Черно-белые рассказы
Италия
Утром он приходит к своему кафе, раскладывает столик, ставит стул, разворачивает газету. Маринетта из соседней лавки приносит вина.
- Вам красное? – спрашивает она.
- Си, – отвечает он.
Она наливает в бокал пряный напиток.
- Спасибо, Маринетта.
Она вздыхает:
- Я Ольга, Маринетта – моя бабушка, она давно умерла, синьор Фирецци.
- Да, конечно, — рассеяно отвечает он, углубляясь в чтение новостей.
«Премьер-министр женился в четвертый раз на своей секретарше, которая моложе его на 54 года».
- А что, Ольга, может мне на тебе жениться? Как раз разница в возрасте подходящая.
Ольга хохочет.
- Может быть, бутерброд?
- Нет-нет, — машет он рукой и возвращается к газете. А Ольга возвращается в лавку.
«Самолет компании Индия Эйр привез в Рено беженцев из Ирака».
- Опять беженцы. Который год уже, неймется им. Сидели бы у себя дома, — бормочет он.
К его столику подходит пара туристов. Американцы, сразу видно. Она в короткой юбке, он в джинсах и с сигаретой в зубах, и оба стараются походить на местных.
- Разрешите пройти? – на плохом итальянском просит мужчина.
- Нет, — отвечает он и снова утыкается в газету.
- Какое хамство, — по-английски восклицает женщина.
- Итальянцы — странные люди, — пожимает плечами ее спутник. – Пойдем другой дорогой.
- Но почему он здесь сидит? Это улица, свободное место, здесь каждый может ходить!
К парочке подскакивает Ольга, темпераментно размахивает руками:
- Не надо, подождите, идите сюда, — перебирает она английские слова.
Мужчина тянет спутницу в сторону следом за ней.
- Синьор Фирецци был постоянным посетителем этого кафе. Вон те закрытые шторы, видите? Оно не работает. Разорились во время пандемии совсем. А синьор немного путает время. Он скоро уйдет. Просто сейчас ему кажется, что все хорошо, что он у себя в кафе, что я – это моя бабушка Маринетта, которая работает официанткой.
Женщина недовольно хмыкает, но ее спутник кивает понимающе, потом подходит к столику Фирецци и обращается к старику на плохом итальянском:
- Синьор, могу я вас угостить? Я приехал из США, но мой дед, он итальянец. Я тоже немного итальянец.
Старик поднимает на него глаза, ухмыляется, кивает. Американский итальянец ставит на стол вторую бутылку вина, которую поспешно приносит Ольга, наливает себе бокал.
- Ваше здоровье.
- И ваше. Синьор, а вы здорово похожи на вашего деда, — замечает Фирецци.
Американец от неожиданности чуть не проливает вино.
- Вы его не знаете… - начинает он, но Фирецци его перебивает:
- Конечно, знаю. Синьор Марко Пирелли, бежал в США после войны. Высокий, сейчас седой, огромная копна волос, черные глаза и шрам на щеке. Марко ждет вас, а вы все никак не приедете к нему. Когда вернетесь в своё США, отнесите ему эту бутылку.
- От вас? – растерянно спрашивает потомок Пирелли.
- От себя. Ну и от меня немного, — подмигивает Фирецци.
Он встает, кладет на стол газету и несколько монет.
- Маринетта! Я пошел! – кричит он.
И удаляется по узкой улице, сворачивает в переулок. Американец бежит за ним, но останавливается, уткнувшись в стену. Переулка там, куда свернул Фирецци, нет.
США
- Тело лежит частично на ковре, ноги на полу. Женщина. Белая. Примерно 25-27 лет. Одета в юбку и свитер. На руке часы. Золотые.
Фрэнк Дорман, средних лет полицейский, равнодушно описывал труп, молодой следователь Джонсон робко смотрел и записывал. Женщина на полу была красивой. Наверное. По крайней мере, Роджеру казалось именно так. Аккуратная прическа, ухоженные руки… она могла быть секретаршей в каком-нибудь офисе или машинисткой. У нее наверняка был любимый человек. Она приготовила себе чай, улеглась почитать…
- А почему вокруг столько книг? – поинтересовался он. – Может быть, она была редактором?
Полицейский пожал плечами.
- Сигарета выкурена примерно на треть. Значит, она лежала на полу, курила, и тут вошел убийца…
- Фрэнк, ты бы продолжил курить и валяться на полу, если бы к тебе кто-то внезапно вошел? – усмехнулась Карин Вейс, пожилая темнокожая судмедэксперт. Она стояла на коленях возле трупа, осматривая его. – Нет, она даже не пошевелилась. Умерла в той самой позе, в которой и валялась на ковре. Если это и убийство, то отравление. Но я думаю, банальная остановка сердца. И нечего тут расследовать.
Роджер возмущенно вскинулся. Это было его первое самостоятельное дело, и отказываться от версии насильственной смерти покойной он не хотел.
- А если ее специально довели до остановки сердца? – воскликнул он. – Подсунули яд в… в… в сигарету!
Фрэнк осторожно двумя пальцами взял предмет спора из пепельницы, понюхал.
- Не пахнет никаким цианидом, а это самый простой метод.
- Самый простой не значит верный, — запальчиво воскликнул Роджер. – И вообще, для начала, кто она такая?
Фрэнк перебрал документы, найденные в коробке на подоконнике:
- Моника Стравински, 28 лет. Родилась в Огайо, проживает… собственно, вот тут и проживает.
- Замужем?
- Свидетельства о браке нет. Но кто-то у нее точно был. Вон на зайце на подоконнике записка «Моей малышке М. с любовью. К.»
Роджер изучил записку, понюхал ее, зачем-то перебрал книги, стоявшие на подоконнике.
- Это не заяц, — авторитетно заявила Карен. – Это кенгуру. Австралийский зверь такой.
- Австралийский… - задумался Роджер. – Значит, ее кавалер австралиец. Возможно, он и подсунул Монике отравленные сигареты.
Карен и Фрэнк переглянулись. Новый следователь был явным фантазером.
- Ладно, выводы будем делать после вскрытия, — решительно заявила судмедэксперт. – Давайте, парни, помогите мне переложить ее на носилки.
Фрэнк и Роджер подошли к девушке с двух сторон, нагнулись. Полицейский взял ее за плечи, следователь за ноги, и тут тело дернулось. Роджеру прилетело туфлей в плечо, он выпустил труп и сел на пол. Фрэнку покойница нанесла удар кулаком в живот, и тот отскочил.
- Какого черта! – возмущенно воскликнула Моника Стравински, поднимаясь с пола. – Кто вы такие и что делаете в моей квартире?!
- Мнэээээ, - выдавил Роджер, судорожно шаря руками вокруг себя в поисках оружия. Про зомби он читал немало книг и готов был вот прямо сейчас начать отстреливаться от восставшей покойницы.
Фрэнк отступил на несколько шагов, прижался к стене. Спокойствие сохранила только Карен. Женщина повидала на своем веку изрядно странного.
- Мы из полиции, — хладнокровно сказала она. – Нас вызвали твои соседи. У тебя была открыта дверь, а ты лежала на полу в виде трупа. Сердце не билось, пульса не было, температура тела была примерно 32 градуса.
Моника осмотрела себя, поправила задравшийся свитер.
- Но я вполне живая, — растерянно сказала она.
- Позвольте, я вас осмотрю.
Карен подошла к ней, проверила пульс, который бился ровно, оттянула веки, посмотрела зрачки.
- Не расширены, ты действительно в порядке.
Роджер коротко всхлипнул:
- Она зомби, вампир, монстр, чудовище, — заговорил он. – Ей нужно серебряными пулями в сердце.
- Прекрати, Родж, - Фрэнк явно пришел в себя. – Просто ошибка. А может, наркотики?
Моника перевела на него взгляд, открыла рот, собираясь что-то сказать, но покосилась на Карен и передумала.
- Да, — кивнула она. – Наверное. Мне еще показалось, что сигарета странная. Меня друг угостил.
Судмедэксперт взяла сигарету, как прежде Фрэнк, понюхала ее.
- Проверим. Отдам в лабораторию. Ладно, раз ты живая, то нам тут делать нечего, верно, ребята?
Мужчины закивали, Роджер поднялся с пола, Фрэнк отлип от стены, и они быстро пошли на выход. Карен задержалась, собирая свои инструменты. Моника подошла к ней, присела, помогая убирать предметы.
