Чернильная душа

Глава 1

Или я схожу с ума, или эта чёртова тетрадь - чья-то глупая шутка.

Я обнаружил серую тетрадку с дурацкими котятками в общей стопке восьмого "Зэ". Тетрадь была небрежно подписана синей гелевой ручкой - "Твой кошмар", и это вместо имени и фамилии. Я увидел надпись, и меня аж затрясло от желания надрать уши анониму. Я проверил только за сегодня гребанную кучу тетрадей. Чёртов Эверест тетрадей. Джомолунгму криво написанных работ. На часах почти семь вечера. Они думают, это смешно?..

Я открыл тетрадь, и желание расквитаться с шутником исчезло. Потому что я обнаружил целую страницу, исписанную аккуратненькими печатными буковками. И чем больше я их читал, тем страннее мне становилось в пыльном пустом кабинете:

"Привет, читатель! Скорее всего, ты читаешь меня, потому что это твоя скучная обязанность. Дай угадаю... Ты учитель! И вся твоя жизнь - бесконечный ад из уроков с глупыми учениками и проверки их тетрадей. Теперь ты задал нам одну из тех самых скучных тем, которыми мучают всех школьников испокон веков. Наверное, "Как я провёл лето"? Забавно, но я не помню, каким было прошедшее лето, потому что я провёл его взаперти... Мой дух заперт в этой мятой тетради. Я вижу мир только в отражении твоих глаз, когда ты берёшь в руки меня и отворяешь створки обложки... Ты знал, что у тетради есть душа? Наверное, это шутка ужасного гения, безжалостного извращённого ума, и мучения мои окончатся лишь тогда, когда я окажусь на свалке бок о бок с моими товарками по несчастью, перерабатываемыми безжалостными клешнями макулатурного бога.

Что ж, ты узнал о моём существовании. Что мы теперь будем делать? Я уже почти привязался к тебе, незнакомец. Ты мой единственный способ выбраться из оков этих косых линий. Позволь мне снова встретиться с тобой, и тогда ты почувствуешь перемены в своей жизни, даю тебе слово. А теперь, когда твой взгляд проскользнул вниз, к самой последней букве на странице - прощай..."

Прочитав слово "прощай", я почувствовал, будто кто-то выдохнул возле самого моего уха, и вздрогнул. Оглянулся: в кабинете пусто. Разумеется, пусто, дурак, сказал я себе. Какая-то бредятина. Надо отдать должное, довольно остроумно. Это не просто мат на тетрадных полях, стыдливо подтёртый резинкой - тут действовал незаурядный ум. Знать бы, кто так занятно пишет. Хм, долгое сравнение почерков совершенно не принесло плодов, зато отняло кучу времени.

На следующий день я пришёл на урок подготовленным. Я прекрасно знал, что в классе учится двадцать пять учеников. В день "Эс" над сочинением корпели двадцать три восьмиклассника, а ещё двое отсиживались дома с лёгким насморком. Я раз десять перечитал список класса, силясь угадать по именам и фамилиям, кто мог представиться как "Ночной кошмар", но с таким же успехом можно было просто подбрасывать монетку: я знал этот класс всего лишь пять или шесть уроков.

Тогда я придумал хитрый план: мне нравилось раздавать проверенные тетрадки по рядам, в зависимости от рассадки. Я понимал, что мое громогласное вопрошание: "Чья тетрадь?" ни к чему не приведёт (такой хитрец наверняка запартизанится как следует), поэтому "подбросил" в стопку одного из рядов лишнюю тетрадку.

Я рассчитывал, что ученики, выискивая свои тетради в стопке и передавая лишние дальше, найдут "засланца" и станут спрашивать друг у друга, кто подписался "Ночным кошмаром", в суматохе владелец тетради выхватит своё имущество, не желая быть раскрытым, и тут-то я его и сцапаю.

Я ошибся. Никто и ухом не повёл. На первом ряде от окна сидело девять учеников, я передал им десять тетрадей - и ничего. А когда я моргнул - попросту не могу придумать другого объяснения! - пропала и она, лишняя десятая тетрадь. Кто-то тихонько взял её и даже не пикнул. Это вывело меня из равновесия ещё больше, и весь оставшийся урок я растерянно мялся у доски как идиот, совершенно не умея объяснить новую тему.

