Чёрный

Записки демона

Всё с самого начала пошло не так. Меня призвали. Не заклинаниями над пентаграммой и не договором о продаже души при свечах. Этот болван, тогда ещё совершенно незнакомый мне худощавый офисный клерк, купил на барахолке старую кофемолку. Частица моей сущности застряла в её механизме меж жерновами несколько десятков лет назад. Не спрашивайте, как это произошло. В общем, он принёс её домой и, пытаясь починить, поранил палец. Кровь попала на ржавый металл и — вуаля, вместо ароматного кофе в его доме появился я.

Ах да, меня зовут Ратос, и я — демон. Порождение хаоса. Гений малых пакостей. В мои задачи всегда входило сеять раздор и подначивать людей в их слабостях. Одним словом, делать так, чтобы недолгий человечий век становился более мерзким и бессмысленным. По крайней мере, так было раньше.

Теперь же я живу в ванной комнате. Здесь мне понравилось больше всего. Купаюсь в кипятке, смотрю на своё отражение в идеально чистом зеркале и каждое утро с нетерпением жду пробуждение Маркуса. У меня для него новое сообщение, которое я уже нацарапал кровью на зеркале. К сожалению, иного метода общения между нами пока не получается.

* * *

Помню первое, что я сделал, появившись в его квартире в виде тёмного шипящего клубка недовольства — попытался с ним заговорить. Но что бы я ни делал, Маркус не видел и не слышал меня. Тогда, в гневе, я прокусил себе палец и вывел когтем на единственном в его доме зеркале в ванной: «Сгниёшь в одиночестве!»

И знаете что? Этот засранец даже не удивился. Он посмотрел на надпись и сказал в пустоту: «Спасибо, я и так это знаю». И полез под раковину за тряпкой.

Вот так моё жуткое и разъедающее душу проклятие было воспринято им как досадная бытовая мелочь. Я был в недоумении. Да что уж там, это был мой демонический провал. Но это парень однозначно удивил меня, и я остался, с удовольствием приняв его вызов.

Мои цели по-прежнему были самые демонические, я просто сменил тактику. Поверьте, я пробовал действовать классическими методами — выявлять его слабые места и давить на них болью, страхами и пороками. Но этот человек был настолько погружён в свою рутину, что попросту не замечал моих потуг на общем фоне депрессии.

И всё же я нашёл в нём кое-что. Маркус был чрезвычайно рассеянным, неуверенным в себе и замкнутым в круге «диван-работа-дом-диван». И я придумал гениальное — помогать. Я стал писать ему записки.

Каждое утро на зеркале я оставлял послание. «Эй, купи хлеба!» Чудак улыбался, но хлеб покупал. «Ты сегодня чертовски привлекателен!» И вот Маркус дольше обычного любуется собой и делает новую причёску. «Твоя презентация была огонь. И если начальник не оценил её, то он просто осёл». После этой фразы он впервые за полгода провёл вечер в приподнятом настроении и даже что-то насвистывал себе под нос.

Я, наконец, понял: он был очень человечным. Его потребности оказались до безобразия просты: порядок в жизненном укладе и немного поддержки со стороны. И я стал их удовлетворять. Зачем? Чтобы сделать его зависимым. Он привыкнет к заботе и вниманию, а потом я отберу у него это. Я буду действовать медленно и изощрённо. Со мной он станет счастливым, а когда я исчезну — вот где наступит настоящая боль. Гениально, не правда ли?

* * *

Теперь наши отношения – это некий симбиоз. Да, он по-прежнему ругается, когда я увлекаюсь и часто пишу ему. «Ратос, я только что вымыл зеркало!» — ворчит он, заходя в ванную. А я в ответ: «Зато смотри, какой ты активный на эмоциональном подъёме!»

Он злится, но я-то вижу, как он сдерживается, что б не улыбаться. Он рад и благодарен? Наверняка. Маркус не говорит это вслух, а я и не спрашиваю. Иногда он рисует мне ответные смешные рожицы на запотевшем зеркале. Без комментариев. Но мне приятно.

Главное, что он уже не ждёт от меня зла или какого-то подвоха. Теперь я его личный, слегка взбалмошный, секретарь-мотиватор.

Я думал, что знаю всё о человеческих пороках. Но недавно Маркус вновь удивил меня. Я никогда не думал, что человек может быть неистовым перфекционистом в мелочах при полном хаосе вокруг.

Этот чудак может три часа выводить идеальные закорючки в отчёте, который никто даже не прочитает. При этом в раковине на кухне будет гора посуды, а под диваном свалка грязных носков.