- Ты спятила? – горячо зашептала она. – Зачем ты их сюда притащила?
Судмедэксперт ухмыльнулась:
- Спесь сбить с молодого следователя. Он тут целую поэму уже сочинил.
- В следующий раз предупреждай, — посоветовала Стравински. – А то я со сна и убить могла.
- Я бы тебя остановила, дочка, — ухмыльнулась Карен.
Она поднялась, накинула на плечо ремень сумки.
- Ну, я пошла. А ты веди себя хорошо. И шторы закрывай плотнее. Ты еще молодой вампир, тебе солнечный свет вреден.
Великобритания
- А миссис Хилл купила кур на ярмарке, а они не ноские оказались. Все холостые, яйцы не несут.
- Яйца, миссис Обрецки, не яйцы, а яйца.
- Да, яйца. Простите, английский язык сложный, ошибаюсь.
- Вы же приехали из Восточной Европы?
- Из Чехии, да. А вы, миссис Келси?
- Я-то местная, родилась в соседней деревне, фамилия моя была тогда еще Далвиш. Да вот замуж вышла за моего Генри, да и переехала в Коуксворт.
- Здоровенько вы тут устроились. И Генри ваш молодец.
- Да и ваш… как зовут вашего мужа?
- Франтишек. Фрэнк по-вашему.
- Фрэнк, да, он тоже молодец, рукастый мужик, сразу видно. Как дом-то отделал.
- Да, мы думаем, еще немного подработаем, и машину купим, как у мисс Крэнстон. Кстати, а почему она мисс? У нее же есть муж.
- Да какой там муж! Так, приходящий какой-то. Но мы тут уже с понятием, нравы не те, что в прошлом веке. Да и не первый он у нее уже. Был в прошлом году какой-то тип.
- И куда делся?
- Тссс! Говорят, она его превратила в гуся да и зажарила! Вот! Ведьма она, Дора Крэнстон!
- Ох, что вы говорите!
- Да тут крестись – не крестись, а точно ведьма!
- Смотрите, миссис Келси, а то не она ли?
- Ох ты ж! И правда, и с… гусем?
- Да нет, это не гусь, это лебедь что ли?
- Может, подойдем, да спросим?
- Что вы, миссис Обрецки! Как можно!
- Ну не превратит же она и нас… в кур…
- Нет-нет, я не пойду. Всего доброго!
- Куда же вы! Миссис Келси! Мэри! Ну, вот… Ой, здравствуйте, мисс Крэнстон, а вы куда это с таким спутником?
- Здравствуйте, миссис Обрецки. Да в город поеду, прихворнула у меня что-то птичка.
- А откуда ж такой красавец? Это лебедь ведь.
- Да, залетел, видно издалека летел, крыло повредил, а как я его иначе до города довезу? Ветеринар-то только там сейчас есть.
- Мисс Крэнстон… Дора… а вы вот скажите… ну…
- Давай, устраивайся, мой хороший… да, миссис Обрецки, что вы так шепчете страшно?
- А это правда лебедь, ну, или этот ваш… Джеймс? Который ходил к вам? Я никому не скажу, честное слово!
- Что вы, миссис Обрецки, вот придумали, право слово! Что, и до вас эта старая кошелка Мэри Келси слухи донесла, что я ведьма?
- Нет-нет, это не она… ну, то есть да, но я не поверила, вот вам крест, не поверила.
- Ага, вижу я, как вы не поверили, миссис Обрецки. Вот что я вам скажу! Если ищите ведьму, то в зеркало посмотрите!
- Да как вы смеете!
- А вы?!
- ШШШШШШШШШ!
- Ох ты ж, дикая птица какая! Пшла, пшла прочь!
- Вы моего лебедя не трогайте, миссис Обрецки, и идите уж лучше своей дорогой! Хамка иноземная!
- Сама хамка! Ведьма английская!
- Ну, все, успокойся, мой хороший, она ушла, она не будет больше глупости говорить.
- Шшшшшшш.
- Поедем с тобой в город, доктору крыло твое покажем, вылечим. Я-то травками больше, а тут операция нужна.
- Шшшшш?
- Доктор все сделает. А не сделает, превращу его обратно в собаку, как был. Нет, милый, все же лучше зверям зверьми оставаться. А то вон превратила я свинку малышки Долли Далвиш в человека, как она просила, и какая пакостная женщина Мэри Келси вышла.
СССР
Улица блестит от воды, только что здесь прошла поливальная машина. Солнце играет в лужицах, люди идут по тротуарам, машины едут по своим делам.
Мальчишки играют в казаки-разбойники. Бегут, сломя голову, проскакивают во двор, оглядываются. Отличное место! Никакие казаки их тут не найдут, хоть и нарисованы мелом на асфальте метки. Во дворе растет высокое дерево. Конечно же, противники сразу решат, что они прячутся наверху, а вот и нет. Славка еще вчера присмотрел здесь отличный подвал, туда-то и лезут они с Мишкой.
Тут прохладно, трубы кругом, можно и за них спрятаться, да и не полезет Петька в подвал, он крыс боится, все знают. А чего их бояться? У Славки жил одно время крысюк. Большой, умный, приходил на имя, ел у Славки из руки. Год целый жил, а потом умер. Отец сказал: от старости. Крысы меньше живут, чем люди. Намного, у них один день за несколько месяцев проходит.
У входа слышатся шаги. Точно Петька, да не один! С ним Серега. И это плохо, Серега не боится ни черта, ни бога, как бабка говорит. Серега точно полезет в подвал.
Мишка смотрит на Славку, он главный, ему решать. Славка лезет глубже за трубы, друг следует за ним. Несколько шагов в темноте даются легко, а потом Славка натыкается голой коленкой на острый край и шипит от боли. Кричать нельзя. Серега и Петька услышат и найдут их.
- Слав, - шепотом говорит Мишка, - смотри, там второй выход. Вылезем, а они пусть тут шарятся, сколько угодно.
Славка кивает, и мальчишки быстро пробираются к узкой полоске света. Дверь открывается с трудом, но им удается вылезти наружу. На улице по-прежнему светло, только это какая-то неизвестная улица. Ну да ничего, в родном городе они никогда не заблудятся.
Мишка вдруг останавливается, Славка оборачивается к нему, друг смотрит куда-то вверх и на его лице удивление. Славка поднимает голову и тоже удивляется: окно наверху заклеено бумагой крест-накрест. Бабка рассказывала, так в войну делали. Но сейчас-то войны нет. Зачем заклеили?
- Слав, - голос Мишки звучит почти испуганно. – А почему так тихо?
И действительно, не слышно шума машин, голосов, птиц. Мальчишки идут по улице, на которой нет ни души. Они сворачивают на широкий проспект, ветер гонит по нему одинокий лист клена. Славка подбирает листок. Он странного желто-бурого цвета в непонятных кляксах, как от синих чернил. Мишка дергает его за рукав, потом просто вцепляется в его руку. Славка смотрит туда, куда глядит друг. Там тоже дом с выбитыми окнами, а на пороге его сидит человек. Мертвый, это ребята понимают, даже не приближаясь. Половины лица у него нет, она сползла на плечо, рука валяется рядом, в пальцах у нее карандаш, а перед человеком лежит листок бумаги. Славке страшно, но он не может показать страх при Мишке. И он подбегает, хватает бумажку и перебегает обратно к другу.
Сталкиваясь лбами, они читают отрывистые слова: «ядерный взрыв… никто не… остался последний…» Мальчишки в ужасе смотрят друг на друга, а потом, не сговариваясь, кидаются бегом на свою улицу, к своему дому, который должен быть за соседним углом. Но за соседним углом нет ничего. Там только битый кирпич, торчащие куски арматуры и устойчивый запах гари.
- Мама! – вскрикивает Мишка и рвется туда, к развалинам. Славка с трудом удерживает друга.
- Миша, не надо! Нет!
Ему удается оттащить Мишку за угол, прижать лопатками к стене. В глазах у друга боль и ужас. И Славка понимает, что и его дома, его родителей, бабки, кота Максима, названного в честь пулемета, тоже больше нет. Ему хочется орать от ужаса, но он отвечает не только за себя.
- Мишка, это неправильно, - шепчет он побелевшими губами. – Если бы и правда был взрыв, мы бы услышали. Там в подвале, мы бы услышали!
Мишка некоторое время его не слышит, но потом все же кивает.
