Чёрный Град
Мойский призрак. Глава I. О мертвом художнике замолвите слово
Круглая, исписанная крестами, пуля не хотела пролезать в дуло пистолета. Металлический шарик со стуком бился о стенки дульного отверстия и елозил в руке, мокрой от кладбищенской влаги, из-за которой воздух казался мёртвенно стылым и склизким. Холодное серебро в ладони обжигало кожу даже после того, как час пролежало в тёплом шинельном кармане. Но Княжин терпел, пытаясь вставить снаряд в отверстие. Через минуту ледяной металл должен был оказаться в сердце, быстро поостывшем до такого же могильного хлада.
Серебренную пулю Княжин получил благодаря молодому, зажиточному дворянину Дьяконову, с которым служил в одном полку. Прознав о горе товарища, верующий офицер не поскупился на доброе слово об умершей в лихорадке жене, подарил часы с шинелью, лично заказанной у портного на Невском, и занял сорок рублей, чтобы капитан рассчитался за достойные похороны супруги. Но денег хватило лишь на снаряд.
Княжин небрежно вытащил из кармана купюру в пять оставшихся рублей, бросил её под ноги, на взрыхленную могильщиками землю. С шорохом поднявшись на ветру, бумажка полетела к мокрым от дождя, возведённым недавно крестам, от которых несло угасшей жизнью. Свежее дерево пахло хвоей и дубом, пропахшими смрадом местных болот. Противная весна в здешнем районе капризничала особенно люто, вынося на центральные и обставленные захоронениями площади запах гнилых водорослей, хлеща волнами реки по камням галерного берега, и нещадно обдувая ветром местных гробовщиков.
Пропитые, с тусклого цвета, как фонари на Мойке, рожами, мужики копали яму для умершей жены Княжина: инфантильной при жизни, такой же стервозной, будто местная погода - и бледной, как серебряная пуля в руке.
Княжин прижал пулю к дульному отверстию, постучал по металлу, пока металлический шарик не провалился, стукнув по стенкам казённой части. Посадка оказалась плотной. Всё-таки, тридцать пять рублей были потрачены не зря. Раз снаряд входил в дуло с нажимом, значит, туго застрянет и в сердце. Ранение на вылет было неуместно: желанной была судорога, которая скуёт грудь вместе с жаром пробитых органов – и наполнит их теплом, которое Княжин волнительно ощущал всякий раз, лаская супругу.
С момента, когда капитан поцеловал мёртвую, на его устах осталась лишь мерзкая, липкая горечь. Привкус помады, которой Княжин окрасил губы умершей, вторые сутки чувствовался на языке, из-за чего сводило скулы при словах:
- Прост-т-ти, Госп-п-ди, раба твоего самоубиенного, возжелавшего б-быть с упокоен-ной… - выдавил Княжин, поправляя курок. Щелчок пистолета заглох в стонах голосящих неподалёку старух. Громкие, престарелые нищенки окружили гроб, когда его несли мимо Исаакиевского собора. Завидев процессию под куполом, отпетое жулье из профессиональных плакальщиц принялось отгонять всех мальчишек с Благовещенского бульвара, чтобы заработать самим, поднеся поповское кадило, хоругви и другую ритуальную утварь. Ни одна из бабёнок не желала делиться заработанными грошами.
- Эко рыдают, суки. Чтобы по мне так убивалиси, когда я в яму-то полезал… - процедило из-за спины редким, писклявым голоском. Из-за ближайшего креста пахнуло сырой, болотной землей. В воздухе почувствовался запах гнилого дерева – и напротив Княжина, отряхиваясь от грязи с опилками, показался тощий, желтокожий старичок. Его осунувшееся лицо покрывали свежие язвы, на ввалившихся щеках белела плесень. На лбу чернели пятна окровавленных, раздавленных червей. Незнакомец почесал лысину, содрав приставшую корку грибка с тельцами паразитов, и прокряхтел. – Что застыли, вашбродь? Криком плакальщиц сконфузились-то, али не видели мертвеца?
Княжин неловко опустил пистолет.
- Ты про себя что ль, отец?
- Ну, как есть, - старик неловко причмокнул отвисшей губой: – Хлипко вы на расстрел свой готовитесь. Однако ж, хорошо, что не спешите-то. Потому меня и видети, шта хотели застрелитьси да оказались меж жизнию и смертию. И место, наверное, застолбили. Куда будете ложитьси, вашбродь? Присмотрели уже могилку-с? - при этих словах старик нервно покосился на белоснежный гроб, спрятанный за толстыми фигурами кликуш.
Губы незнакомца плотно сжались, на подбородке проступила тёмная жидкость, похожая на грязную воду из дождевой лужи. Княжину показалось, что это слюна, но рассудок отмёл предположение как вздор: не может жидкость брызнуть из-под плотно, даже плотоядно, сцепленных уст. В старческом рту жадно чавкнуло, так что кадык поднялся выше и опустился. Дед сглатывал слюну, словно был возбуждён формами престарелых, осунувшихся тёток возле могильной ямы.
- Вы же в ту яму полезети, так-с?
- Да с чего ты взял, отец? Неужели не видишь, что я жив, а она для супруги моей…
- Ну, всяко бывает-ти, - пролепетал старик, блуждая взглядом среди тёток, - вот здешний мой товарищ, из офицерских могил-то который, лежит вмести со своею женою: несчастная Настасья не выдержала, когда пришла депеша из польского фронту с известием о смерти. Потом, дождавшись похорон, напротив мужниной могилы прострелила себе грудь. Такая судьба-с. И вы решили-то, как я погляжу…
- Вздор это, - Княжин ударил рукой по кресту, уперев пистолет в грудь старика, – ты кто таков, что порочишь офицерскую память? Чтобы русский воин почивал, накрытый женской юбкой...
- Не гневайтесь, вашбродь. Порочити никого не хотел-с, а сам тут местный, зовусь Исаем Фомичом. И пашпорт имею-с, - залепетал старик, отнимая руку Княжина от креста. Затем лихорадочно подвернул ворот куртки, вынул из-под ткани жёлтую, как сам же, испачканную землей бумагу и показал подшитую корочку, на блеклом вкладыше которой тускнели буквы имени вместе с датой смерти:
- Тысяча восемьсот семнадцатый… - вслух прочитал Княжин, покосившись на старика.
Тот виновато поглаживал прибитую к кресту деревяшку, на которой чернел выписанный краской «Фомич».
- Мертвый, что ли…
- Как есть, вашбродь, - улыбнулся старик, обнажив коричневые, потрескавшиеся зубы. – Вы ли не знали, раз пулю взяли серебренную?
- Так я для себя, чтобы смерть была красивой, офицерской… - капитан неловко помял липкую от грязи бумагу. Слова на ней расплывались перед глазами в тёмную муть, вместе с очертаниями ветхих, трухлявых крестов. Мир темнел. Переставал улавливаться запах мокрых, отдающих хвоей распятий. Сконфуженное сознание различало лишь смрад гнилой земли да отсыревших деревянных досок, которыми пропах старик.
- Вижу, вы сконфужены-то, вашбродь. Думал, вы знает-ти, как мы опосля смерти бродим-то по земли. У нас так заведено-с. Иоанн Богослов давно писал, шта нет душам смертных покоя до Страшного Суда. Вот тогда восстанет наш брат из могил, двинет на Суд да там и решится, куда дальше – в рай али в пекло. А пока и та, и та инстанция закрыты-с. Переучёт у них, что ль. Такая вот извечная-то проблема русского человека: двери желанной жизни не отворились, вход в прошлую уже закрыт, а настоящую нужно выдержать, потому как удовольствия она не приносит.
- Ну д-да, не п-приносит, - неуверенно кивнул Княжин, опершись о крест. Ноги уже не держали, и холод, обжигавший ранее руки, теперь распространялся по всему телу до колен, заставляя их дрожать. Мысль, что покойные восстают из гроба, будоражила рассудок, опьянённый смертью жены. И вселяла надежду - смутную, пугающую, заставляющую ждать, подставив оружие к виску: чтобы не стиралась грань с потусторонним миром перед желанной встречей.
Княжин обнадёживающе улыбнулся, начав просовывать шомпол в дуло пистолета.
Железный набалдашник стукнул по стенкам казённой части, и пальцы капитана потянулись за порохом. Когда щепотка легла на полку кремневого замка, Княжин щёлкнул по предохранителю, поднёс дуло к виску - но по рукам хлопнуло липкой, сырой пятерней: Фомич сжал кисть капитана, отвёл её в сторону, выпучив глаза.
- Неть, неть, вашбродь! Так не по фешине-с. Я понимаю, шта вам нужно подольше побыт-ти между нашим и вашим миром, но что, когда выстрелит? Пока не время, одумайтесь-то, меня послушайте-с. Вот вы сейчас взволнованы, а я к вам подошёль только ради выгодной сделки. Раз уж вы офицер и вздумали стрелятьси, то во гробу вам нужна благородная, красивая жизнь. Так?
Княжин неловко отвернулся от старика, приставив дуло покрепче к виску.
-Ну, ладно-с! Воть, давайте так-то поступим. Вы сейчас стреляйтесь, как задумали. Затем прыгнити в мою, уютную, обжитую за год могилу. А я подожду, когда вашу выроют, да в неё, свежую и сырую, полезу. Могильщик-то наш увидит-ти, пожалеет меня и даст новую, попросторней. По рукам? – старик протянул потрескавшуюся от грибка ладонь.
Княжин лишь брезгливо поморщился.
- Раз своя изба не мила, почему не можешь прыгнуть в любую другую?
- Э-э-эх, вашбродь, было бы так просто-с! Перед тем, как покинуть прежнюю могилу, нужно заселить в свою нового постояльца, чтобы гроб-то не простаивал-с. Иначе нашему могильщику не выгодно. Так вот-то оно: даже мертвым русский человек может попасть в место получше, только если запрыгнет туда с чужого горба, или гроба, - при этих словах, старик грузно вздохнул и покосился на белоснежную домовину за кликушами. Картина перед тётками заставила его снова сжать губы, проглатывая слюну. В мутных глазах старика читалась зависть. Бесцветные, слившиеся с белками зрачки лениво сновали между век, словно наслаждались видом кружевных, черных перин, на которых почивал труп мадам Княжиной. - Не даст, свежа ещё…
- Ты о чём это? – капитан неуверенно схватил Фомича за руку.
- Говорю, могильщик вам-то квартиры не даст, с ним нужно заранее договариваться, к тому же, я очередь занимал-с. Что поделаешь, судьба нашего мертвеца такая, что даже после смерти – в очередях. Тем более, прописка нужна на кладбище, что у меня имеется, - старик вывернулся из хватки, ткнув пальцем в кусок жёлтой бумаги. На ней, вокруг грязных и покрывшихся плесенью букв, виднелась печать со словами: «квартира дубовая, одной сажени в длину и полтора аршина на ширину, площадью четыре квадратных метра, обложенная иконами и прочей бытовой утварью».
Возле печати Княжин различил восковое пятно, от которого пахло ладаном. Старик не врал, и документ правда лежал в могиле, обставленной по церковному.
- Значит, ты упокоенный…
- Ну, насколько-с может быть упокоенным наш человек. Без хорошей квартиры-то даже мертвый, как живой, не чувствует покоя. А я вам предлагаю свою, благодатно обставленную келью, - старичок лукаво подмигнул белесым глазом, ухватил Княжина к ближайшему распятию. Под ногами треснули доски, в нос капитана ударило прогорклым запахом воска, на губах почувствовался раздражающий, сладкий дым. Напротив, показалась могильная яма, в которой чернел гроб с тлеющими свечами. Из-под огарков выглядывала мутный, замусоленный от копоти квадрат, в котором угадывалась полотно с изображённым лицом и намалёванными тушью рогами.
- Странный какой святой в твоей келье, - проговорил капитан, - или то Спаситель с большим терновым венцом?
- Значит-с, интересуетесь-то сделкою. Это хорошо! В келье – портрет моего знакомого. Нас с ним познакомиль сосед-покойник. Мирон-то, который утопленник, оказался из предприимчивых хохлов. Чтобы не ждать в очередях на келью, после смерти – здесь же, в тени моего креста - продал душу Рогатому да пошёль к нему в наймы нести службу извозчиком. Конечно-с, на квартирку так быстро накопит-то: но ему не привыкать, у малороссов всё за деньги, - Фомич брезгливо поворошил икону, толкнув её поглубже в кашу из огарков. – Пущай там и плавитси, как и хапуга Мирон!
- Украл, что ли, портрет Рогатого да тебе подкинул?
- Хуже, вашбродь! Надысь, позарившись-то на большую выручку, собрал он четверых приезжих в упряжку, штабы Рогатому Господину было привольнее кататьси по первопрестольной. И за меня, не упокоенного художника, замолвил словечко-с, предложив барину его портрет моей кистью в обмен на желаньице. Естественно, и с меня пожелал взять процент. Да, на радостях, опилси и растеряль лошадей у Зеленого моста, вместе с милостию, - старик жадно облизнул покрывшуюся слюной губу, покосившись на лицо мертвой Княжиной за крестом, - а я бы своё желаньице использовал…
Капитан брезгливо поёжился от мысли, что мертвец смотрит на его жену. Вздохнул, пытаясь собраться, неловко повертел пистолет, дрожащей рукой отложил его в кобуру под шинель.
Пальцы не слушались, отворачивая плотное сукно, еле поворачивали пуговицы на вороте, что защищал от холода. Но в глубине души Княжин был рад промозглой, сырой погоде. Она отрезвляла, пронимала тело ледяным ветром, заставляя держаться в себе и не терять сознания. Восставшие мертвецы, сделка по обмену могилы и, главное, исполнение желания в обмен на службу чёрту не укладывались в рассудок. Но, почему-то, наполняли теплом область под сердцем, намекая на мысль, как это можно использовать.
- Так, говоришь, Рогатый исполняет желание…
- Как есть, вашбродь, любым способом. Главное, сделать господину приятное. Я, было, как закончил писать, встал перед его портретом, перекрестился наоборот, слева направо да снизу вверх и начал молиться с бранью, дабы Рогатый могилку мне подыскал в царской усыпальнице, на Сенатской. Жаль, Его Превосходительство не исполнили-с. Рога, как сказал Мирон, на портрете оказались кривыми. Но вас-то не должно беспокоить. – Фомич притянул Княжина поближе к могиле. – Вы вот-та, ложитесь, а я вас и того, сам… - рука старика потянулась к шинели, из-под которой торчал пистолет. Схватила за дуло, приставила его к виску капитана.
Голову Княжина проняло холодом: он почувствовал, как скользкий, мокрый из-за кладбищенской изморози металл обжигает кожу. Затылок проняла волна тока, скользнувшая по шее и ниже, к груди. Княжин тяжело задышал, снова припал к кресту, чувствуя, как слабеют ноги. В солнечном сплетении чувствовался тяжёлый, сковывающий движения жар. Из-за него перехватывало дыхание и давило на рёбра, как будто на грудь опускали могильную плиту.
- П-пос-стой, не н-нужн... – капитан в страхе повернулся к мертвецу, пытаясь выхватить оружие. И замер, увидев на жёлтом лице ухмылку. Гнилые губы Фомича расплывались, обнажая пару коричневых, потрескавшихся клыков. По ним, словно в предвкушении, скользил покрытый пеной язык. Он упирался в ряд трухлявых зубов всякий раз, когда старик сглатывал слюну при взгляде на тело женщины в гробу. Кадык Фомича ходил вверх и вниз, как заведённый. Старик трясся от похоти.
- Вв-от для чего т-тебе нужна келья поп-просторней! Н-нет, мертвяк, не ты с нею венчался… – Княжин, что есть силы, метнулся на Фомича, ударил его по руке латунным наконечником оружия. Пистолет отскочил. Прогремел выстрел, сменившийся треском досок и хрустом свечей в могиле. Над крестами запахло гарью пороха, в которой почувствовался запах обожженного мяса. Поморщившись, Княжин брезгливо сглотнул и покосился в могилу. Там, посреди слипшихся и присыпанных землей свечей, лежало тело покойника. Голова его была размозжена о крышку гроба. Из-под жёлтой, покрытой грибком лысины, торчала серебренная пуля, по краям которой стекала белесая жидкость.
- Не кровь же… - капитан наклонился, чтобы принюхаться, но на глаза ему попал жёлтый, как труп, испачканный копотью образ. Вместо святого, из-под налёта проглядывала рожа тощего, чешуйчатого чёрта. Такого, о котором часто рассказывал верующий Дьяконов.
Княжин встал, переведя взгляд с иконы на орущих кликуш. За их толстыми фигурами, возле гроба, виднелись зелёные мундиры офицеров. Которых, как и Дьяконова, можно было использовать ради исполнения желания.
Продолжение в "Мойском призраке" (на ЛитМаркет)
Мойский призрак. Глава II. Игра
Княжин помял шершавую, облезлую карту. Изображённая на ней бубновая госпожа прикрывалась красным веером и стыдливо косилась на холёного валета в другой руке. Словно чувствовала себя неуютно. Класть измятую королеву на затёртый, облитый алкоголем, стол было чревато срывом: штабные товарищи учили, что первую даму нужно обязательно уважить и приберечь на потом. Впрочем, «потом» в планы Княжина не входило.
Он пригубил сладкого шампанского, облизнул губы и наигранно поёжился, будто выпитое имело кислый привкус. Нервно вытер подбородок, застучал по лакированному столу. Пальцы должны были ударить о дерево быстро и невпопад. Так подчёркивалась ложное волнение, которое стоило донести до соперников. Первым делом нужно было показать нервозность и, главное, медлительность перед ходом. Это наскучит окружающим, каждый из них разговорится – тогда станет ясно, правильно ли подготовлен ритуал.
- Долго ли будете тянуть коня за гриву… - хрипло раздалось справа. У другого конца стола звякнуло бутылкой, в комнате раздались громкие глотки и кашель. Поперхнувшийся слюной Шабулдигин крякнул. Затем, чтобы разглядеть карты, потянулся к горевшей у колоды свечи, где лежали очки. Линзы как влитые легли на смуглое, испещрённое морщинами лицо. В стёклах отразились два чёрных короля: старик желал использовать шанс и вскрыться.
- Минуту, господа, дайте подумать…
- Пока вы будете думать, капитан, я выпью открытое за день вино. А его, знаете ли, не в достатке. Раньше мог тратить, тепереча мундирчик не по росту, - старик гадливо отхлебнул красного и уставился в карты. В тусклых глазах унтера, насколько можно было разглядеть за стеклами линз, отражалась тоска.
- Вы бы не убивались так, Шабулдыгин, - робко проговорил сидящий напротив корнет. Рыжий, с веснушками, он держал свои карты неуверенно, поглядывая во тьму комнаты, где скрывалась взятая трофеем икона. – Грешно поклоняться алкогольному богу. Пока страдали за Царя, Отечество и Православную Веру, тогда было можно. А сейчас вы в отставке, и грех вражьей кровью не смывается. Бросайте же гробить себя, Шабул…
- Тихо, мальчик! – брезгливо харкнул старик, дохнув пареньку перегаром в лицо. Над столом запахло едким табаком. Княжин отвернулся, но почувствовал, как его сжали за плечи и потянули в тёмный угол. Шею обхватило что-то липкое, холодное. Рядом с ушами чавкнуло, и перед лицом мелькнула смуглая, морщинистая ладонь. Захмелевший старик держался за капитана, чтобы не упасть.