Он способен час мастерить на голове идеальную причёску из своих кудрей и совершенно забыть за день поесть. И этот диссонанс в идеализации одного фрагмента на фоне развала общей картины показался мне совершенством. Это было настоящим мастерством.

Однажды вечером, наблюдая, как он в сотый раз перерисовывает один слайд для презентации, я просто не выдержал. Я проявился у него за спиной и написал прямо на мониторе перед его носом: «Это и так идеально. Хватит!»

Он обернулся: «Ратос, ты ничего не смыслишь в инфографике».

И тогда я напряг все свои накопленные от эмоций Маркуса силы и произнёс вслух впервые за всё это время. Мой голос скрипел, словно несмазанные петли старой двери. «Нет, не понимаю. Но я понимаю в бессмысленной трате времени. Это моё ремесло. Но ты умудрился возвести это в невероятную степень. Научи. Научи меня этой изощрённой одержимости!»

Серые глаза Маркуса заметно округлились, но не от страха. В них читалось истинное профессиональное любопытство. «Ты хочешь, чтобы я научил демона перфекционизму?»

«Да, – проскрипел я. – Научи меня этой алхимии. Как ты превращаешь простое действие в бесконечный, самопожирающий ритуал».

И он рассмеялся. Искренним глубинным смехом, которого я никогда от него не слышал. С того вечера многое изменилось.

Содружество ли у нас? Я бы скорее назвал это сделкой. Я помогаю ему в решении бытовых вопросов, напоминаю о важном и лью ему в уши сладкий яд комплиментов. Он же, в свою очередь, учит меня самой сложной и прекрасной форме порока — безупречности, доведённой до безумия. Мы обмениваемся знаниями.

Но когда-нибудь, когда Маркус окончательно поверит, что его жизнь качественно изменилась, что всё, наконец, наладилось, и он больше не нуждается в помощниках, вот тогда я и нанесу свой сокрушительный удар.

Я исчезну.

Оставлю его наедине с идеальной, но абсолютно пустой без меня жизнью.

Мне кажется, это самая демоническая издёвка из всех возможных. Это обязательно сломает его. Ну не могу же я оставить цельным такого замечательного в своём упрямстве человека.

А пока мне нужно написать ему очередное утреннее сообщение. Сегодня у Маркуса важное собеседование. Я прикладываю окровавленный когтистый палец к холодной поверхности и вывожу очень важные для него слова:

«Ты обязательно справишься! А если нет, я закошмарю того типа до смерти.

P.S. Купи ватные палочки. Ратос».

Чёрная чайка

Вся жизнь её последних лет свелась к этому мысу. Клочку земли, обрывающемуся в никуда. Именно здесь он когда-то дал ей клятву.

— Я вернусь, милая моя Лира, — сказал Кайл, касаясь тёплыми ладонями её замёрзших щёк. — Моя судьба — море, но ты — моя вечная пристань. Жди меня здесь. И даже если звёзды погаснут, я найду дорогу домой.

Он улыбался, а солнце било ему в спину, очерчивая светящимся ореолом статный силуэт. Как она могла знать, что их разлука затянется так надолго.

Каждую неделю она ждала с надеждой, каждый месяц — с тоской, а годы — с безысходным отчаянием. «Глупая. Всё ещё надеется… — шептались за её спиной жители портовой деревеньки в бухте за скалами. — Зачем молодость губит? Неужели других нет?» Из труб домов разносился тёплый запах хлеба и хвои, а на мысу всегда гулял ветер, солёный, словно слёзы, и холодный, как могильная земля.

* * *

Когда Кайл ушёл в море, Лире было двадцать. Сколько исполнилось сейчас — она и не считала. Время сбилось, словно компас в бурю. Дни были однообразны, как прибой: утром — работа в таверне, вечером — путь на мыс.

Здесь она разговаривала с ним и с морем. Сначала простыми словами, потом молитвами: «Сохрани его и верни». Затем — тихими мольбами: «Хоть весточку пришли, хоть намёк». Позже — криками безумия: «Верни! Заплачу любую цену!»

В ясные ночи она пела — старую балладу «Чёрная чайка», сочинённую в честь его корабля. Её тонкий, чистый голос тонул в рокоте волн, а море глотало песню, как обломки кораблей.

* * *

В ту ночь небо было особенно тёмным. Густые как дёготь тучи нависали так низко, что рвались ливнем о верхушки скал. Луна, как прожектор старого маяка, бросала на воду бледные дорожки, выхватывая из тьмы гребни взъерошенных волн. Море бесновалось, пенясь и рыдая сдавленным стоном.

