и ввергло в панику. Я метался по дому и мечтал, чтоб на меня натянули смирительную рубашку, а потом закрыли в подвале и продержали там недельки две. Пока приступ буйного помешательства не пройдет. Но смирять меня было абсолютно некому. Плюсы и минусы одиночества в неразрывном единстве.

Я достал из бара початую бутылку коньяка, набулькал дозу в «тюльпан» – на два пальца ровно. Нервы нервами, а мастерство мастерством. Маленькими глотками, задерживая напиток во рту… Паника отступает.

Сейчас... сейчас я узнаю… Руны? Где? Мешочек с рунами почему-то лежал на прикроватной тумбочке. Я точно не клал его туда. Знак! Это знак! Я извлек из мешочка одну-единственную руну. Райдо. В прямом положении. Значит – в путь! Сомнений не остается.

Я быстро собрался и понесся к океану. Мозг высверливала мысль: что если не откроется проход? Спокойно, придурок! Такого просто быть не может. Ты побываешь там, куда рвешься. Так предопределено.

Вот он – берег! Я едва не налетел на дельфиньего человека. Нынче он был спокоен и собран.

– Вы спешите. Стало быть, все решилось, – сказал он. – А я весть получил. Не забудьте передать весть тому, кто останется. Это важно. Очень важно. Для него. А возможно, и для вас обоих. Не спешите понапрасну. На эту встречу опоздать не получится. Даже если захотите.

Я кивнул ему и помчался дальше. Скала, два камня – всё на месте. Белые начинают и выигрывают.

Перелезть через камни почему-то оказалось сложно. Сумел только с третьей попытки. Попал на другую сторону. Пропал на другую сторону и… Ослеп? Непроглядная чернота давила физически, перехватывала дыхание, больно царапала своей шершавой плотью кожу – там, где ее не защищала одежда. Я стиснул зубы и мелкими-мелкими шажками двинулся вперед, боясь в темноте врезаться в скалу. Повезло. Препятствий не встретил. Возможно, скалы тут уже и не было. Нежданный свет ослепил меня вторично. Из глаз обильно хлынули слезы. Я стоял, растерянный и полностью дезориентированный, а они все текли и текли.

Прошло наконец. Отпустило. Я сразу же увидел Луану. Она сидела на большом камне, подвернув под себя одну ногу, и методично разгребая пальцами второй гальку. Ворон, которого я до этого не чувствовал, появился над моей головой. Я невольно посмотрел в небо. Птица была не видна. Но ее присутствие ощущалось совершенно отчетливо.

– Вот и пришел вороний поэт! – Луана рассмеялась.

Никакой издевки в ее смехе, но я почувствовал себя не в своей тарелке.

– Жуанзинью! – прозвучало резко и требовательно. – Почему ты не принес мне стихов?

Что ей ответить? Что?

–Э-эм-м-м…

Внезапно накатило, нахлынуло. Будто волна плеснула в сознании. Я начал тихо и неуверенно:

Ты выси в воды сводишь наготою –

Нежданно-ножевой, неосторожной.

Жизнь к жизни нижет солнце ненадежно,

Сердца пронзая, нитью золотою.

Голос окреп, обрел уверенность:

Я в утрах и строки пустой не стою,

И прозвенеть стремленье безнадежно.

Ты ж выси в воды сводишь наготою –

Нежданно-ножевой, неосторожной.

Пробился ненужный пафос:

Заклят тройною клятвою святою

Любовно я, и ликованье ложно.

Мне в сети солнца оставаться сложно.

Чтоб строчка стала плотью налитою,

Ты выси в воды сводишь наготою.

Ее ступня резко разбросала гальку в стороны.

– Сам-то понимаешь о чем ты?

– Я люблю тебя! – вырвался у меня почти истеричный выкрик.

– Лю-у-у-убишь? – Луана громко цокнула языком. – Или попроще? Увидел меня всю такую голую, захотел. Желание в обертку завернул. Поэты вечно все в красивые обертки заворачивают. Вам бы упаковщиками работать.

– Люблю тебя! – упрямо повторил я.

Насмешливо каркнул ворон.

– Проверим! – столь же насмешливо откликнулась Луана. – Сбрось одежду и идем со мной в море.

– Ты – морская дева, – прошептал я.

Луана фыркнула.

– В сказки веришь?

Я неожиданно разозлился.

– А иная реальность – не сказки? То, что считают сказками там, у нас, вполне может быть правдой здесь! Ответь мне?

Она загадочно улыбнулась.

– Почти угадал.

Я стал снимать с себя одежду. Не выйду из моря! Все! Конец! И пусть! Брошу все, убегу, спасусь, а жизни-то никакой уже не будет. Ворон закаркал опять. Похоже, он одобрял.

Я разделся полностью. Луана вскочила с камня, схватила меня за руку и потянула в воду. Я не противился. Шел за ней. Дно плавно опускалось. Мы погрузились уже по колено

Рывок. Осьминожье щупальце захлестывало мою кисть. Спрутьи глаза поймали мой взгляд и уже не отпускали. Второе щупальце захлестнуло шею. Удушье. Экстаз. Вал последнего наслаждения вырвал меня из плоти и вознес ввысь. Черная птица спикировала мне навстречу. Взрыв. Клубок пламени. Пламена выкинули меня из своего нутра. Сильные крылья подчинили воздушный поток Едины! Я и птица наконец-то едины!

Я бросил взгляд вниз. Знакомый пляж сотню раз исхоженный в надоевшей реальности. Только пустой совсем. Вот и сложенная аккуратно одежда. Я – это я. Не мог позволить себе разбросать как попало. Даже напоследок. Поверхность океана вспучилась громадной волной Волна небрежно выбросила на пляж тело, отступила и расточилась в водах. Тело осталось на суше. Забытая, ненужная вещь.

Лодка. Внизу лодка. Мужчина и женщина в ней. Мужчина орудует веслами. Женщина смотрит по сторонам.

– Эй, смотри-ка! Это ж вроде наш писатель! Мертвый, кажется.

Ага. Соседская пара. Дом справа от моего.

На какое-то мгновение я вновь стал единым с покинутой плотью, оставаясь птицей.

Что они несут? Я мертвый? Я? Да я просто уснул в неудобной позе!

Контакт прервался. Тот внизу вскочил и быстро стал натягивать на себя одежду. Потом задрал голову и уставился в небо. Он искал меня, но не видел. Не мог. Теперь он все время будет следить за пролетающими птицами и искать, искать, искать. Искать, не находя. А мне придется вылезти из перьев вон, исхитриться и подать ему весть.

Вороний человек. В своей пустоте он будет писать, писать и писать. У него выйдет большой роман, который соберет все литературные премии. Но он никогда больше не сложит стихов. Ни одной строфы.

Никогда.

Nevermore.