- Слав, - говорит он тоже шепотом. – А если обратно, в подвал… может быть… может это, как в книжках… другой мир?
Славка кивает. Ему безумно хочется верить, что это так. Они уже не бегут, а медленно идут обратно к той двери, из которой вылезли. На улице по-прежнему мертвая тишина. Даже ветер не дует уже. Они идут мимо пустых домов, со стены одного из них срывается кусок штукатурки и падает на землю, но даже это происходит как-то бесшумно. Они доходят до двери. Щель все еще есть, но они медлят. Славке безумно страшно, а вдруг там, по ту сторону, тоже будет пустой город и трупы со сползшими лицами? Но он преодолевает себя, тянет Мишку за руку, и они влезают в подвал. Дверь за ними медленно закрывается, вдали слышны голоса Петьки и Сереги. Они все же не полезли в подвал и пошли искать «разбойников» в другом месте.
Славка и Мишка выходят во двор. Также машет ветками высокое дерево, доносится шум машин. Они переглядываются и медленно идут на улицу, крепко держась за руки.
По асфальту несутся автомобили, гудит клаксон, когда какой-то прохожий пытается перебежать дорогу. Люди идут.
- Мама на работе должна быть, - как-то по-взрослому говорит Мишка. – Позвонить надо.
- Мне тоже, - отвечает Славка. – Отцу наберу.
Они подходят к телефонной будке, возле которой стоят чьи-то велосипеды. Аппарат висит слишком высоко, и мальчишки никак не могут дотянуться. Тогда Славка пригибается, Мишка залезает ему на спину, снимает трубку и кидает в щель две копейки.
- Мама, у тебя все хорошо? Да, я в порядке. Мы со Славой гуляем. Сейчас уже домой пойду, уроки делать. Что на ужин приготовить?
На том конце трубки ему долго отвечают, Мишка кивает, как будто мать может его видеть.
- Хорошо, я все сделаю, мам. До вечера.
Он кладет трубку, спрыгивает и наклоняется, чтобы до телефона дотянулся Славка. Аппарат с удовольствием съедает еще две копейки.
- Бать, ты где сейчас? В цеху, да? Я гуляю. Все хорошо.
- Славик, у тебя все нормально? – в голосе отца тревога. – Ты подрался? Поссорился с Мишкой?
- Нет, Мишка тут, он меня держит, чтобы я тебе звонил. Я просто узнать, как ты.
- Уроки сделал?
- Сейчас вот иду делать, - уверяет Славка. – Бать, а мама скоро вернется?
- Послезавтра, Славик. Соскучился?
- Да. И, бать, ты предлагал на футбол сходить завтра, давай.
- Ты же не любишь футбол. – Удивляется отец.
- Я с тобой все люблю. Ну, ладно, пока.
Славка вешает трубку, спрыгивает на землю, вытирает кулаком глаза. Мишка сочувственно кладет руку ему на плечо.
- Пошли домой, и правда, уроки надо делать, - говорит он.
Франция
- Не всем быть поэтами да живописцами, — категорично заявил Пьер Верден, раскуривая трубку.
- Но, может быть, у мальчика талант, — робко вставил Жан-Люк Марсье, затягиваясь сигаретой.
- Не верю я в таланты «из народа», — лихо закинул в рот пластинку жевательного табака Франсуа Партье. – Все это только выдумки. Наше дело пахать да сеять, без нашего труда никакой «хуежник» не выживет.
- Верно говоришь, — Пьер с удовольствием затянулся. – Хлеб – наше дело. У нас в Сент-Андре лучшая пшеница, говорят. Вот и надо этим заниматься.
- А я все же думаю, — упрямо сказал Жан-Люк, — что у моего Филиппа талант!
- Пороть тебе его надо было почаще, — усмехнулся Франсуа. – Ладно, мужики, перекур окончен. Пошли.
И трое мужчин отправились к оставленным тракторам.
Тем временем, Филипп Марсье, о великом будущем которого мечтал его отец, в свое удовольствие целовался с Анриеттой Партье на сеновале в конюшне старого поместья.
- Ты когда к моему отцу пойдешь? – строго спросила девушка, вытаскивая руку Филиппа из своего декольте. – Целуемся, обжимаемся, а жениться? Я любовницей быть не хочу.
- Вечером сегодня пойду, — жарко прошептал ей в шею молодой Марсье. – Анриетта, ну, пожалуйста, давай… разочек…
- Нет, — строго сказала та, вырываясь из его объятий. – Сначала ты поговоришь с отцом. А потом уж все будет: и поцелуи, и разочек. И не один.
Она лукаво улыбнулась и выскочила из конюшни, а Филипп со стоном повалился на копну сена. Анриетта ему нравилась давно, и он совсем не против был жениться. В конец концов, на ком-то надо, так чем плоха дочка Партье? Крепкая, пухлая, обнимает жарко, на лицо симпатичная, характер хороший. Идеальная жена будет. Для фермера.
Филипп вздохнул, сел, помотал головой, вытряхивая сено из волос. Да, для фермера. А его мечты другие: молодой Марсье мечтал уехать в город и… нет, не стать художником, как думал его отец… а поступить в институт и строить дома. Фантазии! Денег на такие перемены в семье не было, да и традиция требовала, чтобы Филипп выращивал пшеницу, как и его дед, и прадед.
Во дворе послышались шаги и конское фырканье. Филипп вскочил, отступил в сторону. Старое поместье считалось заброшенным чуть ли не со времен Первой мировой войны, и никто здесь не бывал, кроме мальчишек и влюбленных. Дверь в конюшню распахнулась, на пороге появилась конская морда без недоуздка, а следом вошла... на мгновение Филиппу показалось, что в дверях возникла золотая богиня древности, о которой он читал в какой-то старой книге. Короткие рыжие волосы девушки чуть доставали до плеч, золотое платье струилось по тонкой фигуре, и вся она была объята солнечным светом, так что казалось, что девушка светится. Филипп никогда прежде ее не видел в деревне. Девушка вошла в конюшню, придерживая коня за морду, и вдруг резко обернулась к Филиппу, испуганные глаза цвета меда уставились на парня.
- Кто ты такой? – возмущенно воскликнула она.
- Филипп Марсье, я из деревни, — ответил он.
- Ты не имеешь права сюда ходить! – топнула ногой девушка. – Это наша частная собственность!
- Ты хозяйка этого поместья? – удивился Марсье. – А говорили, что оно заброшено.
Девушка повела коня в стойло, обернулась и изумленно покосилась на Филиппа.
- Как оно может быть заброшено, когда мы владеем им уже больше трех веков?
Марсье чуть не сел от удивления.
- Но здесь никто не живет уже почти сто лет!
Конь недовольно заржал, девушка погладила его по морде:
- Принеси воды, видишь, он пить хочет. Ведро справа у двери.
Филипп автоматически подхватил ведро, выскочил из конюшни и замер. Не было привычного пейзажа полей, покосившегося забора и видневшихся раньше вдали домов. Прямо перед ним возвышалась гора, с которой во двор в выдолбленную наподобие фонтанных чаш емкость, лился водопад. Он подставил ведро, наполнил его водой, понес обратно, пытаясь сообразить, что происходит.
Конь с удовольствием принялся пить, девушка улыбнулась, погладила его по холке.
- Там водопад, — растерянно сказал Марсье.
Девушка рассмеялась:
- Ну да, а что такого? Горная вода хороша для полетов. Вот отец и постарался, чтобы у нас была своя, а не завозная.
- Для полетов?
- Откуда ты свалился?
- Из деревни. Сент-Андре. Тут рядом. – Он махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, должна была быть деревня.
Впрочем, Филипп уже ни в чем не был уверен. Девушка пожала плечами:
- Там нет никакой деревни. Наш поселок небольшой, но на деревню не тянет.
Конь фыркнул, привлекая к себе внимание.
- Напился, мой хороший? Тогда идем, нам еще надо отработать несколько фигур.
- А можно мне с тобой? – спросил Филипп, который уже не понимал совсем ничего.
- Пойдем, — согласилась девушка. – Кстати, меня зовут Ева. Полностью Ева Эжени Клавье.
Они вышли на улицу, Ева вдруг взлетела и перелетела на спину коня. Филипп в изумлении таращился на нее.
- Давай, садись. Ллаири выдержит двоих легко.
- Я так не умею, — выдавил Марсье.
Ева расхохоталась:
- Попей воды, ты, видно, из простых, не из летучих.