Лира, как всегда, была на своём посту. Её платье, когда-то цвета летнего неба, выцвело до серости прибрежных камней. Плащ истрепался до дыр. Она стояла, словно вросшая в утёс. Её бледное лицо было обращено к горизонту, глаза, давно сожжённые надеждой, выражали только пустоту.

И вдруг меж волн показалась тень.

Из морской пены и мрака проступали очертания корабля. Без парусов. С почерневшими, скривлёнными мачтами, похожими на скелеты чудовищных рыб. Его остов чернел, словно дыра в ткани реальности. Туман и пена цеплялись за обшивку, не давая ему подняться из глубин. Над палубой кружили чёрные птицы, словно клочья разорванной мглы. Их крики заглушались рёвом шторма, но Лира слышала их буквально кожей.

Это была «Чёрная чайка». Она мало походила на корабль, ушедший когда-то в море, но Лира узнала её стоном сердца.

Ужас и ликующий восторг сковал её душу. Море услышало! Оно возвращало ей любимого.

* * *

Корабль медленно скользил к подножию скал. Волны почтенно расступались перед ним. И тут Лира увидела фигуру на носовой части судна. Одинокий статный силуэт в мокром, пропитанном дождём и солью камзоле, держался за обломок штурвала. Человек смотрел в пустоту, но она знала — это он.

— Кайл… — шепнула она, и ветер унёс имя в туман.

И в этот миг луна осветила его лик. С кормы приближающегося корабля на неё смотрело бледное, лишённое какой-либо жизни лицо. Лицо Кайла, застывшее в забвении с выражением вечной, бездонной тоски. Тоски пленника, заточённого между мирами.

И Лира поняла цену своих молитв. Море вернуло ей его — вернуло таким, каким он стал. Её вера оказалась столь сильна, что разорвала завесу между явью и навью, но не изменила судьбы.

Корабль замер у скал. От него тянуло запахом тины и гниющего дерева. Запахом времени, которое навсегда остановилось. Их взгляды встретились. И немой вопрос застыл между ними.

Внизу, в деревне, горели огни. Там текла простая, понятная жизнь: пекли хлеб, пили вино, смеялись дети. Там не знали, что значит ждать вечность. Там всегда могли обнять, утешить и также легко забыть.

Лира смотрела на тень того, ради кого прожила полжизни в ожидании. Она едва узнавала искажённые черты, но ясно видела его боль и одиночество.

Она не запела, не взмолилась. Лира просто сделала шаг вперёд. Её исхудавшая рука с тонкими пальцами потянулась к Кайлу.

Ветер стих. Буря замерла, будто мир на миг затаил дыхание, ожидая её выбора, что был важнее самой жизни и смерти.

Лира улыбнулась. И в этой улыбке была не радость встречи, а освобождение. Она ждала так долго, что сама стала этим мысом — живым маяком вечной надежды. И отступать не было смысла.

Она сделала ещё шаг — камни осыпались под её ногами. Но Кайл был уже рядом. Его холодная рука подхватила Лиру и повела на палубу «Чёрной чайки».

Буря обрушилась с новой силой. Корабль-призрак медленно отходил от скал, растворяясь в тумане. А за ним тянулся шлейф чёрных птиц тёмной вуалью уходящего мрака.

На мысу никого не осталось. Лишь ветер выл свою вечную песню — о верности, что сильнее смерти, и о любви, что страшнее её.

Плёнка

Кирилл вертел в руках старую miniDV-кассету. Вечеринка в лофте знакомого художника, как всегда, была шумной.

— Возьми, — буркнул Вадим, пахнущий масляной краской и виски. — Тебе, как журналисту, может пригодится. Нашёл на барахолке. Говорят, там убойное видео, но я так и не посмотрел — нет плеера. Может, запись твоего детского утренника? — Он рассмеялся и растворился в толпе.

Дома, разбирая рюкзак, Кирилл нащупал кассету. Любопытство взяло верх над усталостью, и он полез на антресоли за старенькой Sony. Формат подошёл. Воткнув аккумулятор, он вставил кассету в камеру.

Экран зарябил, затем проступило изображение: зелёная зернистая ИК-съёмка. В углу — время 02:45, дата — 01.01.2020. Новогодняя ночь.

Изображение дрогнуло и замерло, будто камеру на что-то поставили. Зима. Глухомань. Два покосившихся дома, снег неровным, грязным саваном, и в центре кадра — Она.

Ёлка. Но жутко непраздничная. Её колючую макушку венчала не звезда, а массивный олений череп с ветвистыми рогами. Пустые глазницы смотрели прямо в объектив. Роль гирлянд выполняли кости птиц и мелких зверьков, связанные меж собой бечёвкой. И вокруг этой ёлки водили хоровод…Дети.

Мальчики в старинных костюмах зайчиков с длинными ушами, девочки — в кокошниках Снегурочек и сарафанах. Лица зайчиков скрывали маски из папье-маше с прорезями для глаз. Снегурочек — белые, керамические, похожие на погребальные.

Движения были слаженными, идеально отточенными — ни единого толчка или детской неуклюжести, чистая отрепетированная плавность.

И глаза... Когда дети поворачивались к камере, из прорезей масок на Кирилла смотрели яркие, белые огни. Они горели, словно фары поезда в тоннеле, что было физически неправильно. ИК-съёмка не даёт такого эффекта. Блики, да, но здесь явно было что-то не то. Это были осмысленные, светящиеся изнутри взгляды.

Звука не было. Давящую, немую тишину подчёркивало лишь шипение плёнки.

Хоровод завершил круг, и дети замерли, повернувшись к камере. С ветки упал ком снега, разбиваясь оземь гулким ударом, но, естественно, без звука. Один из «зайчиков», тот, что оказался по центру кадра, поднял руку и поманил пальцем в сторону объектива. Призыв был настолько проникновенным, что Кирилл невольно отпрянул.

На этом запись обрывалась.

Внутри что-то неприятно шевельнулось. Парень захлопнул экран и бросил камеру на диван. Включил свет и закурил. Руки дрожали. «Монтаж. Чей-то больной розыгрыш. Артхаус чокнутых студентов». — лихорадочно соображал он, делая затяжку за затяжкой. Но его профессиональное чутьё кричало об обратном. Слишком уж всё было безупречно. Никакого монтажа, одна склейка в начале. Настоящая ночная съёмка. Да и место явно не постановочное.

Он не был мистиком. Он был журналистом, привыкшим к грязи и жестокости жизни. Но это… это было что-то иное. Кирилл было хотел выбросить кассету, но рука не поднялась. «Вдруг сгодится для какого репортажа». Но снова смотреть эту дичь он явно не собирался.

Приняв душ и смыв с себя липкое ощущение зелёного ада, он лёг спать. Но сон в эту ночь был тревожным. И даже утром лёгкое беспокойство не отпускало.

* * *

Первые дни всё было, как обычно. Кирилл усердно работал: интервью, редакционные планёрки, бесконечная писанина. Парень почти забыл про тот новогодний кошмар формата miniDV.

Первый звоночек прозвенел через неделю. Он делал фоторепортаж на открытии выставки в местном музее и просматривал отснятые кадры. На одном из групповых снимков, в полумраке зала, стояла девочка в белом сарафане и кокошнике. Лицо было размыто в движении, а вместо глаз получились два ярких белых пятна. Остальные люди на фото были чёткими.

«Что за фигня? — удивился Кирилл, приблизив изображение. — Странно… Я не ставил вспышку. Да и в костюмах никого не видел. — Он было задумался, но тут же отогнал мысль. — Совпадение, ерунда».

Но «ерунда» стала повторяться. Теперь он замечал это везде. Мельком, на периферии зрения. В метро, в толпе — мелькнёт белая маска с тёмными прорезями и исчезнет. Или в окне ночного автобуса — силуэт в костюме с ушами. Он стал ловить себя на том, что невольно вглядывается в тени парковых деревьев, ожидая увидеть тот самый чёртов хоровод.

Однажды ночью Кирилл проснулся от жуткого холода. Электронные часы на тумбочке показывали 2:45. Воздух в комнате был густой, как при минус тридцати, а от дыхания натурально шёл пар.

Посреди комнаты, в полумраке, стояла она. Та самая, прокля́тая ёлка. Он видел её лишь мгновение — очертания ветвей, массивный череп и костяные гирлянды. Не было ни зелёного свечения, ни детей. Только могильный холод и эта жуть в самом центре комнаты его городской квартиры.

Это уже не походило на совпадение. Это было настоящее вторжение.

Со временем виде́ния стали настолько яркими, что граница между сном и явью попросту стёрлась. Он видел их не только краем глаза. Дети в костюмах стояли у него в коридоре, появлялись на кухне, выглядывали из-за занавески в ванной и сидели вокруг его кровати. Молчаливые и ожидающие. Спрятаться от их горящих глаз было невозможно.

Зелёный полумрак из видео теперь стал постоянным фильтром его реальности. Он потерял сон. Он, наконец, понял, что это не галлюцинации. Это нечто, что вошло в его жизнь, как вирус, в тот злополучный вечер, когда он посмотрел плёнку.

* * *

Как журналист и скептик, Кирилл решил во всём разобраться. Он купил с рук плеер подходящей модели, достал кассету и стал смотреть запись снова и снова, выискивая детали. Он считал всё: количество костей на ёлке, количество оборотов хоровода, детей, маски, узоры на костюмах. И он их посчитал.

Детей было ровно тринадцать — семь «Зайчиков» и шесть «Снегурочек». Тринадцать пар светящихся глаз, которые теперь всюду преследовали его.

Очередной ночью, когда леденящий холод снова наполнил комнату, он закричал в пустоту: «Чего вы от меня хотите?!»

И получил ответ. В его сознании возникла ритмичная песенка-считалочка:

— Раз, два, три, четыре,

Нас тринадцать в тёмном мире.

Ты увидел? Посчитай.

Эстафету передай.

Новые тринадцать глаз

Мы всё время ищем вас.

Передай, замкнётся круг,

И ты больше нам не друг.

Это был не просто ответ. Это были правила игры, инструкция к ритуалу. Проклятие работало по принципу пирамиды. И он стал её звеном. Чтобы избавиться от этого, он должен заразить других.

Тринадцать ни о чём не подозревающих человек.

Сначала Кирилла охватил ужас от мысли о необходимости сделать других заложниками этого кошмара. Но затем холодная логика ритуала подавила его собственную. Это было не жестоко. Это было правильно. Так было всегда, и так должно было продолжаться. Чувство самосохранения взяло верх над моралью.

* * *

Кирилл стал действовать методично. Он оцифровал запись, почистил звуковые шумы, чтобы тишина в кадре звучала ещё пронзительнее. Он создал тринадцать копий на разных носителях: флешки, диски, ссылки в облачных хранилищах.

Он был журналистом, он знал, как зацепить людей. Его методом стала игра на любопытстве.

Для коллеги-блогера, любителя конспирологии, он сочинил историю про «засекреченный ритуал новой секты». Для знакомого режиссёра — про «невероятный видеоматериал из глухой деревни». Для студентки-антрополога — про «уникальную реконструкцию древнего обряда». Он никого не заставлял смотреть. Он лишь грамотно разложил приманку, зная, что любопытство само сделает своё дело.

Один за другим люди смотрели. И он чувствовал это. В его голове словно загорались крошечные лампочки, как на гирлянде. Одна... вторая... седьмая... С каждым новым «зрителем» его собственные виде́ния ослабевали. Дети в его квартире появлялись всё реже, холод отступал, стихал шёпот в голове. Он чувствовал, как бремя ужаса распределяется между другими, снимая с него эту ношу.

Когда, наконец, загорелась тринадцатая «лампочка», в его квартире воцарилась полнейшая тишина. Впервые за несколько месяцев он смог заснуть без кошмаров.

Ритуал был почти завершён. Оставалось выполнить последнюю часть инструкции, и он будет свободен.

* * *

Дождавшись следующей ночи и взяв с собой любимую зеркальную камеру, с хорошим режимом ночной съёмки, Кирилл вышел в ближайший лесопарк. Отыскав там старую, одинокую ель, он достал из рюкзака то, что собирал все эти недели: купленный у знакомого таксидермиста олений череп с большими рогами и кости мелких животных.

Он не был дизайнером, но его руки, словно делая это не в первый раз, стали воссоздавать ту самую жуткую композицию. В центре расположился череп, а вокруг гирляндами кости.

Парень включил камеру и поставил её на штатив. В видоискателе зафиксировался тот самый кадр. Только вместо деревни был городской лесопарк, а вместо покосившихся изб — огни новостроек на горизонте. Дата в углу камеры — сегодняшнее число. Время — 02:45.

И тогда из-за деревьев вышли они. Те самые дети. Тринадцать пар горящих глаз смотрели в камеру тем же неестественным белым светом. Их движения были такими же плавными и идеально отточенными, как на той самой плёнке. Они молча взялись за руки и принялись водить хоровод вокруг сооружённого им алтаря.

Кирилл не испытывал страха. С холодным чувством долга он нажал кнопку записи.