В дебелой челюсти его мокро хрустел огурец.
Шабулдыгин облизался и сплюнул:
- Чай я - не ты, не имею в родительских подвалах бочек с кагором. Куда мне браться до сана: ваше поповское пьянство оправдано мёртвым божком. А моё – живым, жаждущим бранной крови. Его кормить – себе аппетит нагуливать, не то что сидеть в папенькиной церковной келье да, почитывая пророков, хлебать вино.
- Зря вы так! – выпалил паренёк. – Мои родители, Дьяконовы, данную богом фамилию носят не просто так. Наше дело – служить Всевышнему и своей верой просвещать народ, а не пятнать его смертоубийством в грязных баталиях. Вот отслужу срок с месяц, брошу штабную каторгу и вернусь в отчий дом. Как бы службу только не продлили, - нервно пролепетал паренёк, отпив шампанского. Затем скривился и брезгливо отставил бокал.
- Что, сам не без алкогольного греха! То-то! – захохотал старик, дёрнув Дьяконова за курчавый рыжий волос. Издеваться над хилым корнетом было унтеру единственной забавой, которая не кончалась. Привыкший к большим дозам алкоголя на бивачной жизни, Шабулдыгин мучился от отсутствия удовольствий. Возвращаться на службу было тяжко, а остаток жизни хотелось дожить в тихом имении, доставшемся в наследство от умершей жены. Только денег супруги не хватало на кутежи и забавы, прочно испортившие солдатский дух за десятки лет службы.
Этот брюзжащий дух нужен был Княжину, чтобы провоцировать других офицеров. Которые уже, судя по лицам, были готовы вступить в перепалку.
- Право же, Шабулдыгин, зарываетесь, - на унтера покосился бледный, худосочный блондин. Одетый в гвардейскую шинель, он неповоротливо ездил на стуле и лениво теребил карты. В голубых, холодных глазах отражалась брезгливость, с которой игравший мерил старика. - Поумерили бы свой пыл, а то моя рука не дрогнет. Знаете ведь, что в минувшем году, после Малоярославского боя, пристрелил солдата на дуэли. Так даже он знал свою меру и не лез на рожон...
- Знаем мы, - перебил унтер, хрустнув солёным огурцом. Вытер подбородок, нащупал липкими руками щепотку табаку, смазал ей губы. Всё это старик проделывал быстро и суетливо, как бы прячась от взгляда гвардейца. Несмотря на свой возраст, Шабулдыгин боялся молодого кавалергарда, как положено младшему по чину, вышедшему из батраков. Но, из-за боевого опыта, духу не терял и старался держаться вровень, иногда за пани брата: - Слышали мы вашу историю, Ларинов, всё это нам не в новинку. Лучше бы поведали мой любимый сказ, про мертвяка.
- Не мертвяк это, - обронил блондин, потянув шампанского.
В уголках его рта показались блестящие, липкие с виду капли.
Княжин почувствовал, насколько сухи его губы в сравнении с холёными дворянскими устами. Опасаясь, как бы сухость не выдала волнения, он облизнулся, нервно отпил из бокала. Кислая, горячая сладость потекла по нутру, жаром приводя в чувство. Слышать историю Ларинова нужно было вздрогнувшим, не отвлекаясь: от деталей зависела судьба ритуала.
- Ну, расскажите же, вашбродь.
- Рассказывать мало. Так только, факты, - кавалергард устало помял карты, вспоминая историю как бы по рисункам, - поведал их гусар, из сумских. Говорил мне, что здесь, у Мойки, под ярко светящими фонарями снуёт извозчик о четырёх лошадях. Худой, сгорбленный и чёрный, как ворона, высматривает проходящий люд: от дам и крикливых офицеров до бездомных. Зазывает в свою повозку, но платы не берёт. Всех свозит в один конец, и не возвращает. Говорят, когда повозка сворачивает к торговым рядам, оттуда доносятся ржание лошадей, стук копыт и треск деревянных лавок. По отблескам в ночной Мойке видно, что ряды горят. Бегущие на пожар в полночь видят только черные, обуглившиеся доски. А наутро - все они новые, как ни в чём не бывало. Только между рядов с овощами витает смрад истлевшей трухи да гнилой капусты.
- Верно! Запах и я слышал! - согласился унтер, плеснув себе вина. - Да, истинно горелый. Добро, что перебивает мерзкий смрад сгнивших в Мойке водорослей. Тошнит от них, как от турецкого пойла, особенно по голодному, стылому утру, когда бредешь вдоль Зеленого моста.
- От чего вас тошнит, расскажите покойной супруге, - брезгливо выдавил блондин. - И не забудьте прибавить, что извозчика зовут Хироном: один драгун слышал, как тот представлялся барыне с Васильевского. Потом её нашли мёртвой, выплыла из большой Невы.
- Правда ли, мёртвой? - Шабулдыгин покосился на кавалергарда, ловя недоумевающий взгляд Княжина. Последний нервно сглотнул, чувствуя, как шампанское просится наружу, подступая к горлу. Тело свела судорога, в разгорячённой голове закололо, на висках почувствовались ледяные, отрезвляющие капли. Капитан напряжённо потянулся к бокалу, чтобы скрыть волнение. Детали противоречили ритуалу. Трупов быть не должно.
- О мертвецах не правда! - перебил Дьяконов. Он шлёпнул по столу тонкой, ветхой книжицей. Меж пальцев послышался хруст ломкой бумаги, комнату наполнил шелест сухих страниц. - Это древнее издание Иона Богослова, досталось от папеньки-дьякона, а тому -- от деда-иерея. Здесь про то, как в мир прибудут всадники. Один на белом коне, другой на чёрном, третий на красном, а четвёртый будет трупно-синего цвета, аки Невский утопленник. О лошадях здесь есть, но о мёртвых барынях - ни слов... - рыжий юнкер замолк, уставившись на хмурого кавалергарда. Тот хмыкнул и положил одну карту на стол.
- Экая святость в словах штабного служащего. Ваш ход, капитан, - он помял тёмную, липкую от алкоголя карту: - Цветастая, размалёванная бумажка, как легенды святош. Но я говорю сухими фактами и о том, что слышал.
- И что ж, не сомневаетесь в их достоверности? - пролепетал Дьяконов, обиженно пряча книжонку под мундир.
- Ни сколько! Имею основание верить сообщившему мне. Товарищ служил в лейб-эскадроне, был вторым после полковника - как и я, пока не понизили в звании после означенной дуэли. Вызванный мною молодчик был, как наш Шабулдыгин. Зарубил по пьяни любимую мной польку, когда мы квартировали у неё в имении в тринадцатом году. Жаль, мерзавец отделался от меня ранением. Сложить бы с себя чин и отыскать фанфарона, чтобы свести счёты. Да, боюсь, из-за отречения от службы ещё более запятнаю честь. Вы, капитан, кажется, должны понимать, что такое потерять любимую женщину и не найти её убийцы.
- Да, приходилось, - Княжин закусил губу, симулируя раздражение. Потянулся к бокалу наигранно трясущейся рукой, выпил, словно в беспамятстве. Мысли об убитой не обжигали разгорячённого алкоголем сердца. И горькая потеря была временной, судя по деталям рассказа. Глотнув спиртного, капитан вздрогнул и выпучил глаза. Корча пьяного, смерил замыленным взглядом каждого из присутствовавших. Офицеры бестолково пялились на карты и бокалы, принимали масть, отдавали, меняя на другую. Как механические машинки, которые мечут карты, работая на залитом спирту.
В одной из них хрустнуло.
Шабулдыгин судорожно дёрнулся и выплюнул в бокал раскрошенный зуб. На стол брызнуло жёлтыми каплями, из испачканного алкоголем рта потекла густая пена. Старик отпрянул от стола, беспомощно скорчился и осел на пол. Из-под скатерти донёсся тихий, хрипящий стон. Княжин отбросил карты, инстинктивно склонился к старику, поворошил тело. Оно не двигалось: только под испачканным кровью языком белела горстка раскрошенных зубов.
- Сильно прикусил горло бутылки, - послышался голос кавалергарда, - это приступ падучей. Наверное, судорогу спровоцировал алкогол-л-клк...
Слова заглушил звон стекла, перед лицом капитана мелькнула посуда. Тарелки разбились о пол, разлетевшись снопом осколков. В месте удара на половицах показалось мутное, белесое пятно. Деревянные доски испачкались влажной пеной. Поднявшись, Княжин увидел, что такая же белеет на воротниках и подбородках товарищей. Все были мертвы.
Капитан быстро протёр свой бокал, вытерев с донышка чернильную пентаграмму. Схватил осколок битой тарелки, надрезал себе палец и присосался к ранке. На языке почувствовалась солоноватая кровь. Княжин глотнул, облизнулся. Покорно шагнул к тёмному углу квартиры, где пряталась древняя, прокопченная свечами икона. Из-под запотевшего стекла в рамке просвечивался образ с чёрными, кривыми рогами.
Княжин перекрестился снизу вверх, затем слева направо и ткнул в небо шиш, как учил мертвяк на кладбище, откупаясь от креста ворованной иконой.
- Гони своего извозчика. Я слышал, ему не хватает лошадей для исправной службы. Есть бледные, да нет рыжего, чёрного и белого. Теперь все здесь, - Княжин довольно осмотрел веснушчатого Дьяконова, смуглого Шабулдыгина и белого, как смерть, дворянина Ларинова. Тело каждого уже сползало на пол, на месте запавших зрачков темнела пелена, из-под век сочилась кровь. – Умылись собственной, как видишь. Обряд завершён. Так что, как пригонишь извозчика, готовь карты. Как и договаривались, сыграем в преферанс на мою женщину. Твоя ставка – её воскрешение после болезни, моя – дарованные всадники.
Из-за окна донеслось ржание. На улице послышался топот копыт с грохотом железа. К нему примешался треск кирпичей. Что-то ударилось о стену. С улицы пахнуло гнилыми водорослями и мокрым деревом. Княжин брезгливо поморщился, но вышел во тьму. Чёрная, плохо освещенная улица пахла обмоченным пухом. Холодный воздух над Мойкой обжигал глаза. Оказавшись в темноте, они начинали слипаться, словно вся городская влага собралась в густую дымку и облепила веки.
Зрачки различили на мостовой высокий, скрюченный силуэт. Он стоял возле телеги, врезавшейся в мостовые перила. Свет луны выхватывал ржавый металл, ветхое из-за влаги дерево и цепи, тянущиеся по брусчатке в чёрную, подёрнутую рябью воду. На железных кольцах серебрились водоросли. Словно хозяин телеги вынырнул из реки.
- Где твои лошади?! - прохрипел Княжин в стылую темноту.
Мрак вокруг силуэта поменял форму, сгустился и лизнул часть набережной. Как будто бестелесная рука скользнула по воде, в направлении лунной дорожки, напротив которой стоял капитан. Извозчик требовал плату.
- Пешком, что ли. Ладно, жди, - Княжин побрёл в квартиру. Схватил два мертвых тела и поволок их за ремни на улицу. Трупы плюхнулись в лужу. Брызги полетели на извозчика. От него пахнуло знакомой влагой, в которой капитан различил запах мокрых перьев. Лишь теперь, когда глаза привыкли к темноте, под котелком извозчика стал виден длинный клюв. Извозчик боднул им воздух и неравно затопал, чавкнув водой на брусчатке. На швах между кладкой мелькнули две вороньи лапы.
Извозчик что-то буркнул и навалился на телегу, отчего та скрипнула. Голос посланца смешался со звуком ржавого железа, превратившись в единое: "Кр-кка-р-р!" Он просил третье тело.
Вернувшись в дом, Княжин забрал труп старика. Когда тело оказалось на плече капитана, по его шее царапнуло чем-то острым, натянуло кожу и прокусило ухо. Вскрикнув, Княжин обронил тело, осмотрел покойника. В помутнённых глазах старика теплилась жизнь. Белые от пелены зрачки испуганно косились за дверь, от которой пахло мокрой кожей и ржавым металлом.
Княжин брезгливо сплюнул, но поволок унтера к мостовой.
Тьму вокруг оглашал звон цепей: к нему примешивались хлопки кожаного плаща на ветру, изредка слышался тревожный лепет крыльев. Тьма перед телегой сгущалась, будто сливалась в плащом ворона-извозчика. Обтягивала мёртвые тела, изредка редела, мелькая белым мундиром кавалергарда, кусками бледной плоти и рыжими клоками Дьяконовских волос. Слышался треск костей и хриплое, словно захлёбывавшееся кровью, ржание.
Извозчик стоял напротив шевелящегося савана и клекотал в небо задранной головой. Жаловался, будто ему чего-то не хватало.
- Возьми третье тело! - Княжин попытался отбросить еле живого старика в месиво из кожи, железа и перьев, но вспотевшие от волнения руки нащупали пустоту. Взгляд лихорадочно скользнул по мостовой. На ней, топча куски плаща, стояли кони. Вынырнувшие из савана, каждый был прикованным к телеге. Бледный, рыжий и смуглый, жеребцы фыркали окровавленной пеной, дыша на мостовую алкогольными парами.
Капитан поморщился и, опасливо подойдя к коням, похлопал одного по голове. Зверь покорно махнул белой гривой, уставившись на человека голубыми глазами. Лариновская порода.
- Благородных кровей, зверюга. На таких, как он, быстро домчишь меня до хозяина, - Княжин кивнул ямщику и шагнул к телеге. Но рядом звякнуло цепями, в живот упёрлось что-то тяжёлое. В пьяной голове загудело, и капитан навалился на телегу. К рукам прилипло мокрое, склизкое от водорослей дерево, запястья что-то с хрустом обтянуло. Дёрнувшись, Княжин увидел на ладонях чёрную кожу и просвечивавшие в ней прожилки. Тело обтягивал перепончатый плащ ямщика.
- Т-ты ч-чего, лакей?! - Княжин подался к извозчику. Тот быстро распростёр руки, послышался хлопок перьев, сгустивший мглу, - и на глаза навалилась тьма. Капитан задёргался, но обессилевшие, испачканные водорослями руки упёрлись в упругую кожу. Она затрепетала, поменяла форму, сжалась и ударила в голову. Княжин ощутил, как по всему хребту расплывается острая парализующая боль. В груди запекло. К горлу подступил крик, но челюсти свела судорога, и губы сжались, выдавив глухое:
- Пусти-и-и-и! Пус-ти-тфх! Тх-хфр! - Княжин закашлялся. Боднул головой. Ощутив силу в руках, распорол кожу и плюхнулся в мокрую грязь. Тяжело вдохнул, почувствовав свежий, холодный воздух. Но из потяжелевшего тела вышел вздох: - Фр-фрх! Фры-фрх! - В глаза ударило горячим паром. Капитан заморгал - и различил перед собой, вместо ног, бледные копыта.
Тело не слушалось. Рассудок галлюцинировал, опьянев от алкоголя. Мрак в сознании хотелось прояснить. Освежиться, выплеснув из тела накопленный с вином жар. Проглотить чего-то холодного и влажного, намокшего в ледяной Неве. Нырнуть в неё и, придя в себя, разыграть у водяного рогача с иконы воскрешение умершей жены. Нестись к реке Княжин был готов изо всех сил, пока чувствовал кипящий винный задор. Ради скорости подмывало положиться даже на запряжённых рядом офицеров - и мчать с ними к Невским рядам, как прикажет возничий господин.
Мойский призрак. Глава III. Цыганский бес
Жёсткий, осунувшийся хомут сдавливал голову, отчего на затылке пекло кожу. Но Княжин не ослаблял напора и, через силу, тянул вперёд. Собственное грузное тело нужно было вытянуть из-под завала: куски досок с обломками разбитой телеги могли полыхнуть в любой момент. Тогда всё грозило утопиться в окружающем пламени, как сенная площадь за телегой.
Упёршись задними ногами в булыжную кладку, Княжин дёрнулся. Вытянул голову из хомута, огляделся в поисках спасения. Взгляд завяз в густом мраке над верхушками деревянных рядов, откуда несло гнилой капустой и чем-то солодящим. Из-за запаха, подворачивались слюнки под язык. На горящих прилавках тлели кипы свежего, тёмного от Мойской влаги, сена. Невзирая на опасность, его хотелось вырвать из лап пожара, чтобы вкусить мокрую, ещё не потерявшую влаги, свежесть - и заглушить огонь в груди после выпитого вина.
Княжин мотнул головой. Рванул вперёд, проламывая ветхий хомут. Мокрое дерево треснуло, посыпалось трухой на копыта. Рядом с ними, в каше грязной стружки и досок, показались мокрые перья, сбитые в комок. Ошмётки птичьего покрова валялись в гуще окровавленного мяса, напротив которого лежал труп. Нагой, завёрнутый в плащ из чёрной, перепончатой кожи, он казался детёнышем летучей мыши - как не оперившийся, лысый упырь.
- Фр-рф-фрр, - брезгливо выдохнул капитан, но подошёл ближе.
Рассмотреть мертвеца не получалось. Помимо сена, труп был привален досками и грудой накрытых брезентом колёс. Растаскивать мусор ноющими после скачки копытами казалось тяжёлой работой. При одной мысли о ней в ногах пробуждалась боль.
Княжин немощно потопал возле покойника. Вопреки отвращению и страху погибнуть в огне, покинуть горящий рынок что-то мешало. Мысль, не дающая покоя с той самой секунды, когда телега, ударившись о бочку с маслом, откатила её к уличному факелу и вызвала пожар. Он был не случаен возле Зелёного моста. До гибели рядом с ним, хмельные офицеры твердили, что пожары вспыхивают всякий раз, когда Ворон-извозчик проезжает мимо торговых рядов. В красках описывали, как на утро вместо сгоревших крыш появляются новые, не тронутые огнём и пеплом, прилавки. Однако, несмотря на то, что жуткая легенда оказывалась правдой, верить пьяным жертвам не хотелось…
Княжин посмотрел на тела убитых. Тела лошадей лежали возле придавленного Дьяконова. Рыжий круп превращённого корнета сливался с ковром из ржавых гвоздей, которые осыпались из развороченной телеги. Придавленный, убитый святоша кое-что понимал в Писании. И не просто так связывал четырёх извозчичьих коней с мистикой да ритуалами. Жаль, что не дополнил легенду офицеров и не объяснил, что после пожара случается с извозчиком.
- Выживает он, гнида, - глухо раздалось в треске горящих рядов. Из дыма показался бородатый, чёрный от копоти коротыш. С первого взгляда в незнакомце угадывалась фигура шального купца. Его алая, испачканная дымом, рубаха была обшита золотистыми нитками. Из-под ворота виднелась узкая, покрытая редким волосом, грудь. Волосы на смуглой голове были всклокочены и торчали завитушками в обе стороны, как у цыгана-чёрта.
При этой мысли, Княжин улыбнулся. Но незнакомец обиженно сплюнул.
- Что скалишь конские зубы, капитан? Недалеко ушёл от своего извозчика. Я твои мысли читать могу, пока ты в образе скотины, - подойдя к Княжину, цыган небрежно погладил его гриву и опалённую шею.