- Какой воды? Из водопада?
Ева кивнула. Филипп зачерпнул прохладную воду, в ладонях она показалась ярко-голубой, отпил несколько глотков. Вода была сладковатая и ледяная, и он вдруг почувствовал, что почти ничего не весит. Каждый шаг давался не просто легко, он взлетал, просто переступая ногами. Как и Ева, он подпрыгнул, девушка вытянула руку, поймала его, парящего в воздухе, втащила на спину коня.
- Держись! – крикнула она, и конь, оттолкнувшись копытами от земли, взлетел в небо.
Филиппа охватило невероятное ощущение. Он летел, сидя на коне, обнимая за талию золотую богиню, ветер обвивал его плечи, играл с волосами. Филипп вдруг расхохотался, и Ева присоединилась к нему. Они смеялись, как сумасшедшие, она откинула голову ему на плечо, он прижал ее к себе крепче. Конь несся по небу, выписывая круги, восьмерки, в какой-то момент они оказались вниз головой, потому что Ллаири вздумалось пробежаться по облаку. Но здесь не работали законы гравитации, и Филипп с Евой сидели на спине коня, который бегал по небу и облакам.
Он не знал, сколько прошло времени, когда они опустились обратно во двор поместья. Так же в обнимку они слетели на землю, Ева махнула рукой, и Ллаири сам пошел в конюшню, а девушка обернулся к Филиппу:
- Здорово было, да?
- Да, — согласился парень, отпуская ее.
- Приходи завтра, еще полетаем, Филипп!
Ева улыбнулась ему и пошла к дому. Молодой Марсье успел увидеть, как она поднимается по ступенькам, а потом внезапно стемнело так, что он не мог различить, где небо, а где земля. Филипп потер глаза, а когда снова смог видеть, то не было ни горы, ни ступенек, ни украшенного входа в дом. Только старое поместье, поломанный забор и поля вокруг.
Филипп Марсье не стал ни художником, ни архитектором. Он уехал в город, как и хотел, и выучился на пилота самолета. На Анриетте Партье он не женился, она предпочла другого – младшего Пьера Вердена.
- Он крепко стоит на земле — и без всяких дурацких фантазий, — заявила она.
Женой Филиппа стала совсем другая женщина, стюардесса из той же компании. Дочку они назвали Евой.
Австрия
– И где ты был в этот раз? – поинтересовался Фриц у Терри.
– Да ездил в Мюнхен со мной, – рассмеялась фрау Кеппель, поглаживая пса. – Мы с мужем в оперу собирались, а Терри прям в машину запрыгнул. Ну, да я вашего пса знаю, и про пристрастия его тоже наслышана, а вот Ганс прям заволновался. Я его успокоила, что Терри только с нами в оперу сходит, и все.
– Аж в Мюнхен, – присвистнул Фриц. – Да ты нахал, приятель.
Пес улыбнулся во всю пасть и завилял хвостом.
- Любит он оперу, прям страсть, - погладил его по голове хозяин. – Я ж его щенком подобрал у входа в Венскую оперу. С детства пристрастился к музыке.
- Я заметила, - кивнула фрау Кеппель, - он тихо сидел у кресла и ловко так прятался, когда билетер шел, его и не заметил никто. А слушал внимательно и даже пасть открывал в некоторых местах, будто подпевал.
- А какую оперу давали? – поинтересовался Фриц.
- «Кавалер роз» Штрауса. Дирижером еще был этот русский… Юровский. Хорошая постановка. Без всяких лишних голых ног или грудей.
Фрау Кеппель не была любительницей современного театра, предпочитала классические версии. Фриц одобрительно кивнул:
- Тебе тоже понравилось, приятель?
Терри кивнул и гавкнул.
- Спасибо вам, фрау Кеппель, - улыбнулся Фриц. – Сколько с меня за билет в оперу для моего пса?
- Зовите меня просто Мартой, - отмахнулась та. – Что там того билета? Он сам пролез как-то в зал, а я только поесть ему купила, ерунда. Всего доброго, герр Мозель.
- Фриц.
- Фриц.
- И вам тоже, Марта. Еще раз спасибо.
Фрау Кеппель удалилась, а Фриц присел на тротуар рядом с Терри.
- Так нельзя, друг, — грустно сказал он. – Я понимаю, что ты уже в Вене весь репертуар посмотрел, но нельзя же влиять на людей, чтобы они тебя в оперу возили? Я б сам отвез.
- Понимаешь, — ответил ему Терри. – Эта постановка только один раз бы прошла, с этим дирижером. А мне очень хотелось именно его увидеть.
Фриц ласково погладил пса по голове. Терри в прошлой жизни был известным дирижером, но характер у него подкачал, вот и получилось, что прожить новую жизнь ему предстояло собакой. Фриц и правда подобрал его щенком на пороге Венской оперы, когда упрямый Терри пытался проникнуть внутрь. Он сам тогда не понял, что его заставило подхватить песика под пузо, сунуть под куртку и пронести на оперный спектакль. А потом, когда они вышли на улицу, Терри вдруг с ним заговорил. Не вслух, не лаем, а мысленно. Фриц отчетливо слышал каждое слово и понимал, что сходит с ума.
«Ты не пугайся только, — говорил Терри. – Я не просто собака, я уже не первую жизнь живу, как и все на земле, но в этом воплощении я себя помню, и мне дар такой дали – могу с людьми говорить. Но не со всеми, а только с теми, кто искренне любит музыку. Вот ты любишь? Не говори вслух, подумай».
«Конечно, люблю, — подумал Фриц. – С детства. Но вот с собаками мысленно не говорил никогда».
«Теперь со мной будешь, — усмехнулся пес. – Ты же возьмешь меня к себе жить?»
«Возьму, конечно. Я еще когда тебя подобрал, сразу решил, что заведу тебя себе».
С тех пор так и пошло. Имя псу Фриц придумал сам, Терри категорически отказывался рассказывать, кем он был. Только и сказал, что дирижером. Фриц добыл музыкальную энциклопедию, перебрал кучу имен, но Терри отказывался отзываться на них:
«Мое прошлое – только прошлое, — хмурился он. – Придумай новое имя, и дело с концом».
В итоге сошлись на «Терри». Вместе они ходили на все оперные спектакли, человека с собакой пускали без проблем, потом Терри объяснил, что умеет воздействовать на людей, чтобы его не замечали. Правда, работала эта особенность только в музыкальных театрах. Фриц также был поклонником оперетты, и туда тоже они проходили без проблем. Любой музыкальный спектакль Фриц и Терри посещали вместе.
- Ну, ладно, рассказывай как спектакль? – попросил Фриц.
Терри пространно описал постановку, исполнение и работу дирижера.
- Он талантливый парень, этот Владимир Юровский. Я бы еще его работу посмотрел, но он постоянно живет в России. Фриц, а может смотаемся в Россию, а? Ты посмотришь Москву, оперу послушаем опять же. А?
- Я посмотрю Москву? – уцепился за слова пса Фриц.
- Я тоже, — ухмыльнулся Терри. – Ты прав, я бывал там, когда был человеком. Только не надо опять вычислять мое прежнее имя.
- Ладно, пойдем домой, — Фриц поднялся с тротуара, — подумаем. Может, и съездим в Москву.
Поздно вечером, когда Терри крепко спал, Фриц Мозель открыл все же «Музыкальную энциклопедию».
«Я только прикину, — подумал он. – Не думаю, что много австрийских дирижеров ездили в Москву». Но имя так и не нашлось. В энциклопедии не было никаких упоминаний о гастролях дирижеров в СССР или России. Фриц грустно посмотрел на Терри, тот спал, двигая во сне правой лапой, явно дирижируя.
А бывшему человеку снилась огромная ярко освещенная сцена, оркестр, повинующийся взмахам его палочки, и прекрасная музыка, льющаяся в зал.
Нидерланды
- А я видела своими глазами, как Виллем из Ане поцеловал лягушку, и та превратилась в красивую девочку! – хвастливо сказала Вайона.
- Врешь, — лениво отозвался Корт, жуя первую горькую майскую травинку. – Это только в сказках бывает.
- А сказки – это переговоренная иначе правда, — Вайона топнула ногой. – Мне мама говорила.
- Но Виллем не целовал никаких лягушек, — усмехнулся Корт.