Через шесть минут и тридцать девять секунд всё закончилось. Дети растворились в темноте, словно их и не было. Парень остановил запись и аккуратно извлёк карту памяти.

Дома Кирилл сделал одну-единственную копию на флешку и стёр все остальные. Положив её в карман, он вышел на улицу. В лофте соседнего дома шла вечеринка. Парень видел, как туда заходят молодые, любопытные и жадные до впечатлений лица.

Он выхватил в толпе взгляд случайного прохожего.

— Эй, приятель, — расплылся он в дружелюбной улыбке. — Я тут флешку нашёл. Мне не нужна. Не пользуюсь. Может, тебе пригодится?

Кирилл сунул USB-накопитель в протянутую руку и быстро затерялся в толпе. Круг замкнулся. Его часть ритуала была выполнена.

Этот хоровод будет кружиться вечно. Он переживёт эпохи и сменит тысячи носителей, находя новых операторов, чтобы те, в свою очередь, находили своих тринадцать.

Ужас ритуала не в масках и горящих глазах. А в желании его бесконечного продолжения. Он, словно идеальный паразит, заставляет жертву верить — спасение в заражении других.

И тот, кто яростнее всех борется с ним, изучает правила, желая их нарушить, в итоге становится преданнее любого фанатика. Он становится не просто хранителем, а самой сутью этого вечного хоровода.

Удушье

Я призрак в собственном городе. Да все мы здесь призраки. Носим на лицах серые маски с фильтрами и дышим искусственным воздухом. В респираторах он всегда прохладный, с лёгким привкусом пластика, без единого намёка на какой-либо запах. Я и забыл уже, как пахнет влажный асфальт, скошенная трава, осенняя листва и свежая выпечка в булочной за домом.

Иду по улице, застёгнутый на все пуговицы своего потёртого пальто. Вокруг такие же безликие фигуры, спешащие по своим делам. Покорные взгляды, мерные шаги. Слышен лишь шорох одежд и тихий свист дыхания через фильтры. Этот самый противный, но уже такой привычный звук. Звук страха.

Иногда мимо проезжают чёрные машины патрулей. Они едут медленно, вглядываясь в каждого. А мы отводим глаза, ведь никто не хочет привлечь внимание. Я помню первые дни, когда был крик и паника. Потом — пара глухих выстрелов и тишина… Теперь все послушные. Никому не хочется проблем.

Старый парк опустел и совсем неухоженный. Кажется, даже листья в новом мире поблёкли. А на скамейке у давно пересохшего фонтана сидит он.

Запрокинул голову к небу и улыбается солнцу. Да, я вижу его лицо. Он снял респиратор, и тот лежит у него на коленях бесполезным куском пластика с резиной.

Дыхание перехватило, а сердце забилось в горле. Безумец или самоубийца? Я прохожу мимо, не отводя глаз, ожидая, что с ним произойдёт. Начнёт задыхаться? Тело сведёт судорогой или кожа покроется язвами? Машинально оглядываюсь, ожидая увидеть патрульные машины. Но их нет. Пока нет.

А он просто сидит и дышит полной грудью. Глубоко вдыхая тот самый воздух, что должен быть смертельно опасен. И на его лице улыбка. Такая живая и искренняя, что мне больно смотреть. Я не видел таких улыбок целую вечность.

Вдруг он повернулся и посмотрел на меня ясным, спокойным взглядом.

— Чувствуешь? — его голос, не искажённый маской, звучит так непривычно пронзительно. — Ты чувствуешь, как пахнет сиренью?

Я невольно делаю вдох, но мой воздух по-прежнему стерильный и безжизненный. В респираторе для меня не существует сирени.

— Сними. — тихо говорит он, показывая на моё лицо. — Просто сними. Всё это ложь.

Его слова — удар током. Ложь? Да как? Нас предупреждали врачи и биологи. Правительство спасло нас, а патруль охраняет жизнь каждого. Наше существование в этих условиях, страхи заражения с последующей мутацией или летальным исходом, наше послушание — всё это ложь?

Но он дышит уже которую минуту, и с ним ничего не происходит. Это ли не доказательство?

Вдали замаячила тёмная точка. Патруль. Они заметили. Они всегда замечают. А он смотрит на меня и всё понимает. Но улыбка не сходит с его губ, она лишь становится печальной.

— Я просто хотел почувствовать свободу. — этот мужчина смотрит прямо внутрь меня. — Пусть и в последний раз…

Он не пытался бежать или куда-то скрыться. Он продолжал сидеть. Закрыл глаза и снова дышал, наслаждаясь каждым мгновением своей короткой свободы, украденной у системы.