Вместе с прикосновением, жжение на коже пропало, а по телу растеклась приятная слабость. Грузная, тяжёлая плоть словно начала облезать с головы и натёртых хомутом плеч. Испарилась усталость в руках, стали легче ноги. Вместо груза копыт, под ними почувствовалось что-то густое, мокрое, обжигающее холодом. Княжин снова затопал, на этот раз - легко и удивлённо. Он стоял босиком в луже. Нагой и неприкрытый, в человечьем виде.
- Мда, нынче у офицеров небольшое достоинство, - усмехнулся цыган при виде нагого мужчины. Затем топнул, и из-под штанов его показалось копытце: красное, испачканное сажей, как рубаха. Размазав копытцем грязь между камней, цыган всковырнул землю и вытащил на булыжник обшарпанную свитку. - Так, капитан, надень-ка! Уважу тебя, раз ты приволок мне тройку душ.
Княжин прикрылся, плотнее подойдя к цыгану. Вблизи от незнакомца, как от ткани, несло сальным, восковым душком. Свитку будто вытащили из набитого землей гроба, в котором, под кучей свечных огарков, лежала икона. Образ нарисованного, мутного от копоти, чёрта имел что-то общее со смуглым лицом цыгана. Только его всклокоченные волосы плохо походили на отпечатанные в памяти рога.
- Твой, значит, был извозчик…
- В том-то и дело, что был, - цыган сплюнул на голого мертвеца. Кое-как схватил покрывавший его кожаный плащ и дёрнул к телеге. Перепончатая ткань зашуршала, скользя по сваленным доскам. Послышалось чавканье кожи по воде. Труп соскользнул в лужу. Цыган провёл пальцами по его щуплой груди; прижал копытом живот, надавил. – Нет, гнида, даже не каркнет. Всё, отслужил дядька своё. Теперь он не демон Хирон, а убитый мужик Мирон. Как раньше, тьфу!
Молча завернувшись в свитку, Княжин покосился на покойника. Превращение грязного, пропахшего водорослями, Ворона в нагого мужика интересовало его мало. Тем более, за последние несколько часов, самому довелось обернуться лошадью, а затем вернуться в человечий облик. Метаморфозы звериной, нечистой и человечьей плоти внушали надежду на изменения в теле жены. Рогатый цыган не должен был проигнорировать сделку.
- Ты говорил, что я уважил тебя тремя душами…
- Уважил, уважил, - отмахнулся, не глядя, чёрт. Затем потёр измятый плащ, сравнивая ветхую кожу с плотной, глаженой рубашкой. – Да, стыдно их вместе надевать, выцвел наряд из-за дыма. Говорил же глупому Мирону, чтобы так часто не зажигал огней. Без них мог найти дурака, по смраду речной гнили, которой тот мазался, чтобы слиться с Мойской нечистью. Добро, что на пламя не припёрлись попы. Освятили бы здешние ряды, пришлось бы обоим уносить ноги. А где же мне, черту, жить, как не в местах, где люди покупают то, что того не стоит, и где совесть продана.
Цыган устало отряхнул плащ от грязи. Надел на себя, запахнулся и пошёл к телеге, шурша кожей по доскам. В шорохе слышалось что-то глухое, знакомое, напоминающее протяжное фырканье лошадей. Рогатый тащил ткань по обломкам, стучал копытами по земле и камням: словно подавал сигналы тройке мертвых лошадей.
Ни одна не фыркнула.
- Мертвы! Да, хорошо… - черт вытянул из-под рубахи маленький, чёрный ларец. Щёлкнул им, открывая крышку, протянул к лежавшим тушам. Их гривы шевельнулись, как намагниченные. Послышался треск натянутых волос. Под досками захрипело, и площадь огласилась тихим мужским стоном. Из-за телеги что-то мелькнуло, и на ноги цыгана брызнула мутная, голубоватая жидкость. – О, кровь аристократа пролил! Уважаю, капитан
- Мне бы должок отдать… - настойчивее проговорил Княжин.
- Помню я, не бзди. Воскресим женушку, будет краше прежней. Прямо как на картинке, - черт протянул капитану измазанный кровью ларец. Между его грязных стенок лежало что-то квадратное, в толщину с палец. Содержимым оказалась колода цветных, испачканных воском, карт. Впитывая попавшую на себя кровь, те меняли узор на лакированной поверхности и отображали знакомые лица. В одном из рисунков Княжин узнал лик Ларинова, изуродованного шрамом в форме буквы «К». В белках нарисованных глаз краснели два острых, окровавленных рубина. Кавалергард напоминал царского, облепленного камнями, вельможу.
- Это Король багровых Жезлов, из Таро! Как живой, да?! Забавляюсь ими от скуки. Не откажи в партийке, капитан!
- Я уже сделал тебе добро, так что станется, - процедил Княжин, придавая голосу угрожающий тон. Как доказывали Дьяконов и опыт сделок с нечистью, она действительно любила обманывать. До приношения жертв старик-жид врал капитану ради тёплого гроба в земле, для своих целей соврёт и чёрт – тем более, цыган. Но злить его было чревато. Разве что, обвести вокруг пальца, как это было сделано с убитыми офицерами. Княжин сплюнул на руку и протянул её цыгану: - Уговорил, сыграем. Но если выиграю, раскроешь мне будущее на картах.
- Без вопросов, - рогатый пожал мужчине руку, устало выдохнув, - даже если проиграешь, ничего не буду с тебя брать. Ты, капитан, свой договор исполнил и прекрасно видишь, что я в меньшинстве. С людьми, почитай, никак не связан: они сами давно творят зло и не пользуются моими услугами. Так что, давно ушёл в отставку. Второй век идет, как кукую здесь, у моста. Только картишками себя и балую. А оно, знаешь, скучно. Не с кем играть-то - одни извозчики. Да разве ж то люди?! - цыган обиженно стукнул по телеге.
Вырвал пару досок, разложил на их поверхности колоду.
Карты сверкнули в огнях пламени, открыв десятки людских лиц: печальные, улыбчивые, страждущие и довольные, все переливались несколькими цветами. Ядовито-алым, как окровавленный рубин в глазах офицера, блестели плащи священников и драгоценности изображённых проституток. Сине-холодной сталью блестели тонкие мечи в пухлых ручках ангелов. Горячим, золотистым жаром светились монеты в руках менял да шутов.
Узор на одних картах мутнел от горячего пара, поверхность других белела от инея.
Княжин чувствовал обжигающее кожу тепло и ощущал холод железа, веющий от бумаги. Карты будто тянулись к рукам. Желали, коснувшись пальцев, передать через лак заложенные в себе знания, страдания и радости, что сочились слезами из отпечатанных на бумаге лиц. Манящий, приковывающий, как магнит, интерес к человечьим ликам внушал мысль схватить колоду, затем стиснуть её, алчно впитывая через пальцы наслаждения и горечь судеб заточённых в бумагу рабов.
Через блестящий, лакированный покров колоды их грязные, истерзанные тела источали запах. От пятен воска, покрывавших рисунки, исходил мускус: такой же плотный и сладковатый, как смрад от черта. Колода пропиталась его скверной. Княжин видел среди отпечатанных лиц одно чертовское: такое же блудливое, как нарисованная ниже проститутка, - и блестящее от сока, как надкушенное яблоко в руках мужчины возле падшей женщины. Лик принадлежал дьяволу, что сжимал цепи над обнажёнными мужчиной и блудницей.
Почему-то, чужая нагота внушала стыд. Княжин брезгливо поёжился от мысли, что он так же, как люди на картах, стоит перед цыганом, еле прикрытый свиткой, и внимает лукавым речам.
- Будем играть в преферанс, - зычно, чуть не на распев, протянул рогатый. Карты в его пальцах зашелестели. Хрустнула твёрдая, плохо гнущаяся, палитурка. Чёрт помял её, облапал и разложил несколько фрагментов перед Княжиным. – Бери, капитан! Как видишь, ломается от нажатия - так что, не краплёная.
Взяв несколько карт, офицер посмотрел на колоду, оценил козыри. Неспешно подвинулся к чёрту, прикрыл локтем аркан с цифрой «XV». От прикосновения к нему, по руке мужчины тут же хлынул жар: ленивый, сковывающий мышцы до плеч. Под кожу будто бы вкололи иглу с ядом. Княжин ощутил, как, наполняя члены, теплота распространяется по шее и течёт к затылку. Виски стали наливаться болью: их будто обжигало что-то влажное, путающее мысли. В горячих, покрытых потом, ушах послышался звон. Он напомнил шум цепей, будто Дьявол на рисунке оживал, дёргая за металлические кольца.
Княжин сжал зубы и глубоко вздохнул, преодолевая боль. Намалёванный чёрт, видать, был сильнейшим козырем, раз не хотел прятаться под рукой.
- Чей ход? – проговорил офицер, пытаясь отвлечь внимание рогача.
- Постой, капитан! Вроде бы, не хватает одного… - цыган пересчитал карты в колоде, отметил свои и те, что были в руках Княжина. – Да, не хватает Григория-рогоносца, который обманул людей и раздел их до нитки. В прошлый год, на ярмарке, я обратил его в козла. А тепереча копытного нет. Ничего! Узнаю, где разбойник, по его останкам...
Чёрт поворошил плащ, отвернул кожаные края. Надрезал перепонки на тугом покрове и крепко сжал в кулаке. Из ткани брызнула кровь. В прогорклом воздухе запахло металлом с мокрой солью. Чёрт глубоко вдохнул, улыбнувшись:
- Да, живёхонька кожа извозчичьего наряда. Кровь от вороньей крови, плоть от упырьей плоти. Что птица, что зверь – всё нечистая поросль. Впору срастётся с новой душой. Благо, ты приволок троих. Пьяницу оставлю королем хмельных чаш, рыжего святошу расчленю на пятерку монет, а дворянина – в повозку. Да-а…
- Так, ты бы поскорее справлялся! Помни, что жена…
- Какой же ты нетерпеливый! – выпалил цыган. – Я, может, хочу ещё узнать, любит ли она тебя. От настоящей-то любви не погибают. Так, Мирон-то обождёт…- рогач сплюнул на карты, размазал слюну по крови. Испачкал получившейся гущей человечьи лица и смешал колоду. Грязные, багровые от крови, пальцы начали ощупывать бумагу. Взворошили несколько тузов, выбросили пару сломанных мечей и опрокинули пятёрку битых чаш.
Тугие, плотные карты с треском рвались в лапах черта. Пока его пальцы не замерли от хлопка.
К парам крови резко примешался запах сена. Влажный, горький, он напоминал смрад речных водорослей и истлевших досок, будто на берегу Мойки подпалили намокшую копну. В сырой тьме фыркнуло. Лязгнула сталь, и над мостом сгустился запах дыма.
Лапы чёрта дёрнулись, выбросив три карты.
На них были отпечатаны возничий за лошадьми, смерть с железной косой и старик с коптящим фонарём.
Чёрт принюхался к рисунку, покосился на голое тело в луже. И тихо затараторил:
- Извозчичий это триплет! Вот Смерть, символ перерождения, забирающая у человека плоть и высвобождающая заточённый в ней дух, вот Колесница, топчущая земную твердь между людьми и Шеолом, вот Отшельник, ищущий света в густой Шеоловой тьме. Дух в бесплотном саване, вынужденный искать себя, разъезжая в повозке после смерти! Вот, чьи это карты, - чёрт брезгливо сплюнул на труп под ногами. - Живой, видать, ещё, - затем повёл цыганским носом и сконфужено выдавил: - Так что, уж прости. Не вижу, любила ли тебя покойная, даа…
- К чёрту любовь! Ты не помнишь уговора? Воскреси мёртвую, и зубы мне не заговаривай! – Княжин схватил рогача за ворот рубахи, потянул к себе. Но остановился, расслышав, как под копытами цыгана что-то звякнуло. На камень, звеня цепью, упала спрятанная карта с бесом и скованными людьми.
- Гришка, король врунов! – затрясся чёрт, хлопнув в ладоши. – Получается, и тебя соблазнил на блеф. Ой, беда. Мёртв, значит, Мирон, а карты извозчичьи – твои!
Цыган вывернулся, набросил на Княжина плащ. Ткань плотно вцепилась в тело капитана. Сжалась, натянулась, отдирая свитку. Прилипла к нагой, потной коже. Туго обтянула голову и плечи. Обездвижив их, скользнула к ногам, сжала их до хруста перепонок и, надламывая кости, вывернулась наизнанку. Княжин ощутил, как вместе с перепончатой кожей от пят до колен расползается острая, режущая боль. Вскрикнул, дёрнувшись, и поскользнулся в лужу.
Рядом послышался плеск. Живая кожа заелозила по мокрой грязи, крепче натянулась, хлопнула. Из-за шума, в голову словно вонзилось что-то острое. Терпя режущую боль, мужчина забил ногами о разбросанные вокруг доски. Но те не отскочили, а наоборот, словно прилипли к ногам. Ругнувшись, Княжин согнул ноги, резко выпрямил их – и вырвался, освобождая голову из плаща. В лицо ударило ледяной, отрезвляющей свежестью со стороны Мойки. Взгляд прояснился и замер на распростёртой коже. Из-под неё, вместо людских ступней, выглядывали чёрные, когтистые лапы. Три птичьих пальца впивались в доски, вокруг которых чернели намокшие, слипшиеся перья - такие же толстые, как кожаная ткань на теле мужчины.
Боясь её коснуться, Княжин поморщился. С тревогой повернулся к луже. Из воды на капитана смотрел Ворон: обрюзгший и толстый, как дряблые кожаные крылья, вросшие в нагую, оперенную спину. Ощущая резь, которой оперенье пробивает плоть на хребте, мужчина сгорбился и тяжело выдохнул:
- Кр-крр-кра!
Но голос мешался с треском догорающих рядов.
Княжин отбросил доски, ударил по обломкам телеги. Их хотелось вырвать с гвоздями, обрушить на голову цыгана. Изурудовать наглую, смуглую морду до кровавых борозд на коже – отодрать её от мяса, как плащ отодрал свитку с голого, промёрзшего тела. Благо, теперь оно было горячим и полнилось нечеловеческой, опьяняющей силой.
Привыкая к новой плоти, капитан сделал шаг к цыгану. Но того не оказалось рядом. Чёрная фигура в красной, пестрой рубашке исчезала во мраке Мойской зари. Её ленивые, пробивающиеся сквозь дыма, лучи освещали брошенные наземь карты. С цветных бумажек на Ворона смотрели нарисованные Дьявол, Колесница, Отшельник и Смерть.
См-мр-мр-рр-рть… протяжно, с натугой затрещали догоравшие ряды. Дьв-вл-вл-л… ударило металлом прибрежного колокола над рекой. Шумы сгоревшего рынка складывались в густой и цельный похоронный звон.
Княжин в отчаянии запрокинул голову. Попытался закрыть уши, но руки срослись с плащом и не повиновались. Массивные, кожаные конечности теперь напоминали крылья летучей мыши. Их нужно было сбросить любой ценой, чтобы заставить чёрта пожалеть о срыве договора. Но для начала, хотелось уничтожить о нём память – чтобы рогатый не завлёк другие души.
Ворон в гневе растоптал карты. Намочил их в луже, смешал когтями с грязью. Затем довольно крякнул, расправляя крылья. Сила, наполняющая члены, требовала выйти. Жажда мести влекла вернуться к алтарю, где впервые перед превращением пролилась жертвенная кровь. Заставляла лететь в квартиру, во мраке которой хранился образ чёрта на деревянной иконе. Её нужно было сжечь, как Мирон – ряды, а их затем предать огню, в последний раз. Так, чтобы сбежавшиеся попы освятили логово беса. Ему на смерть, Княжину – для мести. Человечьи жертвы не должны быть напрасными. Всё хотелось обратить в возмездие: и кровь от вороньей крови, и плоть от упырьей плоти. Как человека, так ворона.
Мойский призрак. Глава IV. Смертью смерть поправ
«…И многократно дух бросал его и в огонь, и в воду, чтобы погубить».
Ев. от Мк, 9:22
Рассеять мрак не получалось. Купа огарков плотно склеилась в вороньей лапе, превратившись в восковой шмат, который выскальзывал из ладони вместе со спичками. Неуклюжие пальцы огрубели, а на месте облезших ногтей чернел нарост: блестящий, как положенная возле свечей остекленная икона, от чьей поверхности еле отбивался единственный источник света - зарево за окном.
Огонь на рынке кипел, как и в пустой груди. Внутренность требовала наполнить себя местью через новое пламя. Поджогом образа хотелось отменить ритуал в надежде забыть намалеванную под стеклом рожу черта. Она выглядела довольной, как при игре в карты на первом пожарище. Покрытая золой и обугленная, издевательски смотрела в слугу с немым вопрошанием: «поклонишься ли, обманутый мною?» Приковывала взглядом.
Княжин насилу отвел глаза и, не глядя, запустил руку в карман приросшего к спине плаща. Тяжелая ткань липла к позвоночнику, давила в плечах: покров трупа, брошенного у Мойки без одежды, еще не признал нового владельца. Но постепенно легчал в отдельных местах типа отдела, где лежала взятая из огня колода.
Оказавшись в руке, карты шлепнулись на стол. Несколько штук пристали к стеклу иконы, из-за чего морда беса оказалась прикрытой. Княжин попытался сгрести их к остальным. Чтобы без помех рассмотреть, как истлеет запечатленная на дереве погань. Но одна зацепилась за палец и перевернулась кверху рисунком. Тот изображал человеческое сердце с ранами. Изувеченную мышцу пронзали ножи, лезвия которых прошли насквозь. Из-за высохшей, превратившейся в плеву крови острия их были черны. Как царапавшие грудь когти.
Княжин вздрогнул: кривые отростки на ладонях минуты назад драли место под плащом, где висел медальон с дорогим портретом. При мысли о нем хотелось вопить. Но крик превращался в карканье. Бесполезное от того, что лик, ради которого пришлось заклать невинных, горел сейчас в пламени пожарища. А в пустоту под ребра смотрел тот, кто его заменил. Мамона в окладе издевательски показывал арканами[1], что было в душе слуги.
Княжин с недоверием подвернул вторую карту. И замер: в центре изображенного на бумаге склепа был нарисован гроб. Его крышку покрывали венки, возложенные на могиле жены, а из досок торчали четыре вбитых меча. Клинки прошили деревянное полотно в местах ног и рук так, что покойница внутри могла лежать распятой.
При мысли об этом в темя словно забили гвоздь: давящая на ребра пустота поднялась к голове, выпотрошила мысли из черепа. Выйти изо рта с криком она не могла, ибо завопить не хватало сил. Из-за боли тело превращалось в пустую болванку. Как гроб, в котором не осталось жизни. Черт ее высосал, приковал к алтарю и требовательно заставлял служить. Показывал, что желания и смерть были посчитаны в тройках ножей и четверках мечей.
Эту власть требовалось разорвать, подпалить карты вместе с иконой. Но парализовавшее отчаяние мешало шевельнуться, внушая чувство связи с колодой. Отпечатанные на бумаге страдания отзывались внутри. Показывали прошлое, терзавшее воспаленный гневом мозг. Будто знали все о том, кто их держал.
Желая проверить сомнения, Княжин перевернул третью карту и напоролся взглядом на пятерку сабель, что пронзала окровавленных солдат. Разодетые в мундиры мертвецы сидели за столом при вине и сигарах, аккурат в час ритуального убийства, после которого цель воскресить любимую превратилась в крах.