Вайона огорченно насупилась. Конечно, Виллем из соседней деревни Ане не целовал никого, даже самую красивую девочку округи Ренэйт. И уж тем более, он не стал бы целовать Вайону, которая, по его словам, была «малявка приставучая». А вот и неважно, что ей пять лет! И в пять лет можно любить по-настоящему, как у мамы в кино. Когда она вся такая красивая, но несчастная, встречает его на улице. И он сбивает ее на машине, а потом они ругаются, а потом он понимает, что она самая-самая лучшая. Но в жизни так не выходило. И Виллем, когда сбил Вайону на велосипеде, не заметил, какая она красивая, а долго ругал ее нехорошими словами, а потом оттащил к отцу, и тот не разрешал Вайоне неделю из дома выходить.
Корт заметил, как девочка загрустила, и попытался ее утешить:
- Ладно, может быть сказки другие действительно сбываются. Например, про Санта-Клауса. Пишешь ему письмо, и он выполняет твое желание.
- Санта-Клаус — это зимой, — всхлипнула Вайона.
Корт подскочил, сунул ей не очень чистый платок.
- Не реви только! Слушай, я вспомнил, есть такой же, как Санта-Клаус, только летний. Его зовут… - он судорожно пытался придумать имя святого, который подойдет на роль сказочного волшебника. – Святой Намфанион, вот! Он как раз летом выполняет желания, но про него никто не знает.
Слезы у Вайоны мгновенно высохли, она с недоверием посмотрела на приятеля:
- Нам… наф…
- Намфанион! – весомо сказал Корт. – Давай прямо сейчас ему напишем?
- Давай, — согласилась Вайона, которая не очень верила Корту, но очень хотела чуда.
Письмо составляли долго. Вайона писать еще не умела, а доверить Корту свои желания не очень хотела. Поэтому пыталась выражаться завуалировано, насколько могла. В результате текст выглядел примерно так:
«Дорогой Намфанион, который святой летом, подари девочке Вайоне то, о чем она так мечтает, и вот прямо так, как в том кино, которое смотрела мама Вайоны, чтобы только без больницы и потерянного ума». Вайона лично опускала его в почтовый ящик, Корту пришлось приподнять ее, чтобы девочка дотянулась до ручки.
- Вот, теперь завтра приедет почтальон, заберет письмо и отвезет его на почту, а оттуда его отправят Намфаниону.
- Святому? – подозрительно уточнила Вайона.
Корт кивнул несколько раз. Он бы и сам с удовольствием выполнил желание Вайоны, но понятия не имел, что она хочет. И ему было очень грустно, что девочка разочаруется и будет плакать.
С отправки письма прошло несколько недель, уже наступил июль. Вайона поначалу живо интересовалась, когда придет ответ от «летнего Санта-Клауса», но письма не было, Корт не мог ничего сделать, и девочка все же обиделась на него:
- Ты придумал этого Нафталиона! – закричала она. – Я с тобой не дружу больше, понял!
- Ви, я хотел тебя порадовать, — пытался оправдаться Корт, но Вайона была категорична так, как только могут быть категоричны пятилетки, когда не получают своего подарка.
- Не дружу, — вскинула она голову и ушла домой плакать.
Ночью девочке не спалось, ей было очень обидно из-за того, как Корт ее обманул, и она планировала свою месть, сидя на подоконнике. Как вдруг окно распахнулось, Вайона упала на пол, хотела закричать, но поняла, что не может издать даже звук. Ей стало сначала очень страшно, а потом вдруг очень весело, когда на окне появился высокий молодой человек в странной одежде, напоминавшей мешок из-под картошки, который подвязан веревкой.
- Ну, и что ты такое придумала? – ворчливо спросил он.
- Ты кто? – прошептала девочка.
- Намфанион, — ответил молодой человек, спрыгивая с подоконника в комнату. – Правда, ты в меня не верила, но в меня мало кто верит.
- А почему я не могла кричать, а теперь могу говорить? – спросила Вайона.
- Потому что сначала ты испугалась, и мне пришлось сделать так, чтобы ты не перебудила всю деревню, — признался Намфанион. – А потом ты перестала бояться и можешь говорить. Кстати, ты первая, кто догадался написать мне письмо.
- Это мне Корт подсказал, — Вайоне стало вдруг очень стыдно перед другом. Она ему не поверила, а ведь Намфанион и правда есть. – Это мой друг, но мы поссорились.
Святой кивнул:
- Как в кино, верно?
- Ой! – Вайона прикрыла ладошкой рот. – Ты правда читал.
- Я даже тот сериал посмотрел, — признался Намфанион. – Но мне не понравилось. Так не бывает в настоящей жизни, это сказка, которую придумали люди.
- А я тоже хочу, как в сказке, — топнула ногой Вайона. – И чтобы Виллем на меня посмотрел, как в том кино герой на героиню смотрел.
- С отвращением и презрением? – уточнил Намфанион.
Вайона помотала головой:
- Он же ее потом полюбил.
- Так это потом! – поднял палец святой. – А сколько до этого было серий?
Вайона задумалась. Мама смотрела этот сериал уже несколько месяцев, а поцеловались там герои только в мае. А теперь опять поссорились.
- Много, — сказала она. – Я до стольких считать не умею.
- Вот, — кивнул летний волшебник. – Так что давай ты поменяешь желание, я не хочу, чтобы ты, как в кино, страдала. Лучше попроси куклу или цветные карандаши… или…
- Велосипед, — сказала Вайона. – Давай я попрошу велосипед. Такой, как для больших, но чтобы я ездить могла.
- Отлично, — повеселел Намфанион, — утром получишь. А сейчас ложись спать. И да, запомни, если ты захочешь, чтобы я тебе подарил подарок, то пиши мне письма, но помни, я выполняю желания только в один день – 4 июля.
- А сегодня как раз четвертое! – воскликнула девочка.
- Да, это мой день рождения. И я когда-то придумал отличную традицию: в свой день рождения не принимать подарки, а дарить их друзьям.
- Я тоже попробую, — сказала Вайона, забираясь в кроватку. – Но у меня день рождения весной будет, в марте.
- Ну, если решишь и мне сделать подарок в марте, — Намфанион укрыл ее одеялом, — то положи его под яблоню в вашем саду. Я заберу.
- Спокойной ночи, Намфанион, — шепнула Вайона.
Утром она проснулась, вспомнила ночные приключения и в одной рубашке понеслась на двор. Мама стояла у калитки и беседовала с соседкой, отец собирался на работу. Вайона выскочила на крыльцо и обомлела: рядом с мамой стоял большой велосипед на трех колесах. Как раз такой, как ей хотелось, с корзинкой, в которой можно было бы возить игрушки или фрукты, с двумя передачами, чтобы ехать быстрее.
- Мама! – крикнула она. – А это мне?
Мать оглянулась, махнула на нее рукой:
- Тебе, тебе. Прислал какой-то наш дальний родственник, иди оденься, Ви.
Вайона кинулась к себе, натянула штаны и платье сразу и вернулась к велосипеду.
- Мам, а можно я Корту его покажу прямо сейчас? Пожалуйста! Я быстро туда и обратно и успею к завтраку.
- Беги, неугомонная, — улыбнулась мать и продолжила беседу с соседкой.
Вайона вскочила на свой новый велосипед, даже не удивившись, насколько удобно на нем сидеть и как легко крутить педали. До дома Корта она домчалась за несколько минут. Друг был в саду, помогал отцу собирать яблоки. Увидев Вайону на велосипеде, он очень удивился.
- Корт! – крикнула она. – Смотри! Иди сюда!
Корт медленно подошел к ней, он слишком хорошо помнил вчерашнюю ссору. Вайона спрыгнула с велосипеда, подбежала к другу и зашептала:
- Это правда! Ты был прав! Святой Намфанион есть! Он дарит подарки в свой день рождения! Это он подарил мне! Спасибо тебе, Корт! Спасибо, что придумал!
И она чмокнула быстро парня в щеку, вскочила на велосипед и помчалась обратно домой, чтобы успеть к завтраку.
Крым
Пьяный ты или не пьяный –
Трепещи, ведь из кальяна
Улыбнулся старый Кара-Даг.
(с) Крыс
На набережной Ялты играла музыка, скрипач безбожно фальшивил, выводя по струнам «В Кейптаунском порту», барабанщик стучал не в такт, а уж что вытворял гитарист, и вовсе не поддавалось никакому нормальному описанию. Вынести эту какофонию мог только очень подготовленный человек, ну, или тот, у кого сейчас заканчивалась третья кружка пива. Вот только у Леши кружка была первой, и сделать он успел всего один глоток, поэтому морщился и мечтал, чтобы у музыкантов полопались струны.