Машина резко остановилась, и двое в униформе с автоматами выскочили наружу. Их лица скрывали маски и тёмные стёкла очков. Нет, они не люди — функция. Безжалостная и бескомпромиссная.

— Гражданин, наденьте маску! Немедленно наденьте маску! — их голоса, искажаемые динамиками, звучат роботизорованно.

Мужчина, сидящий на скамейке, медленно повернулся. Он взял в руку респиратор как ненужный хлам.

— Воздух чист. — сказал он твёрдо и убедительно. — И вы, господа, прекрасно это знаете.

Два коротких, глухих хлопка раскатились эхом по пустому парку.

Он упал в песок возле фонтана. Респиратор выкатился из рук в сторону. На лице застыла улыбка безмерного облегчения.

Один из патрульных поднял маску и положил на лицо убитому. Так положено. Всё по инструкции.

— Расходимся, граждане. Нарушитель ликвидирован. Расходимся. — второй патрульный, жестикулируя, велел мне уйти.

А я стоял, не в силах пошевелиться. Стоял и смотрел на лицо этого несчастного или счастливого, что лежал в пыли. Прямо за ним, чуть поодаль распускался куст белой сирени, который я только сейчас заметил.

В этот момент я понял страшную правду. Что нет никакого токсичного вещества в воздухе. А вот пули — они настоящие. И я, как и все, выбрал ложь. Поправил маску, убедившись, что она плотно прилегает к лицу, и быстро пошёл прочь, стараясь не оборачиваться на то место, где только что закончилась последняя свободная жизнь.

Брызги вечности

Он стоял на краю крыши и смотрел вниз — на город, который так и не стал ему родным. Тридцать лет, а внутри уже пустота. Ни любви, ни дела, ни смысла. Только серость, ветер и усталость, клубком свернувшаяся под рёбрами.

— Красивый вид, не правда ли? — раздался голос справа.

На парапете, свесив ноги в пустоту, сидел человек в сером пальто. Лица не было видно, да и желания рассматривать не возникало.

— Вы кто?

— О, это долгая история. Кто-то говорит, что ангел, другие — обратное. Имеет ли это значение?

Дик пожал плечами. Ангел так ангел. Может, галлюцинация?

— Прыгнешь? — равнодушно спросил серый.

— Собирался.

— Глупо же. Умереть в тридцать, так и не попробовав жить.

Ангел помолчал.

— А если я предложу тебе столько лет, сколько захочешь: сто, двести, триста? Стареть будешь медленно, болезни и несчастные случаи обойдут стороной. Времени хватит на всё. Создавай, пробуй, достигай, живи в удовольствие.

Дик усмехнулся. Звучало заманчиво, особенно когда терять нечего, а прыгать всё-таки страшно.

— А что взамен? Душу?

— Душу можешь оставить себе, — улыбнулся ангел. — Но условие такое: когда срок выйдет, способ твоей смерти выберу я. По своему усмотрению.

Дик посмотрел вниз, потом на незнакомца, снова вниз и сказал:

— Идёт! Пусть будет триста лет.

Договор скрепили рукопожатием.

* * *

Годы потекли быстро и бурно, словно река. Дик старел действительно медленно. К семидесяти годам выглядел на тридцать, к ста — на пятьдесят. Волосы не седели, морщины едва касались лица.

Он построил дом у моря. Своими руками высадил сад. Годы спустя выстроил школу, возвёл мост через реку, что делила городок на две равные части. Открыл пекарню, где делали выпечку по рецептам, что привёз из далёких странствий. Дик сам называл улицы и помнил их, как имена лучших друзей. Улица Первой вишни, проспект Тёплых дождей, площадь Добрых дел.

Через пятьдесят лет в тени сада сидели его внуки. Позже — уже и не его: жителей города. Он успел похоронить друзей и родных. И это оказалось тяжелее всего — быть единственным, кто остаётся. Иногда он на месяцы уходил в море, чтобы не видеть, как стареют знакомые лица. Через сто лет его звали отцом, через двести — дедом. Через триста на табличке у мэрии появилась надпись: «Великому основателю».

Город рос, как живой организм. Каждая мостовая, каждый фонарь, каждый ребёнок, смеющийся во дворе — всё это было его продолжением. Дик любил город, как любят что-то родное, а не просто творение. И город отвечал ему взаимностью.