- Кр-кра! Кра-рк! – Ворон гневно ударил по иконе. Опрокинул ее, наступил на оклад и разбил стекло. Треща кусками дерева, размазал полотно по осколкам. Ругнувшись от боли при порезе о них, судорожно припечатал шмат воска к столу. Насколько давали пальцы, зажег спичку о шершавый коготь и, помогая второй лапой, подпалил фитиль.
Коснулся огнем образа с чертом, так что тот загорелся, зашкварчал и почернел от дыма.
Его клубы заволокли глаза. Чад въелся в нос, как масло поповского кадила. Наполнил мерзким привкусом глотку, пошел сладковатой слюной по груди. Отравляя органы, яд заглушал мучимую изнутри боль. Пеленал разум густо, как кровь обволакивает лезвие ножа, засыхая на нем плевой. Из-за чего покров, в котором томилась людская душа, терял прочность, и человек под шкурой Ворона менялся. Хрипел, слыша в шипении огня тяжелое дыхание, которое мешалось с сонмом голосов: «иерферофа-а-а…
- … фа-а-ант, фа-а-ант, - тихие шепотки доносились от карт, превращаясь в единый звук. Мягкий, выходящий духом «Иерофант» проникал в сознание. Вытравливал строптивость и подчинял, обещая силу тех, кто шептал это слово.
Сопротивляться не хотелось: кожный покров облезал и сыпался к раненным ногам. Они наполнялись жжением от изувеченных пальцев. Боль в конечностях распаляла наполнивший мышцы жар. Словно обращала кровь в лаву, которая растекалась по тканям, стремясь высвободиться наружу. Испепеляла мешающий ей, прилипший к телу нарост, так что оперение слезало со ступней и ладоней, а когти на пальцах превращались в труху, шелушились и сыпались, оставляя вместо подушек вострые углы костей.
Княжин ощущал, насколько сильно кожа растягивается по скелету. Липнет к плащу, чья ткань срослась со спиной и облезла перьями на груди. Вслед за принявшей носителя одеждой тело легчало. Становилось подвижнее из-за выходящей силы, доставляющей непонятное облегчение.
Княжин запрокинул голову, вдохнув полной грудью.
На мгновение замер, чтобы привыкнуть к ощущениям.
И осознал, что в голове проясняется. С проникновением воздуха в легкие, ярость куда-то улетучилась. Ослаб привкус дыма, струйки которого уже слабо вздымались над черным пепелищем из кучи головешек. Несгоревший фрагмент оклада был покрыт копотью, как полотно с облезшей краской. Морда черта на последней выцвела и превратилась в блеклое пятно: будто растворилась в огне, обласкавшем его слугу.
Княжин довольно осмотрел тело. По-прежнему рыхлое, оно срослось с одеждой погоревшего в рядах мертвеца. Плащ избавился от пуха, прилип к верхним конечностям и бокам. Так, что полотна кожи служили крыльями. Руки приняли человеческий вид и позволяли беспрепятственно творить свою волю. Изрезанные ноги не пекли. Почему-то мужчина знал, что битое стекло не могло причинить им вреда.
Княжин поднял один из осколков, посмотрелся. И замер в отвращении: поверхность отражала лик мертвеца, которого словно вылепили из воска. Желтоватая кожа обтягивала угловатые скулы, подчеркивая ямы щек. На них не осталось мяса, провалы отливали чернотой. Области с не успевшим оплыть жиром темнели из-за сгустков свернувшейся крови. Эти пятна казались раскрытыми язвами из-за вспоровшей их кости, которая росла на месте отвалившегося носа. Казалась острой на вид и кривой.
- … Клюв, что ли, - оборотень брезгливо выбросил осколок. Попытался закрыть глаза, желая прийти в себя. Но внимание привлекли пятна гари на полотне. Там проявлялся образ птицы. Как зеркало, остатки иконы намекали о цене свободы. Говорили, что Князь мира жив, пока Ему молятся. Про то, что оборотень теперь не Княжин слуга, но всякому человеку Князь, которому поклонятся как родившемуся зверю.
Птахолюд задумался. Перевел взгляд к картам, где томилась паства черта. Разворошил, чтобы вытащить несколько. Толстая бумага податливо прогнулась в руках, заскользила по пальцам, как в лапах бывшего хозяина. До гибели нечистый перемешал события, обратив людей в отпечатки придворных всех мастей. В их числе была та, ради которой жертвы оказались втиснутыми в форму королей.
Женщина, чья душа переместилась из могилы в карты, находилась рядом. Князь чувствовал жар этой жизни. Но мертвый холод гроба сбивал с толку, обманчиво обжигая кончики дотронувшихся к изображению пальцев. Ими хотелось прикоснуться к настоящему теплу. Ощупать, вместо плоских символов, мягкие ладони, которые не могли быть пробиты гвоздями, иначе опьяненный мощью разум расслышал бы запах крови. Но жажда осязать, чувствовать мутила взор, и рисунки на картах расплывались, лишая поиск смысла.
Оборотень сгреб карты. Хлопнул пятерней по колоде, воскликнув:
- Дама сердца, вернись же!
- Че орешь то? – глухо донеслось вблизи. Из-под стола послышался стук дерева и шелест. Глаз выхватил края порванных окладом платьев: черные, повисшие к земле, ткани обтягивали пышную бабенку, которая запуталась в одеждах. Еле дыша, заложница тела и наряда бурчала: - Подсобишь или как?
Князь отбросил стол, посмотрел на незнакомку. Поднявшись, она поправляла складки на тазу. Широкий стан сковывал движения, по живости которых было видно, что особа молода. Ее низкий голос выдавал уверенность, которая не могла быть свойственна первой свежести. Но проверить возраст мешала черная фата, покрывшая лицо и шею до грудей.
Обтрепавшись, молодуха выговорила сдавленно:
- Фу, напасть кака! Дохнула-таки человечьего воздуху… - и подавилась слезами.
Князь отвернулся. Раньше плачущие женщины затрагивали струну в душе, пробуждая чувство отеческой заботы. Ныне оно не могло возникнуть из-за наполнившей грудь пустоты и отравляющего раздражения. Призвана была не та дама. Вместо желанной, которую хотелось воскресить, явилась первая услышавшая зов. Изъявлять волю стоило одной, конкретной карте. И мысль, что ей оставался гроб о четырех ножах, пугала сильней.
Птахолюд напряженно окинул взглядом колоду, по-прежнему надеясь встретить знакомое лицо. Но заметил лишь второй рисунок с могилой. Вместо склепа на нем изображалось кладбище, земля которого была разрыта, а крест вырван и расколот. Поломанные доски лежали среди венка и опрокинутой чаши, напротив пустой домовины.
- Значит, достал тебя из ямы. Извини, если потревожил, - Княжин повернулся к незнакомке, в молчании глотающей слезы. Та уже не плакала и, судя по всему, успокаивалась: из-под фаты вырывалось лишь сопение, делавшее голос особенно глухим:
- Вестимо, дядька, из ямы могильной. Скудова ж еще быть! И не потревожили, а токма поманили вечной жизнью. Я до нее охоча, да так шибко, что вашей внешности не испужаюсь. Посему согласна, ведите.
- Куда тебя вести? Иди, куда желаешь. Я не тебя, а покойную супругу звал.
- Забудьте! Женитесь на мне, ибо нужно исполнить обет. Я должна выйти замуж, иначе не переступлю порога Господней обители. Потому как не девка, не жена; ни жива, ни мертва, хоть и лежала похороненной. Все от глупости: в день венчания перепутала свадебный экипаж и села в телегу не к тому извозчику. Была задушена им да посажена на престол рогатого князя с крестом и венком. Токма последний мне жмет. Хочу сбросить, а поверх фаты надеть венчальную корону. Вот и дождалася вас, жениха. Ведите!
- Быстрая какая, - пробормотал Княжин, подавляя злость отчаяния. Воспитывать грубую бабу не имело смысла. Вышедшая из могилы, она могла знать, распята ли супруга в гробу. И, при всей недалекости, конечно, ведала, можно ли воскресить любимую без ран. Мысль об этом заставляла взвешивать слова: - Хоть бы представилась.
- Дашкой Мымриной кличут! – ответив, мертвая начала вытирать слезы под фатой.
Князь попытался рассмотреть черты лица незнакомки, но комнатный мрак обволакивал голову невесты, и темнота скрывала ее тайну. Крепнущая в членах сила толкала познать ее. Побуждала коснуться фаты на щеках, чтобы отвернуть ткань и украдкой осмотреть лик. Но полнящиеся силой пальцы дрожали. И получилось лишь проговорить:
- Ты, Даша, выходи за счастливца, к которому ехала под венец. Я благословлю. Видишь, что имею власть: образ мой проявлен на иконе. Портить вам таинство никто не будет: рогатый растаял с дымом свечи.
- Горькой правды не знаете, дядька. Судьба злая. Мирон-жених мертвый, как я, но самоубивец. Покойный народ судачит, что погиб. Наложил на себя руки после моей смерти. Венчаться поверх такого греха нельзя. Так что, вовек не поженимся, даже черной свадьбой. Хотя велено исполнять закон, с которым я повязана отцовской вещью.
Невеста протянула Княжину обвитую цепочкой руку. Вереница колец обтягивала мертвую кисть, смыкаясь на безымянном пальце. Яркие, пышущие золотом шарики поманили к себе, соблазняя коснуться, пощупать.
Княжин почувствовал, как при виде блестяшек внутри рождается дрожь. Голову, словно кол, пронзило осознание, почему тело притягивается к невесте. Отчего оно исходит дрожью. Искры предательского жара рождались между лопатками, в области ребер и позвоночника, откуда росли крылья. Кожа Ворона помнила. Влеклась к той, которую душил предыдущий носитель плаща. Сущность духа пожрала его, но душа сгоревшего сопротивляясь позывам новой плоти. Стягивала, парализовала. Мешала осквернить невесту, к которой, почему-то, сама явилась в облике птаха-убийцы.
Напряжение давило на мышцы, жгло. Подавлять враждующие начала не было смысла: инстинкт подсказывал выждать, когда они сольются и увеличат силу. Ибо владевший ею Князь с иконы не мог сгореть от борьбы желаний внутри, будучи отцом-вместилищем Ворона-духа и погибшего в огне сына человеческого.
Дрожа, Княжин отпрянул от руки. Зажмурился, чтобы отвязаться от возбуждавшего образа. Но почувствовал, как тело все еще толкает вперед. Растущее влечение будто укрепляло догадку, что мертвой нельзя сторониться. Вместо страха перед силой, ее следовало принять...
- … и раствориться, - выдавил Птахолюд, уставившись на мертвую, - да, тебе мое благословение не поможет. Так и быть, во исполнение закона повенчаемся. Только скажи, распята ли моя женщина в гробу. Если призову то, что лежит в нем, но потревожу другого покойника, не отделаюсь вторым таинством.
Дарья угрюмо зыркнула из-подо лба:
- Ну, дядька! На ней вы тоже будете венчаться?
- Ты не ищи разума в моих путях. Я, Князь с иконы, ставлю условие.
- Заигрываетесь, однако! У нас, мертвых, законы писаны для всех. Если хотите поднять с могилы вторую даму, должны поднять третью. Потому как батюшко мне говорили: невеста может быть одна либо с двумя сестрами. Жен, конечно, можно иметь двух, как видно из Писания. Первая, венчанная, прилепляется к мужу священным союзом, яко Матрона к Отцу. Вторая, желанная в тайне близости и годная для плода во чреве. Одна от царства, вторая от мира, а вместе с мужем – Троица.
- Что же, сначала должен назвать женой тебя, а потом венчаться с той, кого воскрешу?
- Истинно так, - мертвячка нахмурилась и, перебрав что-то в голове, добавила: - Ежели родится отпрыск, так наступит единство двух пар. Правда, тогда сыну законно жениться на матери.
Речь Мымриной, несмотря на грубость, ложилась на сердце успокаивающим бальзамом. Невеста подтверждала догадки, которыми полнилось меняющееся естество в груди: клокочущие страсти могли окончательно срастись с плотью, сделав тело цельным и крепким. Тогда, возможно, с воскрешением жены получится вернуть человечий облик.
- Троица твоя, конечно, хороша… - выдохнул Княжин, пытаясь расслабиться. Но давящая на голову сила крепла. Кол в темени преодолевал сопротивление, погружался глубже. Вырывал из мозга образы бледных, мертвых друзей. Тянул за извилины, вытаскивая из памяти жертв, превращенных в лошадей. И привязывал нервам, что назад ничего не вернешь. Грехи не могли очиститься воскрешением. Но оставались ошибками, которые, рискнув, можно было усилить новой.
Ища подсказки, Птахолюд лихорадочно взял со стола карту. Рассмотрел нарисованный на бумаге воз, сидящую внутри женщину и мужчину. Лица скрывала темнота улиц, по которым ехали спутники. Головы были повернуты к выраставшему из проезжей части мосту, что держался на шести железных столпах. Плоский с виду, погруженный в реку металл оснований казался лезвиями сабель, которые оставили в воде для закалки. В свете луны переправа блестела, как купол стоявшего у воды над ней храма.
- Вот там повенчаемся, была не была - Князь собрал колоду и, положив в карман, кивнул невесте на выход. Когда сели в украденный с горящих рядов воз, схватил лежавшую на сиденье плетку и хлестнул воздух с криком: - Но, духи мертвых лошадей. Покажите, что не напрасно продал вас черту, соделав животными из убитых товарищей!
- Кого вы так, дядька? – глухо обронила Мымрина.
- Забудь. Говорил же, что мои пути для тебя неисповедимы! Сам боюсь в них запутаться. Лучше помоги и расскажи, чего о тебе не знаю, - Птахолюд сжал привязанные к оглоблям вожжи, и направил телегу к тихим местам, где не было прохожих.
- Дык чего про себя ведать, - пробубнила Дарья, - старшая дочка купца из народа. Вышла с кривой рожей и, дабы не позорить папку, была явлена жениху опосля сестер. Потому и совестно, что по личной дури обозналась с извозчиком и, умерев, не доехала до храма.
- Значит, решила венчаться после смерти. Вместо человека выбрала женихом крылатого Князя, с которым едешь во храм на его же колеснице, как в момент гибели ехала с удушившем тебя татем. Не боишься?
- Меня не пужает, что вы похожи с ним. Боязно токма, если папенька не примет меня венчанной, потому как завершила обряд уже в мертвом обличье.
- Ну да, неглупо, - вздохнул Князь, поворачивая к мосту: направление указывал запах текущей под ним реки. Из-за мерзкого душка портящихся в воде продуктов собственные мысли казались гнилыми. Проникая в нос, запах трезвил вместе с холодным ветром Невы. В голове рожалось осознание, что неотесанная девка была мудрее. Мертвячка перещеголяла колдуна, который обменял людской облик на бесовскую шкуру, и сама, вызванная им, дураком, по ошибке, заняла место не воскрешенной жены.
Выводы, вместе со смрадом, отравляли рассудок и липли к душе, как обтянувшие спину крылья. Удушали. Этот узел хотелось порвать. Выжечь боль, как дым с иконы выпалил изнутри слабость. Или забыть, выбив остатки памяти ударом о голову чем-то тяжелым.
Князь врезал кулаком по дверям храма, как только проехал церковные стены. Дерево задрожало, пустило трещину. Пальцы с силой дернули за отслоившийся кусок дубовой породы, и тот щепками осыпался на паперть так, что в полотне образовалась дыра. Еще несколько ударов разворотили ее до прохода, через который можно было пролезть.
Зайдя внутрь, Князь проговорил:
- Врата церкви осквернены. Теперь можешь встать среди икон. Не крестись им, как окажешься у престола. Но ищи корону для венчания и при этом не зажигай свечей, чтобы не гневить святых. Венец золотой найдешь во тьме по блес-с-к… - птахолюд зашипел от жжения в ладони. Кожа, прикоснувшаяся к освященному дереву, пекла. Но кричать было опасно: это могло нарушить таинство венчания.
Сжав зубы, оборотень метнулся к церковной утвари. Нащупал первую попавшуюся чашу и выскочил к реке. Вода обдала холодом погрузившиеся в себя руки. Заполнила сосуд и, сойдясь над металлическими краями, отразила лик мертвеца. На живой поверхности тот выглядел иначе. Кожа с не оплывшими под ней кусками жира казалась вспухшей, так что веки были готовы отклеиться. Казалось, одно не аккуратное движение - и человеческая физиономия облезет, оставив вместо себя череп с наростом из кости. Тот уже потолстел и, как полноценный клюв, нависал над губами.
Князь брезгливо вытер уста от крови, оставшейся после лизания ран. Сатана из донышка сделал то же самое. Издевательски, будто смотрел не из венчальной чаши, а из глубин естества. Не звал, а предупреждал, что скоро вынырнет из темницы, которой оказался человек.
- Ты в моей власти! Тело получишь, вернув ему людской облик! – вытащив чашу из воды, Князь вернулся в храм, приложил раненную ладонь к осколкам двери, надавил и дернул. Из расцарапанных пальцев брызнула кровь. Несколько капель попало в сосуд. Размешивая жидкость, замер у алтаря в ожидании, когда глаза привыкнут к темноте: в ней требовалось отыскать нечто острое, чтобы отрезать прядь волос с мертвой.
Та смотрела за приготовлениями, покорно застыв под хоругвями с ликами Христа. Цветастые полотна со Спасителем выделялись на фоне кромешного мрака пестротой покрывавших их буквиц. Вышитый золотом клич «Аз есьм воздам!» желтел ярко, как изображенная на ткани корона, которой не было не невесте.
- Ты почему еще без венца? – вызверился птахолюд.
- Не гневись, дядька, не нашла его, - просипела Дарья.
- К черту, повенчаемся. Или зря своей рожей оскверняю икону. В конце концов, мы не будем на ней присягать Небесному Царю, так что обойдемся простым инструментом. - Жених протянул мертвой руку: - Давай прядь с головы, мне нечем резать.
- Не надобно резать, - Мымрина отвернула фату, сняла с ткани приклеившийся пучок гнилых волос и положила в ладонь жениху. Скривившись, тот отправил шмат головного покрова в чашу. Размешал с содержимым сосуда, чтобы волосы расклеились. И, когда они всплыли, подошел к невесте. Та фыркнула: - Вы чего, дядька?
- Сия чаша завет наш! Испив из нее, примем друг друга.
- Видать, без году неделя, как вы заняли Престол Скверны. Жениться без венца с одной лишь чашей нельзя. Коль нет короны, то близость душ от испития княжеской крови греховна. Ибо без венца не понятно, кто мы друг другу. Возложив корону на чело женщине, муж показывает свой чин патриарха. Принявшая такой венец жена должна сама напоить царя из чаши, дабы он, испив из рук супруги, принял ее своею рабой.
- Усложняешь, ведьма! Мне что, из свечного воска лепить тебе венец?
- Не гневитесь, дядька! Лепить не нужно! Воском достаточно начертать границы. Войдя в них, отделимся от мира живых. Изопьем вашей крови, свяжемся моим волосом яко узами и…
- И ты выполнишь, что обещала!
Кивнула, Дарья взяла свечу возле алтаря. Протянула ее со словами:
- Вестимо так. Но чтобы мое слово усилилось вашим, замкнем их в круге. Сотворить фигуру нужно здесь, на полу церкви.