- Прости, можно я к тебе подсяду ненадолго? – поинтересовался мужской голос.
Леша оторвался от пива, посмотрел на подошедшего: высокий молодой человек лет двадцати пяти, черноволосый, темноглазый с узким лицом, одет, как тысячи туристов в Ялте в джинсовые шорты до колена и футболку, на которой красовалась надпись: «Лучше гор могут быть только горы» Наметанный глаз художника отметил еще и легкую небритость, потрепанные кроссовки и какой-то кулон, болтающийся на шее.
- Садись, — махнул он рукой. – Что-то народу сегодня много.
Кафе и впрямь было забито людьми, все столики заняты, и даже вдоль барной стойки плотно сидели посетители.
- Сегодня вечером концерт будет, вот и ждут, — пояснил парень, усаживаясь напротив Леши.
- Надеюсь, играть будут не эти! – ужаснулся тот.
Черноволосый рассмеялся:
- Нет, какая-то приезжая группа. А это так… символ любого приморского города – музыканты без слуха и голоса, зато «душевно поющие».
Последние слова он манерно протянул, демонстрируя «душевность» исполнения. Леша расхохотался, протянул руку:
- Леха. Я приезжий, из Екатеринбурга. Художник.
- Алексей, значит, — поправил его парень, пожимая протянутую ладонь. – А я Карадаг, допустим, геолог.
- Странное имя. Вроде гора тут есть с таким названием.
- Да, — махнул тот рукой. – Я местный как раз, вот и назвали по местным обычаям. Мы с друзьями сегодня собираемся, традиция у нас такая: вместе раз в год выбираться подальше от всех. Вот сейчас мой приятель подъедет, и мы с ним рванем.
- Куда? – Леше было все равно, но беседу поддержать же надо.
Карадаг усмехнулся, и его лицо вдруг показалось художнику намного старше:
- Есть у нас свои места. Ни людей, ни зверей… нам ведь тоже отдыхать надо.
- Вам геологам?
- Нам… геологам, да. – Непонятно ответил Карадаг.
Музыканты закончили играть, убирали инструменты. Шумело море, гудели голоса людей в кафе, к столу подошел официант, поставил перед Лешей вторую кружку пива и кальян.
- Я не заказывал, — удивился он.
- Я попросил, — кивнул Карадаг. – Люблю иногда затянуться табачком в старом стиле.
Он выудил из кармана мундштук, нацепил его на шланг, сверкнуло золото. Карадаг затянулся пару раз, кивнул официанту, тот поклонился и ушел. Леша изумленно смотрел на черноволосого.
- У тебя что, мундштук из золота?
- Нет, что ты! Золото только вот тут, на ободке, а так это яшма с кварцем. Золота у меня нет, это подруга подарила. Лена. Вот у нее много золота, только достать трудно.
- В смысле? – не понял Леша.
Карадаг снисходительно посмотрел на него:
- Ты про добычу золота много знаешь?
Художник помотал отрицательно головой.
- В общем, это сложный процесс, долго, трудно и здоровью вредит. Люди раньше вообще вручную песок промывали, чтобы извлечь какие-то три крупинки. Лена рассказывала, как-то раз у нее человек десять сразу прям на берегу от переохлаждения умерли, так стремились добыть золотишка, что не смотрели, что по колено в ледяной воде стоят. Лена ж холодная.
- Какая Лена? Девушка твоя?
Парень расхохотался, и в этом смехе Леше послышался вдруг грохот обвала.
- Река на Севере Лена, река она, а не моя девушка.
Он снова затянулся кальяном, с удовольствием выдохнул дым, откинулся на спинку стула. На набережной зажгли прожекторы, на сцене новые музыканты расставляли инструменты, пахло водорослями, фруктами и почему-то озоном, как бывает после грозы.
Леша отпил пива, отставил кружку, вытащил из стоявшей на столе тарелки какого-то засушенного морского жителя, сунул в рот. К их столу подошел мужчина, хлопнул по плечу черноволосого:
- Вот ты где! А я тебя на пляже искать собрался.
Леша никак не мог понять, сколько лет пришедшему. Он казался вроде бы значительно старше его нового знакомого, но выглядел не то на тридцать, не то на шестьдесят лет. Рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди, зеленые глаза смотрели очень внимательно. Алексей подумал, что такой мужчина должен очень нравится женщинам. И одет этот человек был намного более консервативно, чем Карадаг.
- О, привет. – Парень вскочил, обнял приятеля. – Давай посидим чуток, я докурю и поедем. Знакомься, это Алексей, художник из Екатеринбурга.
- Леша. – Поправил художник.
- Слушай, — Карадаг прищурился. – Почему люди упорно пытаются укоротить свои имена? Тебя ж родители нормально назвали Алексеем, а ты все «Леша», «Леха», кто-то вообще имя свое меняет и называет себя каким-то псевдонимом. А ведь имя – это суть любого существа.
- Карадаг, успокойся уже. Вот ведь сел на любимого конька, — мужчина подхватил откуда-то стул, — Извините его, Алексей, он немного невежлив бывает. Характер такой.
- Нормальный у меня характер. – Возмутился тот. – Алексей, объясни, а?
- Ну, многим не нравится их имя, а в интернете вообще все стараются анонимность сохранять, вот и берут другие.
- Да? – прищурился Карадаг. – А Антоша Чехонте в каком интернете имя менял?
- Ну, он писатель, у него для разных книг и статей были разные имена, — припомнил Леша. – А действительно, почему тебя так это задевает?
Карадаг еще раз затянулся, почесал бровь:
— Это то, что мне непонятно в людях, — сказал он. – Я их в целом-то понимаю, но есть вещи, которые никто и объяснить не может.
У Леши по спине вдруг пополз холодный пот, отдалились голоса людей, в ушах зазвенело. Фраза его нового знакомого прозвучала как-то очень уже странно.
- Кто ты? – вырвалось у него.
Черноволосый покосился на своего приятеля, потом улыбнулся:
- Карадаг, я же сказал.
- Кара-даг! – упавшим голосом поправил Алексей. – Черная гора.
Он понимал, что это звучит бредово, но почему-то именно эта версия казалось самой правильной.
- И золото на мундштук тебе подарила река Лена.
Карадаг внимательно посмотрел на него:
- А ты внимательный, — тихо сказал он. – Да, Лена – это река. А я Кара-Даг. А он, — кивок в сторону рыжего, — Демерджи. Так назвали нас люди, жившие рядом, и мы согласились на эти имена.
- Раз в год вы встречаетесь и отдыхаете от людей, — прошептал Алексей, вцепившись в кружку с пивом так, что пальцы занемели.
Демерджи согласно кивнул:
- Да, мы –горы, — предпочитаем отдых в лесах или на море. Реки, наоборот, отправляются часто в путешествия куда-то подальше от мест протекания, очень любят на самолетах летать. Леса устраивают свои сборища в городах. У каждого свои предпочтения. А что ты так испугался?
Художник и впрямь смотрел на них с ужасом:
- Я узнал вашу тайну, и вы меня теперь убьете? – прошептал он.
Карадаг и Демерджи расхохотались так, что зазвенели бокалы в баре.
- Вот люди! – сквозь смех выдавил черноволосый, — художник, тебе б книжки писать, а не картины.
Демерджи отпил пива из лешиной кружки, ухмыльнулся:
- Хорошее. Ладно, пошли, нам еще ехать до Севастополя, а по темной трассе неудобно будет.
- Я концерт хотел послушать, — возразил Карадаг. – Хоть самое начало.
- Да я пока заводить свою колымагу буду, услышишь. Вон, они уже начинают.
- Ладно, — черноволосый убрал мундштук в карман, пожал руку Леше, - рад был познакомиться. Заходи в гости.
- Ку… куда? – не понял тот.
- На Кара-даг, конечно же. Буду рад видеть. Удачи.
Рыжий тоже пожал руку художнику, и они с другом исчезли в толпе. Алексей залпом допил свое пиво, подумал и вытащил из стоявшей на столе коробки пластиковый мундштук и затянулся. У кальяна был вкус дыни, арбуза и свежести.
Музыканты закончили настраиваться, на сцену вышел фронтмен группы, сказал приветственные слова, толпа захлопала, рассыпалась барабанная дробь, запела скрипка, зазвенела гитара, и певец запел:
- Кто по сторонам глазея,
На руинах Колизея
Пишет: «Вася, Чебоксары-Рим».
А у нас другие мифы,
С неба промолчали грифы,
Май, и все пути приводят в Крым.
Московская область
Оборотная сторона
ВНИМАНИЕ! ВСЕ СОВПАДЕНИЯ СЛУЧАЙНЫ!
– «Когда люди узнали, что я не человек, они выгнали меня из села. Я был вынужден скитаться в волчьей шкуре зимой, пока не выбрел к поселению оборотней. Они приютили меня и обучили быть собой».
Илья захлопнул книжку, кинул ее на парту перед Лизкой и раздраженно поинтересовался:
– И что это такое? Зачем мне это читать?
– Илюша, это очень интересная книга, там такие приключения, и любовь! – закатила глаза одноклассница.
– Косичкина, сколько раз повторять, что меня не интересует макулатура, которую ты притаскиваешь? То любовные романы, то какие-то сказки…
– Не ори на меня, – Лиза перекинула на грудь косу, привлекая внимания парня к этой довольно выдающейся части своего тела. – У нас должны быть общие интересы, в конце концов, я твоя невеста, и нам вместе жить.
От такого заявления у Ильи чуть не отвисла челюсть. Нет, он знал, что она влюблена в него чуть ли не с детского сада, что их родители дружат, и что мама была бы не против видеть Лизку своей невесткой, но сам-то он о женитьбе даже не думал.
– Что ты несешь, дура? – ласково спросил он. – Нам по пятнадцать лет! Какая невеста! Иди лучше математику дорешай, а то опять спросят, и двойку влепят. Давай! Вали!
Глаза Лизы наполнились слезами, она всхлипнула и выбежала из класса. Староста Танечка Нестерова покачала головой:
– Да, Сафонов, дурак тут ты. Нельзя так с девушками.
– А как надо? – набычился Илья. – Читать всякую муру и за ручку ходить? Ну не нравится она мне.
Таня пожала плечами и уткнулась обратно в учебник. Зазвонил звонок, в класс влетела толпа учеников, принялись рассаживаться по местам. Мальчик с девочкой, как посадили в первом классе, так они и в девятом сидели, сами не понимая почему. Вернулась и Лиза, демонстративно подхватила со стула сумку и пересела за парту к Вадику Боровину, тот радостно подвинул свои тетради и книжки, освобождая ей место. Перед Ильей возникла пушистая макушка Леночки Зильберштейн, которая сидела на первой парте из-за плохого зрения. Рядом с ней устроился Армен Нереянц. Вместе эта парочка сидела с начала учебного года. Илья помнил, какой тогда вышел скандал, когда первого сентября Армен скинул со стула Сашку Королькова, который всегда сидел перед доской, и нагло заявил:
– С Ленкой сидеть буду я.
Ох, что было! Сашка орал и лез в драку, Настя Честнова, которая считала себя девушкой Армена, рыдала, не прекратился скандал даже с приходом учителя. Впрочем, сильный географ быстро растащил парней, сунул Честновой пакет бумажных платочков и заявил, что ему абсолютно плевать, кто и с кем сидит, но выяснять отношения ученики будут только вне школы. Настя потом подговаривала девчонок устроить Ленке бойкот, но добилась только того, что Зильберштейн и Нереянц стали проводить намного больше времени вместе. Бойкот пришлось отменить, а Настя переключилась на парня из одиннадцатого класса. Говорили, что даже уже спала с ним, но это неточно.
Тем временем начался урок биологии. Валентина Валерьевна рассказывала о генах, Илья записывал. Он собирался стать ветеринаром, и этот предмет его живо интересовал, но сосредоточиться мешал шепот на первой парте:
– А если ты белый, то как станешь черным? Гены, сам слышал.
– Это не гены влияют, а потоки, ты цепляешь нужный и перекрашиваешься. Помнишь, я тебе показывал?
– Да, только я цвета плохо различаю в таком виде.
– А ты не на цвет ориентируйся, а на ощущения.
– Слушайте, – не выдержал Сафонов, – может заткнетесь? Дайте урок послушать.
Леночка обернулась к нему, весело улыбнулась:
– Тебе оно точно надо? Все равно же все не так работает.
Илья уставился на нее, на миг ему показалось, что зрачки у Зильберштейн вертикальные, но скорее всего, это просто солнце так отразилось в ее очках.
– Что не работает? – глупо спросил он.
– Лен, – дернул подругу Армен, – он же пока не…
– А, извини, – Лена отвернулась.
Илья внезапно разозлился, внутри все скрутилось в тугой комок ярости, хотелось орать, швыряться предметами, вцепиться зубами в горло того же Нереянца. Стоп! Откуда такие мысли? Что за чушь? Или даже кусочек прочитанной книги дуры-Лизки все же закрепился в голове? Сафонов так крепко вцепился в край парты, что на столе остались глубокие царапины…
Царапины? Он тупо смотрел на деревяшку перед собой, на которой чернели полоски, как от когтей, потом перевел взгляд на свои руки. Ничего особенного: обычные руки, вон на пальце ожог, а запястье в чернилах измазано. Откуда тогда царапины на столешнице?
До конца уроков Илья сидел как в тумане. Он подмечал любопытные взгляды одноклассников, видел, как обиженно косится на него Лизка, рассказывая Юле Макаровой, какой Сафонов негодяй. Он даже не удивился, что слышит слова Косичкиной, которые та буквально шептала в ухо подружке. Но больше всего его тревожило почему-то то, что ни Лена, ни Армен не смотрели в его сторону, как будто боялись или стеснялись.
После занятий Илья выскочил в гардероб первым, натянул куртку, переобулся из сменки в теплые кроссовки, но сбежать до того, как выйдет Лиза, не успел. Косичкина подплыла к нему, положила руку на плечо, почему-то Илью передернуло, если бы у него была шерсть, сейчас бы встала дыбом.
– Илюша, – торжественно сказала она. – Я решила тебя простить. В конце концов, это у тебя переходный возраст, мне мама объясняла. Давай сделаем вид, что ничего не было, и завтра встретимся «с чистого листа».
Сафонов закатил глаза и собрался было ответить, но внутри что-то дернулось, возникло ощущение, что он катастрофически опаздывает.
– Да-да, Лиза, я понял. Извини, я спешу, – пробормотал он и вылетел в двери.
Он бежал по улице со всех ног, не видя прохожих, не обращая внимания, на разлетающуюся из-под ног зимнюю грязь, торопился, боясь опоздать. Только когда замелькали деревья, а грязь сменилась снегом, Илья остановился, тяжело дыша. Он стоял в лесу, кругом была тишина, даже птицы молчали, черные полосы веток тянулись поперек неба, а еще мерцали в воздухе разноцветные нити, такие тонкие, что их едва можно было разглядеть. Илья попытался вглядеться в них, и вдруг мир кувыркнулся перед глазами, Сафонов не удержался на ногах и рухнул в снег, тут же вскочил на все четыре лапы, изумленно озираясь… На лапы? Илья попытался оглядеть себя, добился только того, что упал на бок, подметая хвостом снег. От ужаса и непонимания он попробовал заорать, но из горла вырвался дикий волчий вой, перешедший в скулеж.
В ответ на это откуда-то появились две огромные кошки: черная и пятнистая. Они подошли к нему, обнюхали, пятнистая потрогала лапой его нос. Илья замер, не понимая, что происходит. Черная кошка, а скорее кот, ткнулся в него головой:
– Вставай, Сафонов, нечего на снегу валяться. Подумаешь, четыре лапы и хвост, как будто тебе не говорили, что так и будет.
– Не говорили, – выдавил Илья, удивляясь тому, что нормально произносит слова. Насколько знал будущий ветеринар, у зверей и людей принципиально отличалось строение горла и челюстей, и животные не могли издавать те же звуки, что и человек.
– Ладно, – пятнистая села на снег, пододвинула хвост и аккуратно поставила на него лапы. – Давай обратно превращайся. Первый раз нельзя долго зверем оставаться, а ты и так тянул с обращением.
– А как? – не понял Сафонов.
– Захоти. – Пожала плечами кошка.