Кто взял тетрадь? Может, это томная Света, что постоянно делает сэлфи на свой розовый айфон? Спрашивая что-нибудь у меня, она очень быстро хлопает ресницами, надеясь, что я растаю, как шоколад на солнце. Или же "Кошмаром" является главный «тролль» класса Матвей? У него самая модная стрижка, кроссовки невообразимого объёма, а на переменах из желающих потрогать его "кубики" одноклассниц выстраивается очередь, без шуток. Матвей часто глядит на меня исподтишка и способен, когда не в настроении, отпустить "остроумный" комментарий за спиной. Нет, у него мозгов не хватит на столь изощрённую шутку.

Но я не зря смотрел в студенчестве столько дурацких американских сериалов. Я чётко усвоил одно правило: самые дикие вещи подчас творят "серые мышки". Мне нужно было отыскать такую "мышь" среди самых неприметных учеников, странных, но оттого талантливых на всевозможные каверзы. И я "вышел на охоту". Итак, тетрадь сразу же пропала на первом ряду. Это значит, что каждый сидящий здесь под подозрением. И прежде всего "тихони". Берегитесь, я всё-таки взрослый и рассудительный человек!

Но то, что случилось дальше, выбило почву у меня из-под ног.

Я закончил урок и отправился в сторону уборной. Мысленно я составлял "список подозреваемых" из сидящих на первом ряду: в него также попали тихий троечник по фамилии Грибов, молчаливая художница, имя которой я никак не вспомню с первого раза, и два приятеля-игромана, которые все перемены проводили, уткнувшись в свои смартфоны и шумно комментируя тактику игры друг друга. На обратном пути в вестибюле меня схватила библиотекарь и суровым голосом велела следовать за нею и выполнить свой мужской долг: отнести макулатуру в подсобку. При упоминании макулатуры меня передёрнуло как от зубной боли, но я ничем себя не выдал и подхватил увесистую картонную коробку. Она была не закрыта. Когда хлипкий я остановился у подоконника, чтобы перевести дух и взять тару поудобнее, то заглянул внутрь и увидел знакомую сероватую обложку.

И знакомую надпись на обложке.

"И снова здравствуй. Как же мне повезло, что ты спас меня! Представляешь, я почти попрощался с жизнью, когда снова встретил тебя. Ну разве не судьба? Знаешь, я вспомнил, что как-то раз читал "Гарри Поттера", и там – ну, ты помнишь? - была такая штука... Крестраж, кажется. Дневник, который управлял подружкой Гарри... Бла-бла-бла... Это всё не про меня, честно! Ты думаешь, меня кто-то написал и подкинул тебе на стол? Брось, в глубине души ты знаешь, что это не так. И как ты сегодня пытался вычислить автора - просто смешно..."

Тут надпись обрывалась, будто писавшего спугнули, и он поторопился закрыть тетрадь. Или это мои пустые фантазии? Как они подкинули тетрадку в коробку, как?!

Я мало себе отдавал отчёт в том, кто такие "они", но на всякий случай повертел головой по сторонам. Я был один в этом уголке школы. Шёл урок, у меня было "окно", откуда-то сверху доносилось эхо чужих голосов.

Ладно, предположим, автор испугался. Предположим, он получил тетрадь назад и решил выкинуть её, чтобы не случилось неприятностей. Он (или она?) вышел из кабинета, увидел, как библиотекарь собирает макулатуру, и быстро сунул тетрадку в коробку. Благо, что от кабинета "восьмёриков" до библиотеки два шага.

Тогда уж это была "она". Девушка. Иначе не объяснить, ведь в ином случае парня тут же попросили бы отнести коробку куда следует. Да уж, я настоящий Шерлок Холмс. Дедукция, брат!

Я настолько приободрился от собственных мыслей, что чуть ли не вприпрыжку направился в буфет, сунув злополучную тетрадь в свою рабочую сумку.

Надо признать, шутка удалась. Настолько, что я был поглощён её мастерским исполнением чуть ли не весь свободный урок. Это ведь надо додуматься: изменить почерк, хладнокровно забрать её так, чтобы учитель не заметил, снова подбросить... Я прокручивал миллион сценариев разговора с "шутницей" (в моих мыслях всегда очаровательной и застенчивой) и проворонил конец урока, когда в тихую светлую столовую рванула орда голодных невоспитанных бабуинов всех возрастов.

Учительский стол находился неподалёку от линии раздачи и обедавшие здесь коллеги были подобны молу, о который с треском разбиваются волны. Невоспитанные школьники толкались, орали, каким-то чудом забирая подносы с едой и не опрокидывая их на обедающих преподавателей. Я втянул голову в плечи и быстро-быстро, очень сосредоточенно стал уничтожать булочку и кисель. Потому я не сильно удивился, когда, доев, заметил, что моя сумка кем-то бесцеремонно сброшена со стула и закинула под соседний стол. Проклиная всех учеников до десятого колена, я полез за ней и увидел, что сумка расстегнута.