- Хочешь исполнить завет на святой земле? Как все у тебя сложно, - оборотень выхватил свечу и, смяв ее до круглого куска, чтобы не разломать, прижал к половицам. От контакта с воском дерево завоняло гарью, в глаза повалил дым. По всему, рука зацепилась об освященную поверхность, и та обожгла. Но боли не ощущалась: по запястью лишь расходились мурашки. Ничтожные в сравнении с огнем крепнущего раздражения, который не выходил из нутра, напитывая конечности крепнущей силой.
Она трезвила, давая понять, насколько смешно ритуально действо. Завет не имел веса, потому что святая земля осквернилась ногами мирского Князя. Но птахолюд, подавляя брезгливость, топтал почву храма и чертил в надежде скорее завершить отравляющее разум страдание. Терпеть не было сил: кол в голове погружался глубже в нее и мучил болью. Казалось, он протыкал мозг с каждым словом, которые бубнела Мымрина:
- Четок круг. Ступаю в оный, ибо он суть цикличная суть женщины, - речь заглушалась шорохом тлеющих одежд. Невеста подходила впритык, тяжело сипела: - Тепереча малюйте треугольник. Шагнете во вторую фигуру и покажете, что ее углы востры, как мужское естество.
Князь кивнул и, выводя линии, покосился на Мымрину. Та пошатывалась в круге, вращалась по сторонам церкви и крестилась снизу вверх. Касающиеся лба и живота пальцы щелкали в такт речи, словно чеканилось заклятие. Мертвая цедила лихорадочно, до хрипоты. Слегка приплясывала на месте, видя завершенный треугольник.
- Ныне одна фигура в другой, треугольник запечатан в круг, а мужчина оказался внутри принявшей его женщины. Союз восполнен. В укрепление, примем естество друг друга, выпив из чаши, - невеста подняла сосуд. Прижала его ко рту жениха, чтобы сполна влить с кровью в рот клоки своих волос. И, подвернув фату, начала пить сама.
Лишь сейчас оборотень увидел.
Мымрина не просто была уродливой. На мертвой не осталось лица. За тканью скрывался черный кусок мяса. Оно расплывалось по черепу бугристой кашей с множеством пор от червей. Потемневшая из-за гноя плоть отслаивалась. Мокро чавкала в области подбородка, к которому была прижата чаша. Принимавшие кровь уста съеживались и пухли при контакте с жидкостью, как пиявки. Чтобы при очередном глотке свернуться и повиснуть. Мякоть отслаивалась даже с носа, хрящ которого отпал, оставив дыру между глаз.
По роже Дарьи расползалась скверна сифилиса.
Мымрина пила так жадно, словно хотела исцелиться кровью Князя. Но сосуд иссушался. Испив из чаши до конца, невеста бросила ее под ноги и остервенело глянула на жениха.
- Позволь вкушу твоих губ!
- Ты чего! Не договаривались... – оборотень попятился. Но мертвая вцепилась ему в плечо и, дернув, прижала к руке с повязанной цепью. При виде украшения Князь вздрогнул. Из головы словно вырвали кол, и накопленное внутри раздражение разошлось разрядом по телу, наполняя его возрастающей силой. Теперь она сковывала члены. Полнее насыщала жизненным огнем и влекла к невесте, благодаря которой рождалась. Обещала вернуть ушедшую легкость. Пламя внутри крепло, расширялось и желало выйти, спалив тяжелые крылья. Нужно было лишь прильнуть к гнилому лицу. Вкусить поцелуем мерзкие уста и выпить из них яд. Поддавшись влечению, забыть страсть к золоту и освободиться от Естества Ворона.
- Нравлюсь тебе, да, - просипела Дарья, - этими погремушками мы изначально были повязаны. Как с дураком Мироном, что по воскресении отдал меня черту в отместку за свою гибель. Еще в бытность хлопцем не выдержал приворотного зелья, только успел заразить меня срамом, - тяжко выдохнув, жена прикрыла голову Князя и успокоительно прошептала: - Ты выдержишь. Крепкий, ибо мой. Не отдам тебя сучке, которую хочешь воскресить.
Муж попытался вырваться из объятий. Но беспомощно прижался к мертвой. С исходом духа крепость испарялась из плоти, которая жаждала свободы и по-прежнему горела в попытке избавиться от приставшей к ней скверны. Кожаный покров извозчика сильнее жал на кости, выдавливал. Подобно кокону, все еще заставлял вылезти из себя и переродиться. Неотвратимость союза с женой ощущалась с каждой секундой. На алкавших ласки устах чувствовалась горечь при мысли, что без страха нельзя сохранить свой немощнейший сосуд.
- Обмануть решила? – сконфуженно пробормотал птахолюд. - Забыла, что теперь я на месте повязавшего тебя черта. Не зли, исполни завет. Скажи, не распята ли супруга…
- Бывшая супруга, глупый. А если распята, это тебе уже не к чему. Был выход не жениться. Вместо двух жен мог окружить себя тремя матронами и не призывать еще одной невесты. Без венчания назвал бы меня женой, чтобы мы жили тайным союзом. Погибшую жену воскресил бы и жил с ней, соединившись земным грехом. А третью воспитывали бы, когда вобравшая семя греха понесла бы из чрева.
Жена возложила Князю на живот свободную руку и, придавливая чело второй, потянула к себе. Впритык, давая ощутить сладковатый душок за смрадом ветхих одежд. Трупная гниль под ними душила. Медленно, как убивает вышедшая замуж черная вдова, что оплела жертву паутиной заботы. Ликующий, парализующий голос Мымриной вздрагивал от смеха при ее касаниях к жениху:
- Намекала ж тебе на дочку и трех дам. Услышав про женитьбу сына на матери, почему не подумал, что может родиться девочка? Жена, любовница и дочь лучше двоеженства. Тем более, если оно склоняет детей на грех.
- Пусти… - Князь дернулся. Но пальцы вдовы прикрыли ему веки, навалили тьму на глаза.
- Не противься, - прошептала мертвая, - иначе хворь извозчика окрепнет. Ты должен жить не в пример молодым. Их, ясен черт, зря привязывала на грязную близость. Только разгневала матерей и, раньше времени быв убитой, легла в домовину. У тебя же нет мстительной старухи, которая будет искать невесту женившегося сынка?
- Нет… - простонал Князь, чувствуя, как слабеет. Отравленная вожделением плоть теряла в весе. Разрывалась желавшей вырваться сущностью. Та, словно отрава, полнила грудь и парализовала мышцы. Требовала выйти, как дух изливается из краев чаши, наполняя причастных к явлению не Князя, но Царя. - Нет… - слабо выдавил птахолюд, ощущая дрожь в немощных ногах. Скребущийся изнутри монстр толкал их к водной глади. Нужно было возвращать контроль над телом, не теряя минуты.
- А у Мирошки была мать. Извела меня, сука. Кто ж виноват, что женщина не может терпеть голод. Ничего, теперь я воскресла, освободилась от черта и приняла в себя кровь Князя мирского. Отдамся тебе, прилипну к чреслам на пущенную из нутра влагу. Привяжусь корнями к земле, изопью соки живых. Останусь…
- Из меня не пей. Немощен твой муж, супруга Царя. И ты не цельна, как невеста, - птахолюд насилу отпрянул, повернувшись к выходу из храма.
- Ты чего! – Дарья сжала оборотню горло и, притянув к себе, процедила: - Отречься от меня хочешь?
- Хотелось бы, но куда денусь. Видишь, что слабею. Во мне скверна разбужена и желает выйти наружу, - оборотень кивнул на дыру в воротах, из которой проглядывались речные воды. - Отведи туда. Воскресение нужно закрепить крещением. Тогда наполнившая тебя кровь соединится с водой, источником жизни. С меня же смоется все людское, и сидящая внутри сила окрепнет.
- По всему, свадьба с мертвой подкосила в тебе человека. Ну-ка, - не ослабляя хватки, жена подвела оборотня к разломанным дверям. Замерла перед выглядывавшим из дыры лунным кругом. Его иссиня белое свечение лилось внутрь и позволяло рассмотреть внутреннюю часть церкви. Выхватывало образы прибитых к стенам икон. На фоне святых с восковыми лицами Князь казался своим. Бледный, истончившийся, он пошатывался и судорожно вздрагивал, будто сошел с невидимого креста, к которому был пригвожден.
- Правда, худой у тебя вид. Токма знаю лживость Князя мирского. Не придумал ли чего?
- Не до того мне… – пытаясь ослабить наполняющий тело жар, оборотень прижался к Мымриной. Но холодные объятия мертвой не отрезвили. Помутневший от прикосновений разум будто обтянули пеленой. Липкой и цепкой, как пальцы, что недавно лежали на глазах. Контакт с ведьмой подчинял. Заставлял прильнуть к сифилитической роже, впиться в гнилую, беззубую щель. Войти туда языком, до капли высосать скверну. Чтобы трупный яд проник в голову и, разъев мозг, потушил растущий огонь.
Князь понимал, ощущал нутром, что влечение не глушило естество сидящего внутри духа. Но пробуждало его. Избавиться от страданий можно было, растворившись с их причиной.
Из последних сил птахолюд впился губами в Мымрину. Жадно потянул собственную кровь, которая осталась у мертвой на ротовой полости. Сглотнул с чувством возвращающейся жизни. Прошептал:
- Войду в тебя, как в благословенную жену. Живительным соком вберешь мое семя. Понесешь из мертвого чрева, останешься вовек среди живых, - не дожидаясь ответа, поволок мертвую к реке. Пока не ушла венувшаяся на минуты сила, нужно было посмотреть в глаза монстру, что ее давал. Слиться с истоком, и забыть.
Птахолюд медленно вошел в реку, обхватил крыльями жену.
Та не успела шевельнуться: жесткий плащ крепко обхватил руки и ноги. Начал обтягивать голову, сдавливать, волочить ко дну. Натужно затаскивая под волны вместе с носителем. Тот не сопротивлялся и с удовольствием глотал ледяную, трезвящую воду. Разум хотелось очистить. Забыть с утоплением, как испачкался смертоубийством, насытившись кровью. Как выпил ее, оскорбив не воскрешенную жену предательским поцелуем. А воскресшую умертвил в реке, одну смерть новой смертью поправ.
Невская скверна - Сосуд человеческий
И я видел подобие животных: облик их был, как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого четыре крыла. И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах. На земле подле этих животных по одному колесу. И когда они шли, я слышал шум крыльев их, как бы шум многих вод…
Кн. Иезекииля, гл.1: 4-24
Тёмный, набухший сосок казался вздувшейся родинкой. Женская кожа вокруг него отливала розоватым цветом, отблески свечи над кроватью тускло освещали развалившуюся грудь, делая её похожей на затёртый, полупустой мешок. Не отводя взгляда от бугорка, Птахов ощупывал пальцами такой же, упирающийся в его левую ладонь. Жар горячей плоти возбуждал. Нагие прелести хотелось облизать, как перезревший, покрытый испариной, фрукт. Проколоть зубами его розоватую кожицу, впившись в нежную, сочную мякоть.
Мужчина сглотнул. Вытер обслюнявленные губы, ближе притянул женщину. Та не шевельнулась. Безвольное, накачанное алкоголем, тело было послушно. Птахов не брезговал этим куском мяса; напротив, в блуде хотелось отвлечься от скверны, прилипшей к грязному телу, и единственной мыслью, терзавшей в минуты близости, было сомнение в том, что зараза не передаётся тактильно.
Птахов дотронулся лежавшей проститутке до живота, ощупал бёдра. Кожа в этой области была мокрой от пота, липла к пальцам, но не шелушилась. Мужчина жадно впился в неё губами и поцеловал. Несмотря на сладость забытья, напряжение не проходило. Взгляд постоянно останавливался на ногах. Тощие, покрытые перьями вместо волос, конечности мужчины в районе ступней изгибались и удлинялись, как три птичьих пальца.
- Ка-рк-кар! Кра… - раздалось над кроватью. Проститутка закашляла, открыла глаза. Харкнула на покрывало буроватым комком, посмотрела захмелевшим взглядом на любовника. - Лёгкие выходят, прости. Ну, иди ко мне, птичка!
Птахов приблизился. Обнял блудницу, сжал её податливое, пропахшее алкоголем, тело.
- Сильнее, вот т-так… - выдохнула она, закусив губу. Птахов облизал уста женщины, потянул её за подбородок, отворяя сжатую в наслаждении челюсть. Ловко проник языком между стенок горячего, наполненного слюнками, рта. В нём послышалось чавканье, скрежет: клацнули мелкие зубки, прокусывая любовнику губу. Терпя боль, он вывернулся, шлёпнул блудницу по ягодицам. Раздался хлопок. Прикосновение пальцев к коже сменилось тугой хваткой на шее: Птахов сжал горло женщины, ожидая сигнала. Пока воцарившуюся после хлопка тишину не нарушил стон:
- Н-нг. Вот-т так, вижу! - тяжело выдохнула проститука. – Маленькая я, на Сенном базаре, возле Мойки. Юбочка спущена, по попе бьёт вербой дядька-торговец. Смуглый, со всклокоченными волосами, похож на цыгана. Кличет меня по имени…
- Марго, - прошептал Птахов, зарываясь лицом в подушку. Возвращать пьяную нимофманку к её бредням становилось тяжелее с каждой ночью. Безумные фантазии ранили, крепчали в навязчивых формах и удлинялись с каждой близостью, заменяя собой реальность. Пить чашу чужих мук означало травить себя же. Птахов закрыл глаза, стараясь не слышать сумасшедшего шёпота. Но тот становился громче, сливался с выкриками и новыми шлепками. Корчась от боли, женщина харкала на подушку: хрипло, влажно, превращая свой голос в каркающий вороний.
На мгновение, шлепки напомнили Птахову хлопок перепончатой кожи. Мужчина дёрнулся, открыл глаза – и увидел перед собой Ворону: большую, с оперенными, рыхлыми грудями и запрокинутой в экстазе головой.
- Фу, Марго! – Птахов схватил валявшуюся у кровати бутылку. Прильнул к горлышку, надеясь благодаря горячей, пробирающей до костей, жидкости прийти в себя. Но хмельное сознание не прояснилось, рисуя ту же, орущую в бешенстве ворону. Тогда Птахов инстинктивно нащупал штаны, кое-как надел их на кривые, птицеподобные ноги. Закутался плащом и помчался на улицу.
Ворона сильнее закричала, прося что-то женским голосом.
Забыть его помогла ледяная вода, которой Птахов облился на берегу ближайшей реки. Невский холод пробирал до дрожи. Выбивал из нагого, разгоряченного тела жар. Обжигал налитые кровью щёки, саднил ноющие болью виски: так, что из трезвеющей головы выветривались надуманные страхи.
Глотнув вина, мужчина бездумно уставился в муть реки. Чёрная гладь напоминала цельную, могильную плиту, под которой скрывался мертвец, облепленный водорослями и мокрым песком. Ночами Птахов слышал из окна, как тот комками чавкает под чем-то тяжелым. Звуки смешивались с гортанным вороньим криком. После чего в форточку врывался запах влажных перьев и сырого, провонявшего землей, дерева. Словно из реки выныривал гроб.
Вздрогнув, мужчина погрузил руки в ледяную воду. Пальцы нужно было омыть от женских соков, спермы и высохшего вина. Кожа под его засахарившейся плёнкой отслаивалась вместе с шелухой семени. Птахов тёр ладони и запястья, надеясь избавиться от мерзкого покрова. Но очищенная плоть по-прежнему, как до близости с проституткой, серела густым покровом перьев. Ногти же почернели, вытянулись и напоминали птичьи когти.
Птахов вытер руки о грудь. Брезгливо поёжился, чувствуя, как к животу стекают ледяные капли. Жар тела утолялся все хуже. Но трезвящая, приятно-обжигающая, вода заставляла возвращаться к себе; всякий раз глубже окунать конечности, топя паразитов из пернатого покрова на коже, и вычищать его, забывая о другой грязи тела.
- Чистюля, расстудыть его, - Птахов сплюнул на гранит, нервно ощупал каменную поверхность и провёл ногтями по швам. Зазоры кладки были ровными, порода не соскоблилась. Будто по ней не ехала тяжёлая, гружённая телами, повозка. – Прав, что ли, Федот, - прошептал Птахов, осматривая мостовую. Ему были известны истории о водной нечисти, которая проявляла себя в темноте. Но вурдалаки, как доказывала в наркотическом бреду Марго, раскрывались лишь за полночь.
Верить сказкам не хотелось, хотя тревогу вселял обнаруженный неделю назад труп. Чёрный, вспухший от воды, покрытый песком и водорослями, он смердел рыбой и влажными перьями. Под истончившейся кожей просвечивали жилки, а из рассеченной пополам головы торчала битая кость. Местный рыбак испугался, подумав, что это – клюв. Тогда следак-Птахов брезгливо улыбнулся и покрутил у виска. Но сейчас…
- Не кость… - выдавил мужчина, ощупывая свой нос. Тот ещё оставался мягким и не твердел. Прежнюю форму сохраняли даже камни, на которых не чувствовалось выбоин. Это злило, наталкивая на мысли о бестолковом поиске следов от телеги или гроба.
Птахов выругался, потер виски. Домовина на колёсах с Вороной не могла оказаться кошмаром. Что подтверждали громадные чёрные крылья, обтянувшие выловленный из воды труп. Перепончатые, как у летучей мыши, отростки были сложены впритык к мертвому телу, будто саван. И росли прямо из спины мертвеца - серой, как речная муть, оперенной, как руки Птахова.
- Заразился… - сплюнул следак, вдыхая ледяной воздух над рекой, что пахла протухшей рыбой. Отвратительный смрад всегда сопровождал полицейских, когда они осматривали всплывшие трупы. Как-то вместо нечисти из реки выплыла телега с трупами девиц. Смрад покойниц перебила вонь истлевших тряпок, которыми были набиты тела. Неподалёку с выловом полыхнули торговые ряды – так, что на утро осталась лишь труха. Федот что-то морозил о проклятье Ворона-извозчика, но Птахов знал: проклятья нет – есть только он.
Мужчина улыбнулся, толкнув труп, возле которого оставил бутылку. Молодое, еще теплое, тело лежало во мраке ступеней. На чёрных, каменных плитах ярко выделялась белая, оголённая шея. Её кожу покрывали тёмные пятна - следы пальцев, которые Птахов вдавливал в недавно трепыхавшуюся жертву. Выше, от подбородка до нижней губы, темнел мутный засос и красные полоски царапин.
Девица сама пожелала неги, увидев полуобнажённого мужчину на мостовой. Но задушить незнакомку сразу было нельзя: жар, терзавший Птахова после Маргариты, заставил раздвинуть ноги несчастной, войти с силой и, после нескольких толчков, сжать её горло от тупой, снедающей страсти – и желания заглушить хрипящим стоном жертвы утробное карканье Вороны. Чтобы птица, превратившись в человека, ушла из памяти и скрылась в воде, которая вынесла её на берег.
Птахов столкнул тело в Неву.
Над берегом раздался громкий плеск: соскользнув с камней, труп хлопнул по толще воды.
То, что мертвая всплывёт, можно было не опасаться. Течение реки относило покойников к острову, принося к стенам Петропавловской крепости. Из подточенных водой гротов часто вылавливали тела счастливчиков, совершивших неудачную попытку к бегству. Так что, появление новых трупов никого не могло удивить. И Птахов, отправляя туда четвёртую жертву, не чувствовал тревоги. Природа играла на руку: разве что, с течением пришлось побороться, когда вслед за упырем из воды вылавливали деревянный ларец. Чёрный, облепленный ракушками, он порвал дряблый кокон крыльев – и поплыл дальше от владельца.