Илья очень хотел обратно стать человеком и понять, что происходит, а заодно разобраться, что это за кошки такие. Мир снова кувыркнулся, и Сафонов обнаружил себя сидящим в снегу, прижимая к себе сумку с учебниками. Он увидел, как вокруг кошек завихрились цветные нити, а потом вместо зверей рядом с ним оказались его одноклассники Лена и Армен. Илья даже не удивился, сил уже не осталось.
– Вы оборотни, – полуутвердтельно сказал он. – Как в глупой книжке у Лизки. «Когда люди узнали, что я не человек, они меня прогнали зимой в лес».
Зильберштейн засмеялась:
– Ну, в книжках какой только чуши не напишут. Но да, мы оборотни, и ты тоже. Отличный волк получился. Теперь тебя тоже запишут на дополнительные курсы, будешь учиться и другие облики принимать.
– Собачьи, разумеется, – кивнул Нереянц, стряхивая с волос Ильи снег. – Общий ген не меняется, а вот оттенки, размеры…
– Армен, не грузи его, – оборвала начало лекции Леночка. – Парень и так в шоке.
– Все там были, – философски заметил Армен и протянул руку. – Ладно, Сафонов, пошли, теперь ты с нами, ты наш.
Илья рассмеялся, ухватился за ладонь Нереянца, поднялся на ноги. Жизнь начинала играть новыми красками, впереди ждало много открытий.
Иван Гончаров
Иван Александрович Гончаров очнулся от того, что в глаза ярко светило солнце.
«Странно», — подумал он, — «накануне вроде дождь шел».
Удивительным было еще и то, что он чувствовал себя просто прекрасно. Исчезла боль в груди, не хотелось надсадно кашлять, глаза не слезились. Он провел рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что чисто выбрит. Что было еще более странным, ведь во время болезни он точно не брился. Может, слуга решил умыть и побрить хозяина?
Иван Александрович окликнул его, но вместо того, чтобы рядом появился верный человек, ему отозвался мелодичный женский голос:
— Меня зовут Алиса, доброе утро, Ванечка. Что нужно сделать?
Обалдев от того, что некая Алиса назвала его Ванечкой, Иван Александрович сел на кровати и в шоке уставился огромное зеркало, висевшее напротив кровати. Там отражался человек, лет 25-ти не больше. У него были темные глаза, черные волосы, узкие губы. В общем, таким Гончаров помнил себя больше полувека назад. А еще у этого молодого человека на лице не было и следа болезни, от которой Иван Александрович умирал в свои 79. Он точно помнил, что доктор покачал головой и грустно сказал:
— Не жилец.
Дверь открылась, в комнату впорхнула миловидная девушка, чем-то неуловимо напоминавшая Лизоньку Толстую. Елизавету Васильевну Мусин-Пушкину, его большую любовь.
— Ванечка, доброе утро, — радостно прощебетала она. — Вставай, засоня, пошли завтракать. Уже почти 10 утра, а ты все спишь.
Иван Александрович спешно завернулся в одеяло, шокированный тем, что молодая девушка так нескромно заходит в спальню к мужчине. Да и одета его гостья была… странно. Женщины не носят брюки и какие-то размахайки! Они не стригут волосы в короткую прическу, если только не болели, они не украшают себя массой браслетиков, бус и колец! Эта девушка выбивалась из всего, что только было можно.
— Я… я сейчас приду, — промямлил он, желая только, чтоб незнакомка побыстрее исчезла из комнаты.
Девушка кивнула и вышла. Иван Александрович огляделся по сторонам и громко возопил:
— Да что тут происходит?!
— Сейчас расскажу, — мелодично отозвался первый голос. Алисы, кажется. — Вы, Иван Александрович Гончаров, умерли в своем времени и переместились в двадцать первый век. И с этим вам теперь предстоит жить.
***
Опустим подробности вживания Ивана Гончарова в новый и дико странный для него мир. На это у него ушло порядка полугода, но он все же справился. Нематериальная Алиса, которую он решил считать просто призраком, растолковывала ему непонятные вещи, которых было столько, что он даже не пытался их сосчитать. Девица, похожая на Лизу, звалась Кирой и действительно была дальней родственницей его давно умершей любви. А в этой жизни приходилась Ване Гончарову (да, имя и фамилия у него остались прежние) троюродной сестрой.
Оказалось, что у Вани есть работа, он только-только начал трудиться в юридической фирме после института. Удивительно, но все нужные знания по законам новой для него Российской Федерации, были в его голове в полном объеме. Казалось, он не узнает все заново, а просто вспоминает. Когда он спросил о том, почему так случилось, у Алисы, та тоненько рассмеялась:
— Так перемещения такие во времени и пространстве сделаны для того, чтобы ты быстрее приучался к новой жизни. Поверь, ты не первый и не последний, кого так занесло.
Иван хотел уточнить, кто же еще из его бывших знакомых тоже так попал, но Алиса отказалась отвечать на этот вопрос.
А через полгода Иван осознал, что ему по-прежнему хочется творить, писать, создавать истории о живых людях. Вот только все его великие произведения были уже написаны, и их даже изучали в школах. Правда, Гончаров считал, что в 15 лет изучать «Обломова» как-то рановато, для этого нужны знания жизни, которых у детей и быть не может, но школьную программу составлял не он.
— Тратить 20 лет на создание романа — это ж глупость какая-то по нашим временам, — заявила Кира, когда он рассказал ей о том, как создавал «Обрыв».
Понятное дело, повествовал не от первого лица, а говорил, как будто вычитал историю написания романа в интернете. Кстати, этот странный источник информации ему даже понравился. Вот только мусора, выдаваемого за творчество, там было столько, что страшно было порой открывать страничку какого-нибудь автора. Но мнение Киры было понятно. ХХI век — век больших скоростей, 20 лет на написание романа было много еще и потому, что можно было ускорить процесс путем набирания текста на компьютере.
— Вань, если тебе так хочется творить и публиковать свои книги, то лучше попробуй сценарии писать для телевизионных сериалов, — посоветовала Кира.
И Гончаров заинтересовался. В конце концов, из его же собственного «Обрыва» мог получится отличный многосерийный фильм. А прелесть кино он познал в полной мере, влюбился и в киноэкран, и в парочку актрис заодно.
Чтобы освоить новое для себя направление, Ваня отправился на сценарные курсы. Благо современные технологии позволяли делать это хоть из Ульяновска, где он по-прежнему жил, хоть с Луны. Ему повезло попасть на дистанционный курс к опытному сценаристу и режиссеру, на счету которого было более 30 сериалов. И тут с удивлением Иван Александрович открыл для себя еще одно новшество современности: тексты должны были быть максимально простыми. Люди уже не умели понимать сложносочиненные предложения, размышления персонажей, им не нужны были длинные описания природы, какие любил писать его однокашник Ваня Тургенев. А стихи Миши Лермонтова могли переложить на музыку и петь в стиле попсы или вообще читать как новомодное течение «рэп», которое Гончаров категорически отказывался понимать.
И все же учитель отмечал у Ивана талант и уверял, что тому вообще надо перебираться в Москву, покорять столицу и творить здесь на благо отечественной литературы. Это все льстило, но Гончаров уже неплохо понимал эту жизнь и знал, что только в сериалах провинциал легко покорить столицу и станет миллионером. К тому же ему нравилось по-прежнему жить в уютном Ульяновске, в одной квартире с Кирой, за которой он принялся всерьез ухаживать.
Его уже не смущали ни ее браслеты-фенечки, ни манера ходить в брюках, зато ее подкупала его старомодность в ухаживании, его привычка вставать, когда женщина входит в комнату, его манеры из прошлого века, которые Ваня сохранил. Поэтому, когда спустя еще полгода (на взгляд Ивана преступно быстро) он сделал ей предложение, Кира согласилась.
Свадьбу они сыграли так громко, как только было можно в Ульяновске, пригласили всех друзей, которых у Киры было полно, а у Вани только собирался близкий круг. Но он пригласил учителя с курсов. И тот взял и приехал. А в качестве подарка на свадьбу привез договор со студией Амедиа на два сезона сериала по мотивам «Обрыва». Правда, в современном изложении.
Кстати, сериал пользовался большим успехом, его даже продлили на третий сезон. И историю героев Ване пришлось дальше сочинять с нуля, ведь в его планах столько событий не было. Писать сценарии ему очень понравилось, и постепенно это стало его основным занятием.
В общем, жизнь Ивана Александровича Гончарова в двадцать первом веке удалась на славу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