Своё трёхсотлетие он встретил на стеклянном балконе самого высокого в городе небоскрёба «Надежда». Впервые за эти годы ему было по-настоящему хорошо. Смысл пульсировал в каждом окне, в каждой улице и каждом шаге людей внизу. Это его город, его наследие и бессмертие.

* * *

Однажды утром он проснулся в своём двухэтажном доме на окраине от звука сирен и не сразу понял, в чём дело. Дик открыл балконную дверь, и в лицо ударил ветер, пропахший солью и страхом.

По улицам бежали люди. Не просто бежали — неслись кто куда, сметая всё на своём пути.

— Волна! Цунами! — кричали внизу. — Бегите быстрее! Спасайтесь!

Дик поднял голову. На горизонте поднималась чёрная, живая стена воды. Казалось, она была выше его «Надежды», выше всего, что он построил.

Через мгновение волна ударила в город.

Дик бросился вниз по лестнице. Выскочил на улицу. Поднимал упавших, вытаскивал стариков из домов, перепуганных людей из машин. Но вода прибывала быстрее, чем он мог что-либо сделать. Она смывала постройки, как песочные замки. Мост, который возводили три года, сложился, словно бумажный. Пекарня, улицы, сад — всё на глазах исчезало в мутной пене.

Дик бросился к центру, где стояла башня «Надежда». Он взбежал по лестнице небоскрёба, когда вокруг уже была только вода. Люди внизу тонули и звали на помощь. Дик тащил двоих, троих, но не мог спасти их всех. Он был бессмертным, но не был богом. А потому мог лишь с ужасом наблюдать происходящее.

* * *

На крыше было тихо. Вода ревела внизу, разнося всё в щепки. Здесь, на высоте, оставался лишь ветер. Дик упал на колени у парапета и закричал.

Города больше не было. Лишь серое, бурлящее море, облизывало торчащие обломки, как кости жертвы.

— Ну вот мы и снова встретились, — раздался рядом знакомый голос.

Дик обернулся. На парапете сидел человек в сером пальто. Такой же, каким он его помнил. Словно и не было этих трёхсот лет.

— Ты знал, — прошептал Дик. — Знал всё с самого начала.

— Знал, — не стал отрицать серый. — Контракты всегда заканчиваются одинаково.

— Почему не сказал?

— А разве ты спрашивал? — ухмыльнулся ангел. — Вас всегда интересует только срок, но не цена.

Дик встал, пошатываясь, и подошёл к краю. Внизу вода крутила в воронках обломки его жизни. Вишня, посаженная собственными руками, качалась на волнах, словно спичка в грязной луже. Площадь Добрых дел накрыла толща воды. Всё, что он любил и лелеял, теперь было где-то на дне бескрайней пучины.

— Способ смерти. Ты же помнишь? — спокойно сказал ангел. — Я выбрал его ещё в тот день, когда мы пожали руки. О нет, это не цунами. Оно приходит само — раз в тысячу лет. Идеальный повод, не правда ли? Ничто не вечно, Дик. Как ни старайся.

Дик молча смотрел на воду, и в груди что-то медленно сжималось.

— Я хочу посмотреть, — тихо продолжил ангел, — как твоё сердце выдержит это зрелище. Ты строил это триста лет. А теперь смотри, Дик. Вот она — твоя вечность!

Дик не чувствовал боли. Лишь густая пустота разливалась внутри, когда он наблюдал гибель своего детища. Сотни лет труда, любви и надежды — всё слилось в единый грязевой поток.

— Зачем? — выдохнул он. — Зачем ты дал мне всё это, зная, что в конце заберёшь?

— Чтобы ты понял: вечности в привычном тебе понимании нет. Даже если строить её триста лет. Всё уйдёт, как вода сквозь пальцы. Беспощадный цикл обновления.

— Тогда зачем вообще что-то делать?

— Пока ты делаешь, Дик, ты живёшь. Ты был счастлив. И этого никто не отнимет. Всё остальное — пыль. Брызги океана вечности.

Сердце больно кольнуло под рёбрами.

— Вот и всё, — прошептал ангел. — Время вышло. Прощай.

Дик схватился за грудь, пальцы скользнули по мокрой рубашке. Он хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Ноги подкосились. Дик качнулся вперёд, и его тело полетело вниз — туда, где уже не было ничего кроме тёмных вод.

Ангел постоял ещё мгновение, глядя, как круги расходятся по чёрной поверхности.

— Брызги, — сказал он в пустоту. — Просто брызги.

И растворился, будто ничего и не было.