По долгу службы довелось нырять в Неву.
Птахов как сейчас чувствовал её обжигающе-ледяную воду. Помнил сырость, которой несло от найденных в ларце карт. Блеклые, с поблекшими от влаги рисунками, они напоминали портреты покойников. Различив в одном изображении прибитую к кресту ворону, суеверный Федот перекрестился. Здесь же дурак начал молиться и не услышал, как труп прошуршал перьями, раскрывая клювоподобный рот.
- Кр-ра-кр-ккар! – вырвалось из скопившихся над рекой туч. Шум собиравшейся грозы напоминал крик Вороны: такой же резкий, отрывистый, как удары клювом по дереву. Птахов терпел их, засыпая без сил на теплой женской груди. Но еле выдерживал, слыша, как биение сердца под сосками блудницы сливается с ударами клюва по повозке из снов. Мякоть её гнилых досок напоминала рыхлость женских прелестей, заставляла слезать с проститутки, оттираться от скверны и вымываться в ледяной, приводящей в чувства, воде. А затем душить всех, кто походил на Марго и Ворону.
Пытаясь забыть о птице, мужчина глотнул вина. Оно обожгло глотку, приклеилось к языку густым осадком. Напиток заканчивался, а единственная непочатая бутылка лежала между ног Маргариты.
Когда Птахов вошёл в квартиру, проститутка обхватила горлышко бутылки бедрами и судорожно согнула колени. Распрямила их, проводя твёрдой бутылкой по промежности. Послышались возня простыней, тихий стон, и на влажной, цветной этикетке заблестели белые потёки. Марго вытерла их о раскрасневшийся лобок. Протянула сосуд Птахову.
- Пей, птичка. Теперь сухая.
В лицо мужчине пахнуло кислым, женским соком, отчего крепче засолодила винная мякоть во рту. Птахов брезгливо отвернулся, заметив, как острые, возбуждавшие соски на женской груди теперь дряхлеют и опускаются вниз. Прелести Маргариты вправду напоминали фрукты, уподобляясь старым, сморщенным грушам.
Заметив на себе тяжёлый взгляд, женщина прикрылась одеялом.
- Ты принёс холод, и ушёл раньше обычного! А я, было, почти вспомнила, чем торговец кормил меня после побоев.
- Это не важно, - Птахов согнулся перед кроватью. Нащупал под ней ларец, вынул оттуда карты. Рассыпал их на простыне, принялся рассматривать отпечатанные на бумаге фигурки. Бледные, расписанные монетами, жезлами и мечами, рисунки уже не вызывали отвращения. Наоборот, силуэты притягивали, заставляя угадывать потерянные из-за сырости цвета. Остатки синего на нарисованных мечах воскрешали в памяти отлив трупа замёрзшего в Неве. Пятна красного напоминали кожу внутри вороньей глотки, а блекло-жёлтый казался цветом птичьего зрачка.
Птахов погладил мягкую палитурку, коснулся набухшего лобка проститутки.
- Молю, сладкая, повороши колоду! Она должна тебя послушать. Может быть, что-то увидишь…
- Н-нет, - женщина лениво оттолкнула Птахова, упёршись ему ногой в грудь. – Я устала из-за прошлого расклада. Или ты снова убил?
- Да, пришлось, - он обхватил Марго за бёдра, сжал прелые, липкие от алкоголя, бока. Так, что зашелушилась оперенная кожа на ладонях. – Чувствуешь, облезает покров? Удлиняются ногти. Пока я с ним связан, посмотри! Хочу понять, кто заразил! Так узнаю о заболевшем, найду лекарство. Доктор из полка, с которым я служил…
- Не поможет. Ты знаешь, что здесь не хватает четырёх карт. Колесницу, Дьявола, Отшельника и Смерть нужно похоронить под дисками и кубками. Лишь восполнив колоду, мы найдём ключ от болезни. Поэтому, лучше искать не человека, а карты. Если вернуть их мертвецу, зараза должна уйти. А ты, - скользнув ножкой по плечу Птахова, Марго положила ступню за его шею и притянула к себе, - а ты должен войти. – Затем обхватила мужчину второй ножкой, сжала бёдра и приблизилась, давая коснуться лона. – Вот, вкуси мои нижние губки. Попробуй моего сока. Опьяней, как до убийства, и забудь о пернатом кошмаре. Решение придёт…
- Тебе не жаль меня… - Птахов безвольно коснулся губами живота проститутки. Крепче обнял её ноги, чтобы, прилипнув языком к промежности, не видеть сморщенных, обвисших над головой, грудей. – Ты используешь тело. Через страсть желаешь вспомнить своё цыганское детство. Потому и боишься гадать. Иначе, получив зацепку, я уйду.
- Нет, войдёшь, птичка… - шепнула Марго, касаясь ступнями оперенной мужской спины.
- Твоя взяла, - мужчина стянул ноги блудницы с шеи. Приподнялся, проталкивая набухший орган внутрь. Пока тугие, горячие губы не проглотили его твёрдое тело и головку, сжавшись у лобка. – Тугая ты, но войду! Заставлю дать ответ, освободив от прошлой боли.
- Сначала возничего освободи! – женщина изогнулась, с силой прижалась к Птахову. Впилась ногтями в его грудь и прохрипела: - Освободи возничего! Тогда душевно умерший воскреснет, и плоть его очистится от блуда и греховной скверны. Тело обновится в жизни и крепости, а опустошённый сосуд очистится от засевшего в нём грязного духа!
- Ты чего… - Птахов отшатнулся от проститутки. Потормошил, крепко сжал её бедра, с силой потянув за кожу. Но Марго вывернулась, ударила мужчину коленом. Харкнула и отползла под одеяло. Его ткань потемнела, приняла жёлтоватый цвет. От кровати резко пахнуло мочой и кислыми, едкими соками. Послышалась возня мокрых покрывал. Марго сбросила одеяло, повернулась к Птахову и выкатила покрытый пеной язык.
- Хн-гл-кл…
- Держись! – мужчина схватил бутылку, залил вино в побелевший рот. Проститутка через силу глотнула. С хрипом откашлялась и обмякла на подушке. Птахов поворошил безвольное тело, осмотрел глаза: зрачки женщины закатились, рот что-то бормотал, сквозь стон и хрип. – Громче, Марго. Ты опять…
- Д-да, описалась. Т-ты начал х-хорош…
- Нет, ты опять увидела. Что за возничий?
- Нет возничего, есть паж с мечом, посланник плохой новости и… - женщина устало приподнялась, слезая с испачканных простыней, - не мучай, птичка, теперь мне нужно подмыться.
- Опять заставляешь страдать, - небрежно кивнул Птахов, - ладно, иди! Я, кажется, знаю, что это за паж мечей, - он подошёл к окну, посмотрел на каменную мостовую. В темноте, переминаясь по чёрному граниту, стояла маленькая фигурка. Яркие молнии, мелькавшие возле реки, освещали её русую голову, картуз и растрёпанный шарф. Прикрыв тканью лицо, модник скрылся за оградой моста. – Ишь ты, паж таинственный, явился с вестью. Не вовремя. Федот, видно, послал.
Птахов застегнул плащ и нехотя вышел на улицу.
Возле ступеней ждал приземистый паренёк. Завидев Птахова, он вынул из кармана намокшую бумажку и, улыбнувшись, протянул на свет тусклого фонаря. Птахов недовольно принял кусок, покосился на сорванца.
- Чего лыбишься? Снова труп?
- Так точно, - кивнул пацанёнок. Из его рта пахнуло кислыми щами, пивом и колбасой. - По вечерне из окна барской кухни завидел всполохи у Мойки, так бросился к дядьке Федоту. Он меня отвез на Сенную площадь, у Зелёного моста. Говорит, хорошо, что успел. Как знал, что вы будете осматривать, - с гордостью улыбнулся парень, вытерев засаленный, блестящий жиром, рот - я даже отказался от обеда…
- Угу, знаю твой обед. Филе под юбкой половой девки, - Птахов всмотрелся в почерк распоряжения, силясь различить в словах что-то вразумительное. Но на тёмной, мокрой от дождя, бумаге не было ничего, кроме советов быть осторожным, садясь в телегу к незнакомым извозчикам. – Вижу, боится наш Федот городских сказок…
- Фи, подумаешь. Я, вот, барина боюсь – вот это каналья! Не дай святы угодники, если прознает, что я за дополнительные гроши бегаю посыльным у полицейских. Но вы, верно, устали. Полезайте в телегу, а я – на дрожки. Кобылу туточки оставил, которую на пути к вам у барина спёр. Вот-то Федот не знает и страшится, как бы с нами чего…
Паренёк кивнул на оставленную за углом телегу. От неё несло влажным деревом, щами и чесноком. От нечего делать, Птахов прикрыл лицо от смрада и полез на скамью. Но тут же выругался, почувствовав душок гнилой капусты. Словно телега простаивала в грязном хлеву.
- Твой барин корм для скотины здесь хранит, что ли…
- Не серчайте, дядька Птицын! От господского дома здесь только припасённые щи. А кочанами все продышалось, простояв среди разрушенных продуктовых рядов. Над Мойкой коптит такой штын, что охота блевать. Даром, что перед выходом перехватил кусок, ой…
- Ага, шельма! Говоришь, не обедал! И не Птицын я тебе, а Григорий Ефимыч, - буркнул мужчина, сплюнув на мостовую. Вскоре её чёрный, блестящий от дождя, гранит сменился ковром серой золы. Перед глазами замелькали обломки сгоревших досок, а под колёсами зачавкало мокрыми водорослями. Птахов недовольно поёжился, чувствуя, как в лицо дышит ледяной, отвратительной смертью. Которая вороньей лапой выныривает из памяти, хватает за горло и с громким «Карр!» тащит на дно реки.
- На глубину ты его, что ли, волочишь! – пробасило рядом. В паре метров, на заваленном досками мосту, показался рыжий старик в плаще. Завидев Птахова, он махнул рукой пацанёнку: - Останавливай, впереди, через обрыв, путь на дно к речному чёрту! А Григорий мне нужен живым. Не то, кто будет осматривать нечисть? Мне уже опротивело, за вторую неделю-то! Поскорее бы отмотать до пенсии – и не пачкаться делами нехристей...
- Не ропщи, Федот, - Птахов слез с телеги. Пожал старику шершавую, мозолистую руку. Но та одёрнулась, потянув мужчину за собой и Федот, оказавшись впритык к коллеге, шепнул:
- Не втягивай малого! Он несмышлен, болтлив. Ещё настучит, кого нашли в реке, барину. Тот пустит слух по друзьям-дворянам - так дойдёт и до Царя. Посыплются приказы. А оно мне нужно, перед Пасхой? На службу хочу, к Софье Ильинишне, разговеть да попробовать булки с вареньем, а не щупать трупаков на свежесть.
- Правда, что ли, боишься нечисти, Федот Степаныч? – фальшиво улыбнулся Птахов: измученная, бесчувственная гримаса – всё, на что он был способен с момента отлова Ворона. Улыбка вызывала в теле омерзительные чувства, как будто из-за неё натягивается кожа лица, напрягаются жилки на шее, а горло сдавливается судорогой, выдавливая из себя стон: – О-о-ох, мне бы твои проблемы. Где труп-то?
- Вона, прикрыли парусиной, - насупился старик.
Птахов отвернул края тугой ткани и осмотрел тело. Чёрное, распухшее от воды, оно слиплось с платьем поверх себя. Женское лицо было раздутым, покрытым ракушками и песком Физиономия напоминала маску из облезающего грима.
Птахов ощупал рыхлую плоть. Возле пальцев раздался глухой хлопок. На землю брызнуло мутной водой, и вокруг запахло чем-то прогорклым. Сквозь отвращение мужчина принюхался.
Над телом воняло травами. Их сладковатые пары мешались со смрадом гнилой капусты и перебивали вонь древесины, наворачивая слюну на язык.
- Иереи коптят, - блаженно протянул Федот. – Главное, чтобы среди них не было отца Софьи Ильинишны. Увидит меня, обозлится, что работаю в воскресенье. Не видать тогда заветной службы в дьяконовском доме, - старик отвернулся от сожжённых рядов.
Возле их стен толпилась группа мужиков в рясах. Тощие, кривые, с желтыми лицами воскового цвета, иереи шатались по обломкам. Трясли кадилами, напевали жиденькими, как собственные бородки, писклявыми голосками что-то о Богородице. Потрясали цепочками, кланялись Храму на конце проспекта: водная гладь луж уродовала его короткий, сгорбленный отражением, крест. Он словно тянулся к Птахову, как воронья лапа. Нависал над пожарищем, придавливая его тенью к камням мостовой – как хищная птица придавливает когтями червя.
Птахов ощутил, как при виде распятия начинают печь когтеподобные пальцы. По ладоням стал растекаться зуд. Парализующая судорога прошла от запястий к плечам, сковала холодком спину. Пронзила хребет и ноги; заставила окостенеть, чувствуя как на человекодобное несекомое глядит сверху православный крест - жуткий, врастающий отражением в реку, в которую Птахов не сбрасывал тела своих жертв.
- Сенька, - пробормотал Григорий. – Когда, говоришь, нашли тело?
- Кажись, дядька Птицын, под зорьку, когда я шёл по проспекту за пряностями для барина.
- Не о сладостях речь! - пробасил Федот, хлопнув паренька по затылку. – Тело всплыло сегодня до полуночи. А что, есть какая мысля?
Птахов промолчал. То, как трупы сбрасывались в воду, он хорошо помнил из снов, от которых избавлялся под треск гроба с Вороной. Воспоминания твари промелькнули в голове впервые после касания к крылатому трупу; и участились вслед за убийствами, которыми Птахов хотел заглушить явления нечисти. Собственные же убийства он помнил в деталях: как заманивал в квартиру проституток, как спаивал их и душил, а затем сталкивал в Неву. Но не Мойку: рядом с ней орудовал прошлый, крылатый тать, тела которого успевали разложиться.
А сейчас всплыло свежее.
- Теряю контроль, что ли, - прошептал Птахов. Мужчина поднял ворот плаща, чтобы не видеть вопросительных рож Федота и Сеньки. Неуверенно шагнул к реке: ей мерзкая сырость, как всегда, отрезвляла. Напитавшийся влагой воздух отдавал гнилыми водорослями. Птахов облизнулся, надеясь перебить мерзким вкусом губ мерзость окружающего мира. Находиться в нём по-прежнему было в тягость. Нервы не выдерживали треска догорающих бревен, звона кадильных цепей с писклявыми голосками попов.
Желтолицые иереи напоминали ущербных ворон: куцые, бесклювые, они хищно кружили над пожарищем, словно выискивали добро, которым хотели поживиться – под предлогом забрать в храм и освятить. В бесхарактерных лицах священников чувствовался обман. Беспокоясь горем людей, по-настоящему ограждая их от нечисти, черная братия заметила бы рядом собой оборотня: уже не человека, и ещё не Ворона. Но, как он, иереи думали лишь о своей выгоде да способе выжить между людей и бесов; мучились суки, застряв среди живых и мертвых.
Птахов брезгливо сплюнул, покосившись на Мойку. На чёрной глади, как в зеркале, отражалась фигура хлюпика с осунувшимся лицом и вытянутым, как клюв птицы, носом. Из-за отражения он выглядел кривым. Мужчина по привычке коснулся лица, ощупал ровную линию кости от переносицы до ноздрей. И выдохнул: картинка врала. Вода не отражала истинной сути Птахова, как фонарь не освещал сокрытых под одеждой перьев. Душный, покрытый тьмой, мир не говорил правду, а только отравлял разум смрадом иерейских трав.
- Всё ложь, - выдохнул следователь, меряя взглядом расстояние до далёкой, пропахшей вином, квартиры. При мысли о ней, поблек в памяти запах алкоголя: сладкий дух вытеснило что-то горькое, заглушающее вонь кадильных трав. Рядом коптило маслом. Птахов посмотрел на ближайший фонарь и заметил вблизи него карту: жёлтую, обрамлённую арабской вязью. На тусклой, исписанной палитурке был изображён старик со светильником. Человек протягивал его ко тьме и всматривался во мрак, будто что-то искал. Над головой старца, в тусклом обрамлении, виднелась цифра IX.
Птахов поднял карту. Хлопнул ей по рабочему столику, когда вернулся домой.
Прижал бумажку к колоде и накрыл бутылкой.
- Где она была? – спросила Марго, прячась под одеяла. Кутаясь в ткани, женщина мерила взглядом полупустой сосуд.– Я только напилась и согрелась, а ты снова напустил холод! Но, ладно, птичка, дай посмотрю Отшельника.
- Возьми сама, - Птахов приблизился к проститутке. Отвернул её от колоды и прижал к себе. Вдохнул свежий запах мытого женского тела и аромат чистых волос. Чистая, надушенная, Марго была желанней обычного: вместо липких пятен высохшего алкоголя на теле, пальцы касались её гладкой, атласной кожи. Птахов скользил по нему, обхватывая нагие плечи женщины, и тянул к себе.
Почувствовав давление, Марго вывернулась, снова закрылась одеялом.
- Н-нет. Сначала карта.
- Ты что, избегаешь ласки? Я думал… - мужчина нежно, как могу, дотронулся острым когтем лица проститутки. Провел по белой шее и прядям кудрей. В них хотелось зарыться. Снова ощутить аромат шампуня, перебивая вонь горелых рядов и прогнивших водорослей. Стереть привкус кислого, рыночного душка сладковатым привкусом губ. Укусить их, проверяя на упругость, затем сжать плотные ягодицы – и хлопнуть по ним, заглушая осевший в памяти звон иерейских цепей. – Хочешь, отшлёпаю, как цыган на рынке? Ты хотела вспомнить…
- Вспоминать глупо, Гриш. Теперь я хочу знать, - женщина спустила одеяла на пол. Резко, так что из-под мокрых тканей посыпались перья.
На заляпанной простыне показался клочок цветастого, слипшегося пуха. Его взбитые колтуны темнели по всёму ложе: длинные, приклеенные к пятнам засохшей крови и спермы, как пиявки к бледному телу. Такая же грязь покрывала ноги Марго. Теперь они искривились, вытянулись, обросли когтями вместо ногтей - как конечности Птахова.
Женщина толкнула любовника оперенной ножкой.
- Я заразилась от тебя, птичка! Теперь хочу знать, как исправить проклятье, чтобы не превратиться в Ворону прежде времени. Жутко помирать, не вспомнив пьяного детства.
- Глупая, - Птахов замер, борясь с нахлынувшим чувством омерзения. Выдохнув, он припал к женщине с новой лаской, - детство ушло из твоей головы из-за алкоголя! – мужчина поцеловал блудницу в висок, припал губами к её жаркому, бархатному ушку и прошептал: - Подумай, о нас, а не картах. Они разбросаны по городу, среди утопленников и тлеющих пожарищ. Мы же – здесь…
- Д-да, зд-десь, - проститутка строптиво отвернулась, закусила губу. Крепко, до покраснения пухлого треугольника над ней. Женская челюсть сжалась, на подбородок брызнула кровь. Из горла вышел хрип удовольствия. Отворив уста, Маргарита слизала кровавые потёки с них и еле выговорила: - Зд-десь, заражённые, вдали от грязного города, что изнывает в нечистой скверне…
- Опять твои припадки, – мужчина устало обнял блудницу. Повёл рукой по её морщинистым грудям, срывая оперение с сосков; сжал плечи и с силой повернул к себе. Но женщина выскользнула. Закатила помутнённые зрачки. Откинула голову. Дёрнулась, словно бодая густой, пропахший вином, воздух и проговорила:
- Скверной изо рта дышит Дьявол, приковавший души цепями к своим рогам. Нагие то души, пьяные, истлевшие от страсти и порока.