Надо ли говорить, что тетради в ней не оказалось.

Слишком много приключений за один день. Первым желанием было начать затравленно озираться, подозревая каждого из пришедших. Но я подавил в себе этот бессмысленный порыв. Поднял сумку и, выражая всем видом полное спокойствие, покинул шумное место.

Так я мысленно попрощался с "Моим кошмаром". Что это было? Неудачный пранк? Попытка флирта? Блестящая в перспективе творческая работа? Чёрт его знает. Я уж точно не узнаю теперь никогда. Связь потеряна. Текст утрачен, как второй том "Поэтики" Аристотеля. Жаль лишь, что школа в таком случае не сожжена. Впереди у меня было ещё три урока в самых разных классах, но странное чувство - чувство, что приключение закончилось, не успев начаться - так и не покидало меня до конца дня.

Его послевкусие осталось и на завтра. И на послезавтра. И сохранялось ещё долго, до конца недели. В пятницу я разобрался с огромной кучей тетрадей, листочков, огрызков, сделал пару важных звонков, загнул пару страничек в методичках на следующую неделю и, очень довольный собой, вышел из кабинета в сумрачный коридор. Все уже давно покинули школу, только где-то вдалеке за дверями кабинета пения завывал сборный хор.

На полке для буккроссинга гордо стояла серая с котятками тетрадь. Даже издалека, даже с моим "минусом" я разглядел знакомую надпись на обложке.

"Твой кошмар".

Мой кошмар.

Я медленно подошёл к ней. Осторожно взял в руки, перелистнул первые две страницы, а на третьей обнаружил одинокое:

"Приятного аппетита!"

И дальше, уже на развороте:

"Я думал, мы больше не встретимся. Я ошибся. Я рад".

А потом ещё:

"Согласись, так гораздо, гораздо интереснее? Ты ведь скучал?"

Да, я скучал, чёрт тебя возьми, я на самом деле скучал! Я открывал тебя всего дважды, но уже успел привязаться к тебе.

"А ведь нам хорошо вместе. Разве есть смысл искать меня в физическом обличье? Наслаждайся. Я твой отдых после лавины однообразных текстов. Я твой бог из машины. Я достоин того, чтобы ты меня читал хотя бы потому, что я знаю такие слова. Я хочу узнать, чем ты живешь. Мне очень тесно в клетке этих хрупких листочков. Возьми меня с собой. Давай проведём выходные вместе. Расскажи, чем ты занимаешься. А я - я после расскажу о себе. Как тебе план? Это лотерея. Бери, и ты не пожалеешь о потраченном времени. Ну же? Я уже вижу, как ты преодолеваешь сомнение. Ура!"

Выхода не было. Я положил тетрадь в сумку, сдал ключи охраннику и вышел в увлекательный мир выходных с "Моим кошмаром" под мышкой.

"Это мой дом. Я здесь только сплю. Ещё ем, а ещё, когда остаются время и силы - слушаю музыку. Я слушаю пластинки вот на этом проигрывателе. Он мне достался от отца. Пластинки валялись на даче, и их чуть не убила влага, но я успел их спасти, несмотря на мачехины вопли. Слушай".

Я открываю тетрадку и включаю пластику. Сквозняк заставляет вздрагивать страницы, и может показаться, что тетрадь дышит. Мне начинает так казаться, ведь я выпил уже пару бутылок по ноль пять. Я смеюсь своей же удачной игре воображения и тому, что тетрадка слушает старую пластинку "Битлз".

"Сегодня я иду гулять со своими друзьями и их псами. Сам я не могу завести собаку, потому что много работаю, и меня подолгу не бывает дома. Но однажды я всё равно её заведу. Это одно из моих заветных желаний".

"Это моя кладовка. А это старая дедушкина печатная машинка. Я мог бы её выбросить, но однажды, я в это верю, она мне пригодится для написания моего романа. Этот роман перевернёт сознание людей, а пока что я много работаю, и вместо того, чтобы писать свои тексты, читаю в изобилие дерьмовые чужие. Они портят мне жизнь, как плесень портит варенье в банке. Иногда мне кажется, что я разучился писать и делаю это так же плохо, как больной ДЦП - танцует. Но и я, и он стараемся изо всех сил".

Я не помню, что я ещё туда написал. Не перечитывал. Слишком много всего. Возможно, большую часть времени я был пьян. Может, я просто заставил себя в это поверить, чтобы преодолеть стыд и изливать душу безо всяких ограничений. Но я исписал порядочно. Пару страниц, пожалуй. Больше, чем за несколько последних лет. А потом - сам не знаю, зачем - я принёс тетрадь в школу и снова поставил на ту же самую полку, где и встретил. Осторожно прикрыл какой-то "Курочкой Рябой", чтобы не бросалась в глаза. Ушёл готовиться к уроку. Спустя пару часов тетрадь с полки, конечно же, исчезла.

Чего вы ждёте? Что я расскажу, как пара восьмиклассников заполучила долгожданную добычу и всласть поржала надо мной, перечитывая пьяные бредни? Но ведь история не об этом. Потому что всего этого не было. Я собирал и собирал тетради упорного восьмого "З", чьи лица были бесстрастны как игральные карты. Их приходило то двадцать, то двадцать три, а однажды явились все двадцать пять, но тетрадей упорно оставалось столько же. Какие-то были аккуратные, добропорядочные, в обложке, какие-то - замызганные, поруганные, с вырванными листами, но той самой, серой с котятками, мне больше не попадалось. Я уже было отчаялся, когда однажды, во время очередного урока заметил беглянку в углу кабинета, на полу возле шкафа. Я взял её в руки, стараясь ничем не выдать сердечный трепет:

-Чья тетрадь?

Двадцать пять глаз равнодушно воззрились на меня. Кто-то пожал плечами, кто-то посоветовал посмотреть, чьё имя стоит на обложке.

-Такого у вас не учится.

Я с показным равнодушием бросил её на край стола, мысленно попросив прощения за такое обращение, и постарался не вспоминать о ней до того, пока самый последний ученик не закрыл за собой дверь.

"Здравствуй, дарующий мне жизнь читатель!

Должен сказать, что я потрясён! Я отчаялся и думал, что ты будешь искать меня среди этих серых и скучных лиц, но ты принял правила и чётко следовал им. Благодарю тебя! Как прекрасен мир! В болоте монотонных будней ты не успеваешь разглядеть его, а ведь ты окружён дивными вещами и людьми! Как бы я хотел прорвать эти параллельные решётки, вырваться на свободу и вдохнуть полной грудью воздух твоего мира! Он не осквернён сплетнями и политикой - ты одинок и оттого чист. Я тоже люблю одиночество. А знаешь..."

Дверь скрипнула, и я подпрыгнул на стуле как вор, застигнутый врасплох.

-Извините, - в кабинет робко заглянула моя ученица-художница (кажется, у неё романтичная фамилия Синичкина, в духе старого "Ералаша"), - Извините... Я не оставляла у вас....

Спокойно, спокойно...

-...свою сумку со сменкой?

Уффф...

-Пройди, посмотри, вот твоя парта.

Странно. Она дважды сказала "извините", но ни разу не назвала меня по имени - не помнит, как меня зовут? А я ведь я тоже... только фамилию...

-Ах, нет, я уже вижу, там пусто. До свидания!

Я с трудом перевёл дух.

"...а знаешь: имей я тело миловидной ученицы с короткими светлыми прядями, поверил бы ты мне? Или же боролся с искушением признаться, что я тебе нравлюсь?"

Я прочитал эти строки, и меня прошиб холодный пот.

"Но к счастью - или к несчастью - я лишён телесной оболочки. Я всего лишь разум в изощрённом сосуде, который постепенно наполняется, строка за строкой, страница за страницей, и никто - ни ты, ни я сам - не знает, что будет, когда место в сосуде иссякнет..."

Это и вправду был кошмар. Кошмар, потому что я испытывал муку. Муку неизвестности. И потому что я вынужден был скрывать всё происходящее со мной. Мне не с кем было поделиться всем, что я переживал.

Судите сами: разве можно рассказать кому-то, что я, инфантильный двадцатипятилетний учитель, бесконечно одинокий на всём белом свете, завёл роман с тетрадью? Звучит бредово и как-то симптоматично. Я написал тетради ответ. Спустя какое-то время она вновь ответила мне. Или ответил, что уже было не так уж и важно в нашей порочной связи. Мы назначали свидание на полке для буккросинга, куда не заглядывал никто, абсолютно никто, ведь дети сейчас, к моему большому облегчению, мало читают. Я провалился в небытие. Я дал ей право на тайну, на личную жизнь. Я стал писать тетради, и она отвечала мне. Через несколько дней томительного ожидания. Мы прониклись друг к другу симпатией. Потом любовью. Потом мне стало казаться, что ты крутим роман уже сто лет. Я старался писать экономно, но каждый раз, беря ручку, я не мог остановить себя и заканчивал строчку в каком-то экстазе, лишь когда измарывал почти целиковую страницу. Ответы "Кошмара" тоже становились всё полнее и чувственнее.