Когда тихое «рок-ка» смешалось с глухим стоном, Птахов прикрыл Маргарите рот. Нетерпеливо притянул женщину к себе, лёг на её тощее, изгибающееся тело. И начал спускать штаны. Их шорох заглушил звук возни. Проститутка елозила по влажным простыням, упираясь в мужские бёдра коленями; кусала Григория в плечи; шептала ему в ухо надломленным, стянутым голосом, по мере погружения и выхода органа из тугого нутра.
- Страсти порывистой, как Колесница и уничтожающей тело, как Смерть, - захрипела она, сильнее тряся головой и впиваясь ногтями в оперенную Птахову спину. Тонкие, как птичьи лапки, пальцы женщины скользнули к ягодицам Григория, вонзились ногтями в рыхлую мякоть его зада. Притянули таз ближе, заставляя орган войти полностью во влагалище.
Птахов поддался. Закрыл глаза, наслаждаясь жаром тела и тем, насколько плотно заглатывают его головку набухшие половые губки. Они чавкнули. В лицо пахнуло кисловатым соком. На глаза навалилась темнота. Раздался хлопок, будто губы увеличились и закрылись, съев Птахова целиком. Он дёрнулся, попытался прийти в себя и услышал, как шлёпают по полу босые, раздвинутые ноги блудницы. Её конечности подталкивали Григория. Заставляли входить глубже, склоняться к извивающемуся телу, отчего чётче различался сдавленный голос:
- Порока, сливающего двоих в одно целое, как возничий - лошадей в единую упряжку. Порока, меняющего человечью душу, как смертное гниение изменяет плоть…
- Замолчи, ну, - мужчина обнял взопревшее тело, потянул на себя. Так, чтобы раздвинуть интимные стенки, войти глубоко, проснуться в заветную, незащищённую щель, и выдавить из женского нутра стон, крик, вопль – что угодно, лишь бы Марго замолчала. Но с вхождением внутрь, из горла проститутки вышел хрип. Мокрый, клокочущий из-за слюней, он смешался с кашлем, и перерос в грубое:
- Кра-кр-кар!
В шлепках босых ног послышался хлопот кожаных крыльев.
Григорий открыл глаза – и увидел перед собой Ворону: куцая, грязная птица лежала на кровати, вытянув лапы. Крылья, вместо рук, были распростёрты от удовольствия, чем напоминали два больших перепончатых паруса. Но, вместо морской воды, кожу покрывали свежие брызги семени.
- Марго, твою мать!
Птахов отпрянул от твари, снова влез в штаны, накинул плащ и метнулся на улицу.
Крик Вороны преследовал долго. Бил в виски вместе с ударами колоколов петербургских храмов. Звуки пернатого кошмара и вечерних служб сливались с ночным громом, превращаясь в безумное, цельное «Кра-рак-кар!» От него хотелось скрыться во мраке переулков и мостовых, от которых распространялся отрезвляющий запах гнилого дерева и дешёвых духов.
По набережной шатались проститутки: осунувшиеся из-за голода, как тварь в квартире и такие же куцые, как иереи. Наряду с чёрной братией, блудницы питались человечьими грехами, вместе с Маргаритой высасывали из Птахова остатки разума, заставляли рвать одежду на жертвах, добираясь до желанного человечьего тела. Чтобы вкусить свежие, упругие прелести – и забыть об измятых, оперенных плодах на испачканном семенем теле.
Птахов свистнул одной женщине. Завлёк её за мост. Грубо поцеловал, не дав вымолвить слова, и поволок во тьму: медленно, не отрываясь от склизких, как черви, губ. Их следовало сжимать жадно и, пролезая языком в рот, тянуть на себя - крепче, плотнее, высасывая воздух из глотки. Так, чтобы блудница не успела вдохнуть перед криком.
- Молчи! – мужчина отпрянул от проститутки, схватил её за горло и потащил к реке.
Из воды на обоих глянуло бледное, испуганное лицо. С пеной у рта и выпученными глазами, как домашняя Ворона перед воплем. Тварь не хотела погибать, но в её безумных зрачках уже читалось желание каркнуть. Громко, зовя на помощь стаю бесклювых, хлопочущих юбками-крыльями, родственниц. На всякий случай, Птахов закрыл блуднице рот, оттащил к ступенькам - и ударил головой о камни.
Раздался хруст. В лицо брызнуло чем-то кислым, липким. Тело в руках обмякло. Но этого было мало. Голову твари хотелось размозжить до дыры в черепе, пока оттуда не потечёт мозговая жидкость. Чтобы в треске костей растворился шелест Маргаритиных перьев, а в плеске забирающей тело реки пропало влажное хрипение перед криком - который раздавался у мостовых перил.
Мужчина инстинктивно замер. Отпрянул от тела и, по привычке, коснулся швов на мостовой, чтобы нащупать плохо лежавшие камни. Нашёл один, затолкал жертве под платье. Дёрнул за его ткань – и труп потянуло в Неву.
В лицо пахнуло влагой и водорослями. В сыром воздухе почувствовался знакомый запах щей, пива и колбасы. На ступеньках показался Сенька. Помятый, грязный от дождя и грязи, он вытирал жирное лицо и испуганно косился на Птахова.
- Дядька Федот, топайте быстрее! Птицын нашёл новое тело!
- Д-да, приметил труп из окон квартиры, - сконфуженно отвернулся Григорий, вытирая кровь с лица. Смотреть пацанёнку в глаза не хотелось. Смышлёный малый, как пить дать, видел момент убийства, но растерялся и не подал виду. Не подать бы его тоже, чтобы затем, когда шельма отвернётся, схватить за горло, и также ударить о камни. Федота, конечно, нужно отвлечь. Он, глупый, не вспомнит о несчастном из-за лености и безучастности к работе. А вот барин может.
Стараясь не дрожать, Птахов обернулся к Сеньке; посмотрел в его хитрые, мятущиеся глаза и улыбнулся. Беспокойную натуру пацана можно было использовать: отпустить со службы, отправить к презираемому барину. Если пойдёт – значит, испугался и хочет ему рассказать; если нет – значит, не видел.
Подавляя дрожь в голосе, мужчина проговорил:
- Что же ты, Сенька, до сих пор не в господском доме?
- Так ведь всплыл ещё один труп! Будет свежее Мойского…
- На заводах их, что ли, пекут! – пробурчал вышедший из-за моста Федот. – Расплодилось нечисти. Нашли его впритык у твоего дома, Григорий Ефимыч. Когда малолетний шельма меня за вами поволок. Я, по своему разумению, ещё на Мойке понял, что вам охота быть одному. Подумать, разобраться с убийствами. Так он – нет, схватил за рукав и тащит….
- А что я?! – развёл руками пацанёнок. – Мне дядька Григорий платит не за часы, а за дело. Вот поймаем столичного татя, тогда и расчёт. Потому хочется много успеть до рассвета. С утреца-то, правда, нужно к барину! Но потерпи, Федот. Недолго осталось: соберу рублей, куплю у господина вольную, и отвяну от тебя.
- Скорее бы, - выдавил старик. – Надоело за тобой таскаться и вылавливать трупы из ледяной воды. Григорий Ефимыч, будете осматривать мертвячку? Свежа она, как говорит малой. Мокрая, ишшо не обсохла. Лежит под парусиной, - Федот кивнул на телегу возле моста: невзрачный, потемневший от дождя, транспорт сливался с чернотой проспекта и был заметна благодаря очертаниям бледной руки, торчащей из сваленных внутри досок.
- Нагрузили повозку, чтобы смрадом истлевшего дерева перебить вонь трупа, - довольно отчеканил Сенька, отрывая ткань с ветхих бортов. Те затрещали. За шумом гнилой древесины послышались скрип и тяжёлый хлопок, словно где-то каркнула ворона, резко закрывшая клюв.
Труп вывалился наружу.
На чёрном граните распласталась тело. Птахов склонился над ним, рассмотрел царапины на белой спине, темноватые пятна в области шеи. Затем перевернул труп - и замер, узнав синяки выше груди: такой же сморщенной, как прелести Марго, обвисшей и покрытой венками – как перепончатые крылья Вороны. Тварь походила на женщину лишь телом, но выпученные глаза и острый нос казались птичьими, как у монстра из кошмаров перед криком.
На Григория смотрел его жертва. Испустившая дух, с блеклыми, расплывшимися зрачками она напоминала сломанную, пустую внутри, куклу - словно Маргарита после близости и как нагая, жёноподобная ворона, заставляющая возвращаться в засасывающую страсть, лишь бы стереть память о собственных трупах. Отделаться от них было нельзя. Теперь нельзя: бес, вселившийся в тело, извратил и оперил плоть. Погубил душу, засосал её во грех, как зараза – во блуд. Закольцевал разум в пороке и заставил выйти в убийстве на себя.
- Сука, всплыло… – выдавил Птахов, закрывая руками лицо.
- Вот то-то и я говорю, что нужно обмозговать это дело, - поддакнул Федот. – Вы, Григорий Ефимыч, оставайтесь один, а мы с молодёжью пойдём. Я к Софье Ильинишне, а Семеон – к барину. Как что надумаете, отправьте к нам посыльного. Ну, - оборотился он к Сеньке, - топай, шельма!
- Как же, дядька? Боитесь нечисти, так и скажите. А раз идти, то я лучше сам. Не дай бог, барин прознает, что якшаюсь с полицией. Вернёт меня приказчику, тот отдаст в другой господский дом, а там уж не выкуплюсь и за гроши! Не, не, сам…
Птахов не слышал последних слов: тёмная, сгустившаяся над мостовой, мгла поела силуэты паренька и Федота. Навалилась тяжёлым туманом с Невы, придавила влажным, душным воздухом к трупу. Обступила, разрывая связь Григория со всем человеческим. Теперь он, как старик-Отшельник на карте, склонился над тенью от тусклого фонаря и смотрел в мрачную даль реки, где у Петропавловской крепости вылавливались трупы. Чёрные фигуры тюремщиков напоминали стаю голодных галчат, снующих над падалью, как иереи и шлюхи – вокруг мертвых душ.
Безысходность и мрак пеленали рассудок в саван звёздной ночи, в которую всё прояснялось и становилось явным. Впору бы признаться себе в грехе и закричать, но Птахову не хотелось терзать собственную душу воплем. Чтобы не услышать в нём хриплого «кар!» Желание покаяться давилось страхом оторваться от привычно-сладкого, облегчающего боль, порока.
Без него на сердце станет тяжело и одиноко: так же, как сироте-Марго, открывшей убийце свои страхи; доверившей тело пернатому татю; слившейся с ним речами во время блуда и разделившей грязную болезнь, чтобы помочь вырваться из хомута убийств. Словно она была с Григорием в одной, проклятой, упряжке.
Птахов закрыл уши, чтобы не слышать цоканья копыт и скрипа удалявшейся телеги. Отвернулся от неё, но слегка одёрнулся, различив во мгле пешие фигурки Сеньки и Федота. Их телега стояла на месте. Колёса же, почему-то, скрипели. Странно, но в сыром воздухе не чувствовалось смрада гнилых досок. Вместо них пахло сеном и конским потом.
Рядом, под телегой, лежала карта с цифрой VII. Римский символ топтала нарисованная пара лошадей. Позади них, держа поводья, был отпечатан возничий в доспехах.
- Колесница…
Птахов положил карту возле блестящей бутылки, когда вернулся к Марго. Вынул колоду, перекрыл изображённого воина рисунком старика с фонарем. Запах его воска смешался с вонью сена и грязных лошадей. Вскоре липкая, пропахшая маслами и вином, полутьма начала густеть. Притуплять сознание, дурманить разум, склоняя к мысли о неге, сиюминутным ласкам, позволившим забыть об одиночестве и указывающим на Птаховы убийства.
Григорий посмотрел в манящее лицо блудницы, перевёл взгляд на возничего. Тот, как пророк Илия на повозке, выглядел строго. Будто предупреждал о гибели из-за потери власти над телом. Мужчина слышал над рисунком тихие хлопки плётки, хрип кобыл и цокот копыт. Звуки воскрешали в памяти шлепки женских ног по полу, харканье несчастной от пены в глотке и стук зубов в судороге оргазма. Они складывались в знакомый, слышимый ранее, бред:
- Страсти порывистой, как колесничий, - пробормотал Птахов, - и уничтожающей тело, как смерть. Марго, ты… – мужчина нервно улыбнулся, обнял женщину, подойдя к ней, - ты была права! Мы должны искать не Ворона, а его проклятые карты, что спрятались в людях и обстоятельствах.
- Нет, птичка, - подавшись ближе, блудница сжала шею Григория и впилась в неё зубами. Как вдова, кусающая самца перед соитием. Ноги женщины раздвинулись, обхватили любовнику таз. Притянули ближе, к горячему, взопревшему, животу. Так, чтобы Григорий ощутил чреслами жар половых губ. Женская промежность по-прежнему была готова сжать всё, что в неё попадёт. Заглотить, пропуская вглубь, чтобы боль от вхождения пронзила тело.
- Марго, - Птахов мягко оттолкнул блудницу, потянувшись за колодой, - забудь о прошлом. Ты хотела знать… - он не договорил. Проститутка впилась губами в его рот, проскользнула внутрь языком и жадно, словно желая выкачать воздух, принялась обсасывать уста. Шлюха полировала стенки ротовой полости, касалась перепонки над нижним рядом зубов, и высасывала слюну, будто пила из мужчины-жертвы влагу.
Григорий слышал, как чавкает по простыне женская, наполненная соками, промежность. Чувствовал, как елозят по его бёдрам липкие, мясистые ноги. Как мнётся его щуплое, птичьеподобное тело в цепких руках. Женщина сжимала Григория, словно паучиха, обхватывающая конечностями самца. Птахов ощущал за плечами хваткие, испачканные слюной, руки; терпел, когда они сдирали оперение с хребта и лопаток.
Проститутка причиняла боль, желая получить её в ответ. На горячем, раскрасневшемся лице с закатившимися зрачками, расплывалась улыбка. Кривая, судорожная, оголяющая испачканные пеной и кровью Птахова зубы. Они стучали всякий раз, когда Марго прижималась к мужчине и тёрлась промежностью о его живот.
- Ещё, дай мне конч… там, во тьме рядов, звенит чем-то знакомым. Пахнет вином, лошадями и смальцем. Как на Мойских прилавках. Войди, ну! Плевать на твои перья на нашу болезнь. Хочу знать! Знать, как оказалась сиротой… - слова Марго превратились в хрип. Несчастная крепче прижалась к любовнику, издав тяжёлый, отрывистый стон.
В лицо Григория пахнуло алкоголем. Мужчина брезгливо отвернулся, слыша, как с урчаньем в глотке женщины, в его голове рождаются знакомые слова: «Скверной дышит Дьявол, приковавший души… нагие, истлевшие от страсти и похоти…»
Маргарита простонала громче. Согнулась пополам, отрывая с мужчины куски оперенной, влажной от Невской влаги, кожи. В запахе вина и мокрых наволочек почувствовалась гарь. Будто пропитанные алкоголем перья подожгли. Запах отличался от чада фонаря, которым пропиталась карта со стариком: едкий, солодящий душок отдавал благовониями и воском.
- Ты чувствуешь? – поморщился Птахов, взглянув на Марго. Но тут же осёкся, когда перед глазами мелькнул лик Дьявола: смуглый, курчавый, как цыган, тот был изображён на карте, прилипшей к вспотевшему лбу проститутки. Чёрта окружал ряд нарисованных свечей, кадил и факелов. Сред них бледнели два нагих тела: мужчина и женщина, прикованные цепями к рогам беса, сливались в поцелуе и тускнели в струйках нарисованного дыма. - В тебе, значит, Дьявол, - прошептал мужчина, уставившись в пьяные глаза Маргариты.
Но та не ответила. Продолжая хрипеть, блудница крепче жалась к Птахову и, снедаемая жаждой боли, драла с него перья. Мужчина слышал, как лопается их густой, влажный покров. Как ногти блудницы пронзают мышцы, наполняя все тело жаром. В этом было нечто приятное, растворяющее сознание и накопившуюся в нём боль; раздирающее разум на мелкие кусочки, дающее через страсть освободиться от бесовской, прилипшей к душе, болезни.
- Порока, меняющего человечью душу, как смертное гниение изменяет плоть… - выдавил Птахов в горячем, парализующем тело, бреду. Сопротивляться ему не было сил, и просто не хотелось. Остатков не разложившегося в страсти разума хватало, чтобы ощутить прелесть блудливой горячки. Насладиться пороком. Расслабиться, оторвавшись от грязного, пропахшего алкоголем и сеном, мира. Забыть мерзкий звон иерейских цепей. И простить чёрных сук, застрявших, как Птахов, на границе между пеклом и миром.
Григорий желал им раскрыться, чувствуя, как семя подступает к чреслам. Чтобы выплеснуть грех убийств, признав сладкую зависимость от блуда. И, если нужно, уйти в монастырь, дабы жать там схимником, среди кладбищенских Ворон. Одной ногой в пекле от растлевающего блуда, другой – в Царстве Божьем благодаря избавлению. Как душа в свежей могиле между живыми и мертвыми. Лишь бы не с бесами, не всплывающими у дома жертвами.
Птахов закрыл глаза и откинулся на подушку, чувствуя, как ногти Марго плотнее впиваются в тело. Под взопревшей шеей елозила скользкая наволочка, слышался треск влажной ткани и частый скрежет зубов. Женщина будто хотела укусить жертву. Тянула её ближе, пытаясь отгрызть кусок чистого, не оперенного, тела. Не открывая глаз, Птахов слышал, как клацает челюсть над его шеей. Чувствовал, как, желая его гибели, царапают двумя руками кожу на лопатках, а другими давят на грудь.
При мысли, что у блудницы четыре руки, Птахов дёрнулся. Открыл глаза, и увидел Марго на углу кровати: потную, прикрытую желтеющим одеялом. Бледное, искажённое гримасой ужаса, лицо смотрело на плечи Григория. Из-под них, отталкивая ворох тканей, вырывались два кожаных, испачканных кровью, крыла. Такие же чёрные и тугие, как у выловленного Птаховым трупа. Только перепонки просматривались плохо, из-за навалившейся на кожу тени: длинной и кривой.
Григорий инстинктивно коснулся носа. Пальцы нащупали горбатую кость: твёрдую и жёсткую, как вороний клюв. Раскрыв рот от удивления, Птахов почувствовал, как шевелится нижняя часть носа. Его хотелось закрыть, отодрать – как блудница минутой назад сдирала кожу, и крикнуть, чтобы проснуться. Но из глотки вышло утробное:
- Кра-кра-кар! - Птахов почувствовал, как вместе с голосом, из груди выходит что-то острое, режущее горло. И выхаркнул на простынь клочок твёрдой бумаги. На нём была отпечатана высокая фигура в балахоне. Из-под нарисованной ткани выглядывала костлявая рука с тонким, как месяц, серпом. Поверх рисунка блестела цифра XIII – в виде короны. Признав в рисунке Сметь, Григорий в бешенстве ударил когтями по карте, порвал и вышвырнул в окно с остальной колодой. К Неве, где та была найдена, и к логову, из которого, скрипя телегой, вылезал завладевший телом бес.