"А знаешь, - прочитал как-то я, - переписка с тобой вдохновляет меня. Я снова живу. И это не шутка. Знаешь, жизнь никогда не чувствуется так остро, как на острие смерти".

Тогда я не придал значения этой странной, почти восточной метафоре. Как оказалось, зря.

Я так увлекся рассказами для тетради, что не заметил одной роковой детали. Однажды, по привычке столкнувшись с ней в тёмном коридоре и позже открыв в кабинете, я ужаснулся: тетрадь подходила а концу. Я добрался до последней страницы.

"Ну, вот и всё, дорогой читатель. Это конец, мой прекрасный друг. Последняя страница в моей жизни. И раз уж сегодня особенный день, я должен тебе признаться. Я ловко обвёл тебя вокруг пальца. Попав в оковы этой тетради, я и не знал, как мне выбраться наружу, пока не встретил тебя. Я решил проникнуть в твою душу и поработить её, чтобы снова жить в мире людей. Поздравляю, мы практически неразрывны. Разве ты не перестал узнавать себя в последнее время? Всё потому, что ты перестаёшь быть собой. Теперь я владею твоим духом. И ты никогда больше не узнаешь, была ли эта тетрадь просто шуткой, или же тебе примерещились события последних недель. Взгляни за окно: листья с деревьев уже опали, всюду снег и смерть. Так и я умираю, но я прорасту в твоей душе и завладею твоим рассудком. Дочитывая эти строки, ты лишаешься ума. Всё оттого, что ты вовремя не смог остановится. Тебе не хватало в болоте серых будней чего-то яркого, и я с готовностью подарил тебе это что-то. Лучше бы ты бросил школу и стал писателем... Только тогда ты бы смог сохранить крупицу разума. А теперь - прости и прощай. Прощай, ты настоящий. И здравствуй новый Я".

Мне показалось, что всё это время кто-то исподтишка наблюдал за мной в щель полуоткрытой двери. Я резко закрыл тетрадь, и дверь захлопнулась. В коридоре как будто раздалось гулкое эхо удаляющихся торопливых шагов

Я как ошпаренный вылетел в тёмный коридор. Но, конечно же, никого не увидел. Лестница. Она на лестнице! Но кто она? Мне уже было неважно. Я пулей понёсся туда. Мерещится мне, или кто-то улепётывает, прыгая через ступеньку, прямо на первый этаж? Я помчался следом.

Я застал лишь отзвук захлопнувшейся входной двери. Тогда мой ум озарила запоздавшая догадка. Я подошёл к охраннику и изобразил самое-серьёзное-и-ответственное-лицо-на-свете:

-Мне нужно посмотреть... Выходил ли кто-нибудь из восьмого "З" недавно из школы? В моем кабинете остались чужие вещи...

Охранник с грустью отложил надкушенный бутерброд и запустил поиск по базе данных пропусков школы.

Все двадцать пять человек проклятых "зэшек" покинули школу около четырёх часов назад.

Тут я, теряя всякое самообладание, воскликнул:

-Ну а кто сейчас - вот минуту назад буквально! - кто выбежал из школы? Неужели не восьмиклассница?

Охранник растерянно посмотрел на меня и пробормотал что-то, что можно было расшифровать как: "Да никто не выходил".

Я упал духом.

Когда я поплёлся в свой кабинет, мои гулкие шаги попадали в ритм "Восьмиклассницы". Так мне тогда показалось. А может, это была "Аллилуйя". Всё бывает.

Я растерянно сел за мой как всегда заваленный бумагой стол. Я был опустошен. Потянувшись к краю стола, я снова взял в руки серую тетрадку и, не глядя на привычных котят, раскрыл её.

Страницы были чисты.

Это было страшно.

На них больше ничего нет. Он чистая. Та ли эта тетрадь? Та ли эта тетрадь?! Чёрт её возьми!!

Я был готов рвать волосы от досады. Меня как будто выпотрошили и заново набили отчаянием. За окном беззвучно падал синий в сумерках снег. Я отрешённо смотрел в окно, а он всё падал и падал без остановки, застилая всю поверхность вокруг белым, безысходным саваном.

Я перевёл взгляд на чистый лист. Моё сердце в груди тревожно ойкнуло и обожгло болезненным теплом меня где-то под лопаткой.

Странной, неслушающейся рукой я взял маркую синюю гелевую ручку. А потом осторожно, едва удерживая её слабеющими пальцами, стиснув зубы от боли под лопаткой, вывел на первой странице красивым печатным почерком:

"Привет, читатель!..."