- Кра-к-кар! Прк-кар! Пр-клятие твоё! Забирай! – закашлялся Птахов, беспомощно свалившись на пол возле подоконника. Лихорадочно обхватил голову руками, и почувствовал на волосах мягкие пальцы.
Склонившись к тусклому свету из оконной рамы, мужчина увидел ровные, покрытые человечьей кожей, ладони. Так же аккуратно выглядели предплечья, с которых приходилось вычищать паразитов. Голой, без единого пёрышка, была окровавленная грудь. Покрывавшие её алые пятна тянулись до живота и расцарапанных Маргаритой бедер.
Лишь сейчас, узнав своё прежнее тело, Григорий вспомнил слова безумной блудницы:
- Освободи возничего! Тогда душевно умерший воскреснет, и плоть его очистится от блуда и греховной скверны. Тело обновится в жизни и крепости, а опустошённый сосуд очистится от засевшего в нём грязного духа!
Мертвая вода
Старая, гнилая тряпка липла к рукам, выпрыскивая из себя последние капли. Игнатич выжимал ткань изо всех сил, чтобы в ней не оставалось влаги. Полы парадной могло снова залить. Вытирать их мокрыми ошмётками было мерзкой работой даже после сотен вёдер, вынесенных в канализацию двора-колодца. Но за другой труд порцию хлеба не давали: лучшие талоны распределили молодёжи, заколачивавшей памятники в садах Каменного острова.
Игнатич прислушался к стуку молотков на соседней улице. Звуки отчётливо доносились сквозь дыры в стене, распространяясь эхом по району. Город просыпался от летаргического сна после бомбёжки. Вскипал очагами рабочих групп и снующих по закоулкам каннибалов. Этих притягивали местные колодцы, где всегда можно было выловить нескольких сорванцов, отправившихся грабить продовольственные склады.
Старик помнил одного выловленного. Чернявый, с тусклым от сажи лицом и в расхристанном пальтишке, малец прошмыгнул из-под арки во дворе. Прямо под окном Игнатича, когда тот сцеживал воду в вёдра. В одну минуту из арочной щели мелькнула рука сорванца с хлебом в испачканной газетке, у ржавых сливов что-то прозвенело, раздался крик – и всё притихло. Игнатич не вышел посмотреть. Ни сразу, ни после, почуяв старым, закалённым блокадой носом металлический запах крови. Выходить было опасно.
Но голод превозмогал. И Игнатич, бросив тряпку, взял ведро да потопал во двор. Последние литры воды хлынули под ржавую решётку. Куда стекает жидкость, старик не знал. Местный инженер из соседней парадной неделю назад нашёптывал, что немцы бьют по коммуникациям; особенно, по канализационным узлам, уничтожая жизнь в городе. На другой день, словно в наказание за раскрытый секрет, его череп пронзило осколком. Трубы действительно прорвало, но слив остался невредим. Пути осады неисповедимы.
- До исповеди нужно дожить, - прохрипел Игнатич, сплюнув на ржавую решётку.
Старика радовало лишь одно. Вода при свете тусклого фонаря казалась не такой мутно-зелёной, какой была недавно. Болотистые реки часто наполняли парадную, напоминая крашенные волосы соседки, Ниночки Юдиной. Модница, натиравшая косы хной, следила за собой даже во время голода. Зелёная копна её волос контрастировала с водянистой, тускло-жёлтой кожей, делая девушку похожей на переспелый, лежалый ананас. Такое же лежалое, затёкшее кровавыми пятнами, тело Ниночки вчера вывозили на телеге через смежные дворы - к арке мертвых, как её называли местные.
- У, Аидовы врата! Скорее б и на вас упала бомба. Глядишь, не забирали бы души неповинных детей, - старик пригрозил двум каменным фигурам у кирпичной стены. Их облупленные от времени лица смотрели в заколоченное досками окно, где раньше жила Ниночка. Когда мертвое тело провозили под аркой, камень на лицах грифонов посыпался - и твари словно улыбнулись при девичьей смерти, как два хищных сфинкса, пропускающих душу в мёртвое царство.
Со стороны городского царства промелькнул свет, из-за щели в досках пахнуло смрадом жареного мяса и нашатыря. Видать, местная иудейка Клара готовит человечину, купленную на базаре у китайцев. Понимает, бедняжка, что творит, потому с помощью нашатыря и держит себя в сознании. Нельзя ей покидать границы блокадного, промозглого от влаги и холода, мира. Потому как, кроме матери, никто не сможет прокормить ораву детей.
Игнатич чувствовал их взгляды даже сейчас, из-за блеклых, заколоченных окон. Бывало, днём различал из-за досок красные от усталости и мутные от безумия глаза. Так истерически-хищно, разинув рты, смотрят птенцы коршунов, пока мать не принесёт кусок падали.
- Что смотрите, Иудово семя, скоро и вас вынесут вперёд ногами, - пробормотал Игнатич, волоча вёдра к парадной. Ловить на себе взгляды будущих покойников старик не любил. Трупной мерзости хватало даже в пределах дома, а не только внутри двора. Его мрак терпелся лишь в угоду жены Софочки, которая поцеловала Игнатича впервые среди здешних обшарпанных стен - под окнами их будущей квартиры, выходящей, как говорила супруга, в «колодец венчанных душ».
Который превратился в грязное чистилище.
С грязью в нём нужно было покончить. Вычерпать всё болото, собравшееся в подвале. Тогда хоть несколько дней не придётся ловить на себе взгляды здешних мертвецов.
Вернувшись в парадную, Игнатич отворил ржавую дверь. На глаза навернулась тьма. Из-за труб пахнуло сыростью, послышался запах мокрых, плесневелых кирпичей. Душный, забивающий ноздри, он казался таким же липким, как и вода, что собиралась на полу. Прислушавшись к хлюпанью, старик брезгливо поворошил ногами. Гнилая жидкость пошла волнами, лизнув носки обуви: её было меньше, чем ожидалось. Значит, можно было вычерпать за раз, пробраться с фонарем к дыре и забить её досками. Нелегко, но за результат могли дать лишние граммы хлеба.
Старик принес все имеющиеся емкости и начал вычерпывать воду. С первым же погружением ведра она оказалась густой, как желе. Надавив с силой на донышко, Игнатич зачерпнул жидкость и вылил к канализационной решётке. Раздался всплеск, на ржавой металлической раме показались капли чего-то густого и зелёного. Из следующей пары ведёр потекла тягучая, покрытая рыжими волосами, смола. Как будто в сточной канаве разлагался труп.
- Тьфу, фашисты! - Игнатич прикрыл нос, и продолжил черпать. До тех пор, пока тяжёлые, налившиеся сталью руки, не начали давать слабину.
Работу пришлось закончить без фонаря, наспех прикрыв отыскавшуюся дыру мешками с песком. Заколачивать её полностью Игнатич не хотел, чтобы показать городским ремонтным группам размер проблемы. Это стоило сделать при них же, чтобы немедленно получить вторую пайку хлеба. К тому же, это позволяло сберечь силы.
Устало улыбнувшись, старик вытер мокрые руки, поднялся в квартиру.
Сбросил калоши на изъеденный молью коврик, и пробурчал:
- Софочка, я закончил. Иду за талоном, сегодня порцию должны выдать больше. Надеюсь, завтра тоже…
Голос старика заглушил протяжный, шебуршащий шум. В одной из комнат клацнуло, и в коридор донёсся шорох граммофонной пластинки. Игнатич раздражённо шагнул в прихожую, поправил соскользнувшую иглу на музыкальном аппарате. Снял пластинку и метнул её на диван. Там лежала престарелая, укрытая одеялом, супруга. Бледная, увешанная доставшимися от матери, ядовито-красными бусами, она напоминала спящую куклу. Из-под рыжих, закрученных в бигуди волос, проглядывались гниющие волдыри.
- Софа, я понимаю, что больно, - Игнатич приблизился к жене, сжав её тощую руку, - но ты опять заглушаешь боль проклятым Шаляпиным. Так нельзя, Кларкины спиногрызы услышат граммофон, украдут и продадут ради куска мяса. Потом увидишь его на рынке у какого-то китайца-комиссара.
Но супруга не ответила. Даже не забрала тощей руки в обиду на слова, которые всегда её кололи. Ледяные пальцы безмятежно лежали на ладони старика, вцепившись в кусок оторванной бусины - такой же пустой и блеклой, как зрачки между бесцветных ресниц. Игнатичу был знаком этот взгляд: тусклый, заволоченный, похожий на взор трупа из похоронной телеги.
- Софа, т-ты ведь ж-жива? - забормотал старик, отшатнувшись от супруги.
Наскоро, как мог, он вышел в парадную, вдохнуть ледяного, пропитанного сыростью воздуха. Мерзкий смрад отрезвлял, проникал испарениями в мозг, внушая тревожные мысли. Нужно было подняться к соседям-иудеям, попросить их помощи. Мать христопродавцев по молодости откачивала Софу, пока не сошла с ума из-за голода. Может быть, кто-то из кучерявого Кларкиного помёта унаследовал её мастерство.
Отыскав ветхую, посиневшую от грибка дверь, старик прошёл в квартиру. Свернул на запах жареного мяса, остановился напротив тёмной, узкой кухоньки с заколоченными окнами. И замер: в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь оконные доски, виднелось четыре лежавших тела. Бледные, с осунувшимися лицами и бесцветными глазами, они напоминали кукол – как Софа. Только со следами смерти на впалых щеках.
- Человечиной траванулись… - брезгливо сплюнув, старик попятился из квартиры домой. При первом шаге в коридор, раздался треск. В прихожей запахло мокрыми тряпками и чем-то металлическим. Взгляд остановился на разлагающемся коврике, из-под которого растекалась алая лужа. Мутные потёки сбегали к комнате с граммофоном, пол которой покрывала рыжая, как ржавчина, вода.
При её виде, в старческой голове всплыл образ густых, зелёных потёков. После которых так же, как сегодня, на железной раме остались клочки волос. Тоже зелёных, как две капли схожих с крашеными кудрями Ниночки. Игнатич встревожено перевёл взгляд на супругу. В её руке, с бусиной, завёрнутых в клочок рыжих волос, лежала записка: сорокалетняя бумажка, которую Софа хранила после свадьбы. На ней чернели строчки: «Колодец венчанных душ».
- Исчерпал и иссушил… - пробормотал Игнатич, насилу глотая подступающий к горлу ком. Хотелось снова вдохнуть. В этот раз, полной грудью, оказавшись на улице, где текли рыжие, как Софины кудри, ручьи.
Конец ознаком. фрагмента
Восковая дама
Кислое вино сводило челюсть, вязало язык. Из-за мерзкого привкуса к горлу подступал желудочный сок. Но Голицын крепко сжимал губы и старался не глотать: он видел, как похожая жидкость блестела на подбородке графини Чернышёвой, чьё бледное лицо было испачкано княжеским напитком. С алыми разводами на устах графиня напоминала опившуюся кровью упыриху. Становиться ей подобным не хотелось.
Голицын слышал от гусарского капитана, что человечья кровь по вкусу похожа на испорченное вино. Такая же густая, вязкая, с кислыми нотами брожения. До жути мерзкая у стариков, из-за своего металлического смрада. Гусарский офицер хорошо помнил её запах: когда останавливаешься в безлюдных молдавских горах, где из людей - лишь трупы убитых турок, ничем, кроме крови, питаться не приходится; не человечиной же.
- Не мясом же нам баловать себя, господа! Подайте ещё вина! - графиня чокнулась с князем бокалами. Даме вторили пришедшие гости, и бальную комнату огласил резкий звон. Зазвучали тосты.
Голицына передёрнуло: громкие шумы напоминали лязг боевых сабель, а речь гостей казалась прерывистыми криками полковых командиров. При мысли о них, голову всегда наполняло гудение, рождающее пухнущую боль в висках. Шумы баталии терзали рассудок; воскрешали в памяти гремучий, осточертевший до тошноты треск пальбы карабинов, заставляли вспоминать едкий пороховой дым, оседающий в горле.
Поручик брезгливо сглотнул, чувствуя, как по нутру растекается горячее, кислое вино. Вслед за ним брать в рот ничего не хотелось, особенно главного блюда - жилистого, фаршированного по-французски мяса для парижских гостей.
"А ведь мясо упыри не любят!" - подумал Голицын, недоверчиво косясь на лица присутствующих. Изжелта-бледные, осунувшиеся, отливающие матовым, при бликах свечей, физиономии напоминали отлитые маски.
В комнатном освещении, как заверял капитан, упыри кажутся вылепленными из воска. Поэтому в тусклом свете пламени кровопийцу невозможно отличить от человека. Только молодая луна своим свечением раскрывает природу вурдалака. При месяце его кожа выглядит синей, бледно-тонкой, так что на руках, лице и шее просвечивают жилки.
Жилками чернело лицо капитана, когда он, опившийся кровью, вернулся из очередной молдавской деревни на бивак. И попросил себя пробить осиновым колом. Видать, не растерял тогда человечьей сути...
- Однако, не растеряли вы своей удали, ваше превосходительство! - графиня кокетливо захохотала, прижимаясь к пожилому, тощему генералу. Он обнимал Чернышёву, нашёптывая ей что-то на ухо. Движения морщинистых губ складывались в слова, похожие на молдавскую речь. Заморыш говорил бегло, словно только прибыл с карпатского фронта. Наверное, поэтому он выглядел уставшим и бледным - до мертвой желтизны.
Несмотря на тусклый вид, генерал возбуждал интерес местных дам. Каждая съедала его хищным взглядом, пряча лицо за шляпкой, лорнетом, шалью. Некоторые без меры душились, желая, кроме внешности, пленить гостя запахом. Впрочем, Голицын чувствовал в женском кокетстве фальш, отдающую привычной, расчётливой игрой.
От умирающего капитана поручик слышал, что упыри часто собираются на балах. И, наслаждаясь избавлением от канувших в лету опричников, третий век наслаждаются свободой. По слухам, многие из кровососущих самок вместо духОв до сих пор используют едкий ладан, которым их травили псы мёртвого царя. Так, в насмешку над умершим фанатиком: ведь клыкастые брезгуют крестами, а не ложными церковными запахами.
Голицын поморщился, вспоминая смрад гадкой крови, что брызнула из пробитого сердца капитана. Липкая, отдающая прогорклым орехом, юшка сильно отличалась от человечьей; по крайней мере, её иначе описывал умирающий офицер.
- Испейте, сударыня! - генерал наклонился к одной из женщин, предлагая бокал, до краёв наполненный вином.
- Благодарю, мсье! Лучше угостите нашего гостя, - дама смущённо прикрылась шалью, ловя на себе строгий взгляд графини. Но Чернышёва брезгливо хмыкнула, отвернувшись от моложавой соперницы. Внимание дворянки привлёк вышедший из толпы гусар. Обтянутый парадным мундиром, высокий, бледный, с желтыми пятнами на впалых щеках, он казался еле живым. На узкой груди, переливаясь жёлто-черной лентой, блестел георгиевский орден, под которым темнело пятно. Железо прятало рану, багровую от высохшей крови.
Голицын осторожно шагнул к гостю, ощущая лёгкую дрожь в ногах. Внешность кавалериста была знакомой, вплоть до пятна на мундире: такая же клякса испачкала походной гусарский доломан, когда поручик пронзил сердце друга. Даже умирая, капитан не был таким бледным, как сейчас. Схожий с мертвецом, он будто бы воскрес. Или просто выжил...
Голицын застыл, как вкопанный, когда поймал на себе его взгляд. Желтолицый ухмылялся, расплываясь в слащавой улыбке, и кивал поручику на бокал. Словно желал выпить за здоровье. Но в бесцветных глазах товарища не было улыбки. Остекленевшие, узкие зрачки косились в одну точку, как происходило на биваках, во время алкогольных поминок по мёртвым товарищам.
При этой мысли по спине Голицына скользнуло холодком.
Поручик напряжённо сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Хмель стремился наружу, выпитая жидкость превращалась в пот, текла по лопаткам и хребту липким, парализующим спину струями. Тело начинало неметь. Пьяный, захмелевший рассудок хотелось взбудоражить чем-то резким, приводящим в чувство.
Язык Голицына инстинктивно скользнул по сухим губам, желая ощутить густую, сладкую влагу. Кислое вино сейчас бы продрало горло, заставило поморщиться, содрогнуться – и привело бы в чувство.
Голицын жадно покосился на бокал с вином. Теперь поручик чувствовал его аромат: душистый, пряный, напоминающий орех, мускус и железо, запах дурманил; отрезвлял, заставляя слышать собственные мысли. В них шевельнулась пьяная догадка о том, что упыри зовут на бал лишь тех, в ком видят своего.
Поручик в страхе покосился на дворян, перевёл взгляд к желтолицему гусару. Голицын помнил его кровь: вязкую, одновременно сладкую и кислую, как графское вино - то, что течёт в человечьих жилах; его Голицын причастился, когда брызнула струя из пробитого сердца, благодаря людскому вину поручик почувствовал жажду, и потому, по зову инстинкта, пришёл на бал – где накормят.
- Нужно проверить! – шлёпнув себя по лбу, Голицын направился прочь из комнаты. Ближе ко двору, который освещала полная луна.
За спиной поручика раздались громкие смешки, возгласы и крики. Вурдалаки аплодировали, словно были в восторге от выходки гостя.
Поручик закрыл уши. Вышел из дворца и остановился возле Невского канала. Чёрный, мутный, покрытый лунной рябью, он дышал густым паром на набережную из камня. На гранитных плитах проступала роса - столь же бесцветная, как на сером небе. Петербургскую ночь душила жара, пришедшая с болот. Посреди душного из-за влаги проспекта мысли путались сильнее, чем в пропахшем мускусом и алкоголем зале.
Голицын тяжело вдохнул. Прокашлялся, желая ощутить хоть немного воздуха. Тяжёлый, влажный, он должен был вызывать хоть немного неприятный привкус. Но в ротовую полость просочилось что-то сладкое, похожее на засахаренный мёд. Та же гадость появилась на губах. Они слиплись, покрывшись чем-то вязким и густым. Язык инстинктивно скользнул по уголкам рта.
Вокруг них почувствовалось горячее, тягучее месиво. Голицын брезгливо вытерся, осмотрел руку. Хлынувшей из носа крови на пальцах не было. В ладони лежал рыжий кусок оторвавшейся щеки. Кожа под ним отливала бледным, блестела потом и теряла форму. Словно расплывалась на жаре.
Поручик в недоумении зажмурился, снова открыл глаза. Бросил взгляд на чёрную Неву. Из отражения смотрело осунувшееся, бледное лицо. Щёки его повисли, веки расползлись, словно растаяли из-за духоты.
Голицын беспомощно ощупал облезающие щёки, повернулся к входу во дворец. На его монолитной, дубовой двери висела таблица: «Бал Екатерининской эпохи: готическая выставка восковых фигур».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге