Чёрная птица

Глава 1

Снег валил пятый день. Безостановочно, крупными белыми хлопьями он осыпался на землю с низких серых облаков, превращая горизонт в зыбкую размытую муть. Когда налетал ветер, снег стремился залететь в любую щель, залепить глаза, наполнить нос, а если открыть рот, то и его. В такие моменты было не разглядеть даже пальцев на вытянутой руке. Зимняя сказка, обернувшаяся проклятием.

Сегодня ветра не было. В отличие от трёх предыдущих дней, когда даже псы не рисковали высунуть носа из своей конуры. Сегодня день хотя бы отдалённо напоминал день, серый, унылый, но день. А не сумерки, на несколько часов разбавившие ночь. Тёмную, несмотря на лежащий повсюду снег, тихую и жуткую ночь, вязкая тишина которой лишь изредка разрывалась далёким и мучительно тоскливым волчьим плачем.

Но сегодня наконец-то стало лучше. Снег валил стеной, живой и будто шевелящейся, но ветер стих. Пришли звуки. Словно почуяв изменение погоды, в хлевах робко завозились редкие животные, закудахтали тихонечко куры в курятниках и впервые за эти дни пропел подъёмную петух.

Макар, кряхтя и ругаясь вполголоса, с некоторым трудом запихнул обмотанные портянками ноги в валенки, поднялся с лавки, накинул старый потёртый тулуп, изрядно прохудившийся за долгие годы службы и уже не единожды чинёный, повязал кушак. Нина подала ему треух, Макар напялил его на голову, взял облокотившуюся на стену берданку и закинул ремень на плечо. Жена, беззвучно шевеля губами, трижды перекрестила мужа и устремила на него полный тревоги взгляд.

– Пора, – сказал он и взялся за ручку двери.

– С Богом, Макарушка, – громко прошептала Нина, провожая взглядом исчезающую в серой пелене спину мужа.

Необъяснимая тоска навалилась на немолодую женщину, стиснув сердце холодной лапой залетевшего снаружи воздуха, но предаваться унынию было некогда, её ждали домашние дела, а ещё нужно успеть подготовиться к возвращению мужа.

Макар тяжело шагал по высокому рыхлому снегу, пробираясь к выходу из селения. На улице почти никого, струятся над домами, сливаясь вскорости с сизыми облаками, живые ленты дыма от растопленных с утра печей.

– Здравствуй, деда Макар! – махнул рукой парнишка, разгребающий широкой лопатой снег у своего дома.

– Привет, Ивашка! – ответил мужчина, останавливаясь на минуту. – А не почистишь ли ты и наш двор? А я тебе мяса отрежу, если удачно схожу.

– Сделаю, деда Макар, – обрадовался парнишка. – Удачи!

Удача. Как её не хватало в последнее время. Это был плохой год, скудный, и ещё более плохой была зима. Как всегда, впрочем. Зима испокон веков – время тяжёлых испытаний, суровое время, в которое выживают наиболее подготовленные и стойкие. Так заведено в природе. Чтобы пережить зиму, к ней нужно хорошенько подготовиться, и все животные, а с ними и люди используют лето и большую часть весны и осени для накопления запасов – жировых или продуктовых, утепляют свои жилища, набираются сил. Но бывает неурожайное лето, а бывает особенно суровая зима. Бывает плохой год.

Макар, тяжело переставляя ноги, вышел за пределы селения и направился в сторону виднеющегося поодаль леса. Сейчас это была просто чуть более тёмная полоса посреди однообразной серости, но мужчина очень хорошо знал окрестные места и не заблудился бы, даже будучи в изрядном подпитии. А пил он редко и мало, вот и сейчас принял всего пятьдесят грамм самогонки после завтрака – для согрева и сытости.

Путь к лесу лежал через поле. Этим летом на нём плохо уродилась рожь. Сначала часть урожая полегла от неожиданных заморозков, а потом вызревшую и околосившуюся побила ржавчина. Пришлось туда же сеять озимую, но что с такими морозами выживет и взойдёт? Быть может, такое количество снега сможет хоть как-то защитить посевы, но если температура не поднимется в ближайшие недели, то и это не спасёт.

Нога провалилась в какую-то ямку, мужчина запнулся и чуть не упал, лямка ружья соскользнула с плеча, но Макар, крякнув, ловко поймал его и закинул обратно. Отдышался, выпуская плотные объёмные клубы пара, поднатужился и продолжил свой нелёгкий путь.

Вообще, он на своём веку видел такую зиму впервые. Такую холодную, снежную и беспросветную. Хорошо хоть дров было в достатке, по крайней мере, замёрзнуть им в своих хатах не грозило. А вот передохнуть с голоду – вполне. И ладно бы проблемы их ограничились лишь скудными урожаями зерновых, так нет же! Плохо уродилось практически всё: картошка – мелкая и гнилая, капуста вся поедена расплодившимися гусеницами, репу с морковью и редькой погрызли мыши, и так везде. Заготовленное сено стало гнить прямо на сеновалах, но это уже не так страшно, потому что с осени начала падать скотина. От чего – не понятно, но мясо не выкидывают, замораживают, ибо жрать и так нечего.

Потому и на охоту пришлось выбраться, несмотря на погоду. У Макара с Ниной из скотины и так было всего полдюжины несушек, тёлка да пара свиноматок – одна брюхатая ходила. Вчера сдохла последняя курица, больше животных не осталось – по осени сдох даже верный пёс, с которым Макар всегда ходил на охоту, но тот старый был уже, мог и своей смертью помереть. И хотя минуло только ползимы, запасы замороженного мяса уже подходили к концу.

Макар остановился и внимательно посмотрел на цепочку следов, пересекавших его путь. Недавно тут пробежали трое волков. Не похоже, чтобы они кого-то гнали, и бежали они явно из леса. Но куда? Точно, не в селение. Следы были уже прилично заметены, и, исходя из интенсивности снегопада, Макар предположил, что волки пробежали здесь перед самым рассветом.

Он оглянулся, вглядываясь в серую шевелящуюся массу снега, поправил ружьё и снова побрёл к лесу, который уже начал проявляться впереди.

Мороз настойчиво пробирался сквозь тулуп, несколько рубах, в том числе вязаную, сквозь тёплые штаны и подштанники, и если бы не необходимость непрерывно продираться сквозь снежное поле, Макар уже бы окоченел.

Когда до первых деревьев оставалось шагов пятьдесят, снегопад неожиданно поредел, правда светлее от этого не стало. Макар остановился, тяжело дыша, и внимательно всмотрелся в голые, чёрные на фоне снега силуэты деревьев. Было неестественно тихо; снежинки, довольно редкие, плавно и медленно опускались на белое покрывало.

Макар вглядывался в чёрное пятно на ветке одного из крайних деревьев. Довольно большое пятно. По форме оно напоминало птицу, то ли тетерева, то ли… ворона. Для ворона слишком большая, но клюв и голова… С такого расстояния птица должна была быть уже довольно хорошо видна, но что-то будто мешало её разглядеть. Макар сощурился, хотя на зрение никогда не жаловался, но лучше не стало.

Тогда он скинул с плеча берданку – какая разница, в конце концов, что за птица там сидит, главное, что большая, а значит и мяса в ней много. Мужчина вскинул ружьё, прицелился и увидел, как птица, до того абсолютно бездвижная, вдруг резко повернула к нему голову, сверкнув отражением в чёрном глазу. По Макару будто прошла волна смертной тоски с безумным ужасом, он вмиг покрылся потом, вздрогнул и непроизвольно нажал на курок.

В царящей вокруг зловещей тишине звук выстрела взорвался сотней громовых раскатов, непроизвольный вскрик мужчины потонул в невесть откуда взявшемся эхе, словно в закрытой комнате заметавшемся по голому полю. Звук стих внезапно, будто отрезанный от привязи он мгновенно умчался на волю, а Макар наблюдал, как пуля вошла в чёрную птицу и… пропала. Утонула, растворилась в непонятном создании, продолжающем неотрывно пялиться на охотника.

Сглотнув подступивший к горлу ком, мужчина опустил ружьё и твёрдой рукой полез за патроном, намереваясь добить чёртову тварь. Птица, не двигаясь, странным чёрным истуканом следила, как он перезарядил винтовку, прицелился и нажал на курок. В этот раз звука выстрела не было. Как не было никаких других звуков. Макар успел испугаться, что внезапно оглох, наблюдая за исчезающей в чёрном теле пулей, как птица широко открыла клюв и испустила пронзительно громкий, леденящий душу, заставляющий цепенеть от ужаса и безысходности крик.

Взмахнув широкими крыльями, эта тварь вдруг… нет, не взлетела, но будто взорвалась, раздалась во все стороны рваным покрывалом и устремилась на охотника, быстро приближаясь и расширяясь, заполняя собой всё больше пространства вокруг.

Макар, не отрываясь от несущегося на него бесовского отродья, трясущимися руками достал новый патрон, открыл затвор, выпуская гильзу, положил в патронник новый, закрыл затвор и вскинул ружьё – руки, тренированные годами, всё помнили, в отличие от паникующего разума. Мужчина не стал целиться – не было в этом никакой необходимости, сразу нажал на курок в тот самый момент, когда чёрная птица долетела до него, вмиг погрузив в беспросветную темноту.

От неожиданности Макар выпустил ружьё, которое так, похоже, и не выстрелило, но не услышал звука падения. Он медленно оглянулся по сторонам, потом повернулся вокруг, но везде видел только тьму, однообразную и бесконечную.

– Что за чертовщина? – тихо вымолвил мужчина, нагибаясь и шаря в поисках выроненного ружья. Снизу была абсолютно ровная твёрдая поверхность, будто и не было нескольких дней снегопада и заметённого им поля. – Где это я…

Рука, слепо шарящая по гладкой и холодной не то земле, не то полу, наконец наткнулась на ствол, Макар сжал его в ладони и разогнулся. Неожиданно ствол изогнулся, выкрутился и, сверкнув прямо перед лицом двумя слегка светящимися стеклянными глазами, зашипел. Мужчина испуганно отшвырнул от себя извивающееся змеёй ружьё и сделал несколько шагов назад.

– Избави нас от нечистого, – начал креститься Макар, когда правая нога неожиданно не нашла опоры, он завалился назад и с отчаянным воплем полетел вниз, а в голове бился безжизненный и холодный, как эта зима, голос: «Ты мой».

***

Снег валил безостановочно, крупными белыми хлопьями осыпаясь на землю с низких серых облаков, словно перхоть с головы больного себорейным дерматитом человека. Ветер безжалостно швырял его охапками прямо в лицо, засыпал за шиворот, задувал под куртку. Откуда вдруг взялся этот чёртов снегопад? Ещё только утром была ясная солнечная погода и вот нате вам. Ещё и похолодало градусов эдак на десять, мороз настойчиво пробирался сквозь толстый пуховик, вязаный свитер и толстые зимние штаны с начёсом, расползаясь по телу лёгкими прохладными ручейками. Пальцы на ногах уже практически не ощущались, несмотря на тёплые носки и хорошие зимние ботинки.

Ещё и не видно ни зги в этой серой, непрерывно мельтешащей каше! Спасал только навигатор, безропотно ведущий к цели, но вот батарея на морозе долго не протянет, осталось чуть больше двадцати процентов. Есть, конечно, в рюкзаке пауэрбанк, но и он не бесконечный, а когда я ещё доберусь до хоть какого-нибудь электричества, поди узнай. Судя по карте, мне и до места назначения пилить ещё несколько километров и целую прорву времени, но в наличии там хоть одной самой захудалой розетки были очень большие сомнения.

Погода, конечно, сильно осложнила мне жизнь, подставив так, что дальше некуда, но, как оказалось, ни одной погодой едины. От ближайшей станции, которая ближайшей была только в сравнении с остальными, в сторону моей цели не шёл ни один автобус, да, более того, меня никто не согласился туда подвезти. И если бы дело было только в заваленной напрочь снегом дороге, это ещё полбеды – её бы расчищали, как остальные, но к месту окончания моего пути не ездили по совсем другой причине. Оно было проклято, это место.

И ведь никто даже не знал, почему или кем оно было проклято, что там произошло и что могло произойти. Это знание передавалось с молоком матери, оно хранилось и пестовалось, как древняя легенда, сказание, которым можно было гордиться, но только с примесью благоговейного страха. У людей из окрестных селений было всего две установки касательно этого места: первое – оно проклято и второе, вытекающее из первого, – путь туда заказан. И установки эти соблюдались неукоснительно, судя по десяти отказам на десять моих просьб, подкреплённых немалым рублёвым стимулом. Помимо отказов, меня десять раз предостерегли от похода туда и ещё шесть раз обозвали психом (на самом деле, гораздо хуже), услышав, что я не намерен отступать.

Я остановился и привалился к ближайшему сосновому стволу, чтобы немного передохнуть и отдышаться. Такими темпами дойду до цели уже в кромешной темноте. Благо я не дурак, подготовился, прихватив довольно мощный фонарь и запасные батарейки к нему. Ох, и есть уже хочется! Скинув рюкзак, я порылся в нём и достал тульский пряник, шоколадку и термос. Чай оказался уже холодным, но хотя бы не замёрз ещё.

Разворошив ногами снег под сосной, я бросил туда свёрнутый спальник и уселся на него верхом. Было невероятно тихо. Не перекликались птицы, не выли волки, не щебетали белки. Даже высокие кроны не шумели на ветру. Очень странно и очень тихо. Наскоро перекусив, я закинул за спину рюкзак со спальником и двинулся дальше. Время не ждёт.

Стоит сказать, что об этом проклятье я был прекрасно осведомлён. Так сложилось, что в том проклятом непонятно кем селении находилось моё наследство. Вряд ли, конечно, там что-то от селения осталось, и всё моё наследство, скорее всего, представляло из себя лишь кусок земли с развалинами, но факта это всё не отменяет – я имел полное юридическое право на тот кусок земли.

Хотя, ладно – первостепенное право было всё же у моих родителей, но они давно и принципиально от него отказались. Как раз по причине этого самого проклятия, которое якобы, согласно семейной легенде, лежало на том месте. А мне вот было интересно, да и в потусторонщину всю эту я не верю, так почему бы не съездить и хотя бы не посмотреть?

Вот я и поехал, пользуясь полностью свободными зимними каникулами. Сессию в кои-то веки ради такого случая сдал сходу с первого раза, от всех предложений весело провести каникулы в компании друзей отказался, почитал информацию, собрался и в путь.

И вот я здесь. Леший знает где! Иду посмотреть на остатки своего наследства. А почему бы и нет? В конце концов, проклятое поселение находится не так уж далеко от Екатеринбурга, а значит земля там может стоить неплохих денег, если бы к ней был сделан нормальный подъезд. Найти наследников других земельных участков, инвесторов, построить загородный посёлок, продать и жизнь удалась! Но для начала надо хотя бы посмотреть, что там к чему, и развеять этот дурацкий миф.

Что-то промелькнуло среди деревьев впереди слева, я вздрогнул, остановился и всмотрелся в снежную круговерть. Ни черта ж не видно, блин! И вдруг из-за толстой сосны в каких-то десяти шагах от меня вышел здоровенный волчара. Вот уж кого мне точно не хватало встретить!.. Я слегка попятился, отступая к ближайшему стволу, и, безуспешно пытаясь унять бешеное сердцебиение, потянулся к ножнам, закреплённым на поясе. Но достать нож мне не случилось – волк, худой, но не облезлый, внимательно посмотрел на меня слишком осознанным взглядом, повернулся и потрусил прочь, огибая меня по широкой дуге.

Я обессиленно опёрся о ствол, опуская трясущиеся руки и судорожно сглатывая вырывающийся страх. Фух! Вот это встреча… Я, конечно, не исключал чего-то подобного (в конце концов, не первый раз в походе), но искренне надеялся подобных сюрпризов избежать. Не избежал, но отделался лишь испугом. Волк был один, значит можно продолжать путь, но теперь обязательно контролируя свой тыл.

Встряхнувшись и сделав несколько успокоительных вдохов-выдохов, я двинулся дальше и буквально через десять шагов снова остановился. На этот раз удивлённо. Ветер как будто выключили, щёлк и всё, нету ветра. А снег так резко поредел, что я не сразу понял, почему так хорошо стало видно. Вот только светлее не стало почему-то. Постояв и пооглядываясь пару минут, я пожал плечами и припустил к месту назначения – что бы ни было причиной столь резкого улучшения погоды, этим нужно было пользоваться.

Потрясающая неестественная тишина окружала меня, обволакивала, словно успокаивая и усыпляя, но мозг отказывался расслабляться, не понимая природы этого странного явления. По его мнению, такого просто не могло быть – не может не хрустеть снег, на который наступает нога, не может не шуметь ветер в кронах деревьев… хотя какой там ветер? Нет его. Но до этого был и не шумел. Да просто не может лес быть абсолютно беззвучным.

Вокруг сгустились сумерки, я снова проголодался, но останавливаться не собирался – во-первых, навигатор уверял, что идти осталось недалеко, а во-вторых, где-то там, сзади, возможно, бродит в алчущем ожидании большой и голодный волк.

Лес оборвался внезапно. Наверное, из-за укрывшей окрестности густой вечерней темноты, не разбавляемой никаким освещением. Свет фонаря просто вдруг провалился в пустое пространство за ближайшим рядом чахленьких берёзок, и я вывалился в это пространство вслед за ним, облегчённо выдохнув. Где-то там, за этим полем, и находится цель моего путешествия.

Спустя где-то полчаса натужного продирания сквозь сереющие в темноте барханы, когда мои ноги уже практически отказывались нести тело вперёд, я наконец увидел дома. Точнее, чуть более тёмные очертания на фоне серого снега. Ура! Я почти дошёл.

Через ещё некоторое количество шагов я вдруг ясно понял, что вошёл в селение, – дорога тут была расчищена. Я ошарашенно повёл фонарём на ближайший дом и похолодел, но не от холода. Изба, целая, хоть и подобшарпанная временем, стояла, и не думая разваливаться, а к небольшому крылечку вела расчищенная от снега тропинка. Осторожно ступая, продвинулся дальше и посветил на другой дом – та же картина. Это было уже чересчур!

Хотя, если подумать, то, возможно, брошенные людьми из-за придуманного кем-то проклятия дома облюбовали ушлые бомжи, поселились на бесхозной земле и теперь поддерживают быт. Полегчало. Бомжи тоже, конечно, не сахар, просто так не выгонишь, но для защиты у меня нож имеется, а потом можно будет и с полицией нагрянуть. А пока просто на ночлег напроситься. Осталось отыскать свой дом. Или хотя бы жилой…

Медленно продвигаясь вдоль домов, я искал хоть какие-то признаки жизнедеятельности, помимо расчищенных тропинок, но ничего не находил. Все дома без исключения хранили тягостное молчание покинутого навсегда жилища. Ни огонёчка, ни скрипа половицы, ни струйки дыма. Чем дальше, тем более жутко становилось в этом вымершем и застывшем во времени посёлке. Я уже решил, что зайду в ближайшую избу и устроюсь на ночлег, когда чуть впереди увидел едва теплящийся огонёк.

Это подавало признаки жизни оконце в приземистой избе по левую руку от меня, из трубы на крыше подымалась призрачная струйка дыма. Перед тем, как зайти во двор, я оглянулся и чуть не упал от жуткой картины – практически из всех домов подымались такие же струйки, хотя я могу поклясться, что ещё минуту назад ничего подобного не было.

Мне резко расхотелось ночевать здесь, и хотя я жутко замёрз, уже решил развернуться и переночевать в лесу, как вдруг дверь ближайшей избы со скрипом отворилась и на крыльцо шагнул крепкий мужчина среднего роста с косматой бородой и неряшливой копной волос. Его силуэт слегка подсвечивался тусклым светом, идущим из избы, потому лица было не разглядеть. С минуту мы молча рассматривали друг друга.

– Ну здравствуй, Игнатка, – наконец прервал он зловещее молчание глубоким сухим голосом. – Я ждал тебя гораздо позже.

***

Ванька сидел у окна в тёплой избе и внимательно всматривался в серую снежную круговерть. Ему нравилась такая сказочная погода, но не нравились мороз и необходимость убирать снег по два раза в день. Хотя как раз сегодня он особенно старался, надеясь на вознаграждение. Родители суетились в хлеву – кажется, издохла последняя коза, до ужина было ещё несколько часов, до очередной игры с лопатой – тоже, заниматься было особо нечем, помимо поддержания огня в печи, а потому можно было с радостным предвкушением вглядываться в окно.

Сегодня Ванька с утра и до обеда провёл на улице, с удвоенным усердием махая лопатой, ведь сегодня нужно было вычистить трёхдневные сугробы снега не только в своём дворе, но и на дворе деда Макара. Там он, невзирая на усталость, расстарался на славу, да так, что баба Нина несколько раз зазывала его погреться и под конец даже угостила только вынутым из печи пирожком. Пирожок был простой, с малиновым вареньем, наверное, ещё прошлогодней заготовки, но всё равно вкусный.

И вот, наработавшись и пообедав, паренёк сидел у окна и ждал с охоты деда Макара. А тот мог вернуться в любой момент, смотря, как повезёт с добычей. Мог и под вечер, конечно, но Ванька предпочитал перебдеть, чтобы ненароком не пропустить. Он очень надеялся… нет, он верил, что охотнику сегодня повезёт, а значит пареньку перепадёт кусок свежего мяса, ведь дед Макар всегда держал своё слово. А значит, он сможет порадовать родителей, заработав на пропитание, внеся свою лепту в общий стол, что особенно важно в столь голодный год.

Но мужчина всё никак не возвращался. Уже вернулись родители с понурыми и усталыми лицами, мать сразу взялась за стряпню на вечер, а отец взял топор и снова ушёл в хлев. Забегала соседка, тётка Лида, папина сестра, перебросилась парой слов с мамой и ушла. Сам Ванька успел задремать, за что очень ругал себя, когда проснулся. А вдруг пропустил?

Но его вера и терпение были вознаграждены. Уже в темноте на улице, лишь слегка освещённой тусклым светом из окон глядящих на неё изб, Ванька увидел медленно бредущего со стороны леса человека. Он воспрянул и прижался лицом к самому стеклу.

– Деда Макар! – радостно прошептал он и ринулся в сени, буквально влетев в валенки и отцовский тулуп.

Даже не подвязываясь, без шапки он вылетел во двор и побежал к улице, уже готовый приветствовать бравого охотника, но слова застряли в онемевшем горле. Паренёк резко остановился, не добежав до мужчины каких-то десяти шагов, и застыл, выпуская изо рта густые клубы тёплого воздуха.

Это был дед Макар, Ванька его точно узнал, но был он словно и не здесь вовсе. Тяжело и как-то ломано переставляя ноги, мужчина медленно двигался по улице в сторону своей избы, не поднимая головы. Он непрерывно смотрел себе под ноги, руки его болтались вдоль тела безвольными плетьми, ружья не было. Как и добычи. И ещё было очень тихо. Слишком тихо…

Не решаясь окликнуть бредущего мужчину, Ванька застыл в каком-то странном оцепенении, будто завороженный. Внезапно дед Макар резко остановился, несколько мгновений не двигался, а потом медленно, не поднимая, повернул голову к пацану, уставившись на него безжизненными чёрными, как сама ночь, глазами.

Смертельный потусторонний ужас овладел душой паренька, он заорал безумным голосом и, не помня себя, помчался в дом, не разбирая дороги, пронёсся через всю избу и залез под самую дальнюю кровать, трясясь и подвывая. Перепуганный таким поведением сына отец схватил свой окровавленный топор и выскочил на крыльцо, но увидел лишь понурую спину бредущего домой Макара, пожал плечами и скрылся в избе, намереваясь проучить сына, когда тот придёт в себя.

Нина ждала мужа… да с самого утра, как проводила его на охоту, так и ждала. Прибралась в избе, сготовила жидкую похлёбку на кости, испекла пирожков с вареньем – Макар их любил, угостила соседского мальчишку. Всего одним пирожком угостила, ну да если муж без дичи придёт, можно будет ещё дать – всё-таки старался парень, работал, очень сильно помог.

На душе женщины было неспокойно – чутьё ли это женское или просто вечная тревога за любимого человека, кто знает, но вот то, что Макарушка так задерживается, это нехорошо, значит, дела на охоте идут не ахти как. Иначе бы уже вернулся. Чтобы заглушить эту зудящую внутри тревогу, Нина весь день трудилась не покладая рук, не давала себе ни минуты покоя, ни одной возможности расслабиться и просто посидеть, даже когда дела приходилось ради этого выдумывать – всё-таки с кончиной всей животины обязанностей сильно поубавилось.

Вот и сейчас она дождалась, когда поостынет потухшая печь, и принялась её вычищать. Выгребла угли да золу, начистила заслонку, заложила сызнова дров и затопила. Поставила похлёбку, чтоб была горячая к приходу мужа. И осмотрелась, прикидывая, чем бы ещё себя занять. Послышался шорох открываемой и закрываемой двери, по ногам протянуло холодком, скрипнули половицы в сенях.

«Пришёл!» – обрадовалась Нина и устремилась навстречу мужу.

Распахнув дверь, она выбежала в сени и остановилась в нерешительном ожидании. Макар стоял напротив, опустив простоволосую голову и свесив безвольные руки. Кушак где-то потерялся, тулуп нараспашку, все волосы в снегу, без ружья и без добычи.

«Что с ним случилось, не ранен ли?»

– Макарушка, – тихо позвала Нина, в душе которой боролись сейчас беспокойство за мужа и непонятный страх, идущий откуда-то извне, будто и не её это страх вовсе, а кто-то пытается так предупредить о чём-то, обезопасить. Нина отогнала эти мысли – муж сейчас важнее.

Но Макар никак не отреагировал на свою жену, стоял будто в нерешительности и виноватом покаянии. Вот только в чём ему каяться? Ну не принёс сегодня добычи – бывает, повезёт в другой раз. Ружьё потерял? Плохо, конечно, но что поделать – жизнь-то на этом не кончается. Может, ещё сыщется.

Нина сделала шаг к мужу, протягивая руку, и тут он пошевелился. Медленно, словно нехотя, он поднял голову, казав Нине полностью отрешённое лицо, не выражающее ничего, абсолютно ничего. А глаза… Чёрные, полные тоски и безысходности, они смотрели сквозь жену. В неживом взгляде этом была смерть.

– Макарушка, родненький! – взмолилась женщина. – Что с тобою стало, касатик мой?

Мужчина дёрнулся, попытался сделать шаг, но что-то ему помешало, он дёрнулся ещё раз и ещё. Нина так и застыла, холодея от страха и не понимая, что ей делать – помогать мужу или бежать к соседям. Взгляд Макара неожиданно сфокусировался на жене, стал чуть более осмысленным, он открыл рот и прохрипел что-то нечленораздельное.

– Что, родненький? – испуганно переспросила Нина.

Макар снова захрипел, напрягшись так, что на шее вздулись вены, а глаза выпучились чёрными пузырями. Он хрипел, с непонятной мольбой смотря на жену, а тело его дёргалось, пытаясь приблизиться к ней; пальцы на руках скрючились и застыли в каком-то ужасном параличе, сами руки с натугой потянулись к лицу и попытались зажать челюсть. Но он вытянул шею, выскальзывая из них и продолжая издавать ужасающие звуки.

Он словно что-то упорно хотел сказать, но почему-то не мог. Нину сковал страх, она не могла ни пошевелиться, ни выдавить из себя хоть одного слова, статуей застыв напротив агонизирующего мужа и не в силах оторвать от него взгляд. И вдруг среди хрипа неожиданно промелькнуло что-то членораздельное. Женщина вздрогнула, сбрасывая оцепенение, и прислушалась.

И увидела, как изо рта мужа выпал зуб, за ним второй, третий.

– Макарушка, – пролепетала она, – твои зубы…

А он всё пытался что-то из себя выдавить, теряя и выплёвывая зубы, но на месте выпавших вырастали новые, тут же выпадая, забивая рот, мешая говорить. Эта ужасная картина окончательно добила женщину, по щекам которой горячими солёными ручейками потекли слёзы. Она ещё не поняла как, но уже знала, что потеряла мужа.

Макар наконец смог сделать один ломаный шаг к женщине, затем второй. Изо рта валились зубы, слышалось нечленораздельное мычание. И вдруг Нина разобрала брошенные, словно последний крик отчаяния, буквы:

– …ПЕХИ-И!

И в этот момент челюсть мужа с резким громким хрустом ушла влево.

Бесконечная и абсолютно чёрная ночь была вокруг. Была везде. Насколько хватало взгляда, не было ничего, кроме безжизненной и холодной темноты. А если бы что-то в ней и было, этого было бы не видно. Но Макар чувствовал, что нет тут ничего. Только он и тьма.

Макар перестал кричать, когда понял, что уже не падает, да и не падал он вовсе. Он просто висел во тьме. Не было никакого ружья, никакой змеи – всё это было лишь игрой обезумевшего сознания. Не было даже рук, которыми он брал ружьё, не было ног, тела, головы, даже рта, которым он кричал, а был лишь только разум или душа, застрявшая в бесконечной и беспросветной тюрьме.

Неведомая сила, управлявшая той чёрной птицей или представившаяся ею, оторвала его душу от тела и спрятала здесь, завладев физической сущностью. Зачем ей это было нужно, Макар не ведал, как не ведал он и способа, которым мог бы вернуть себе своё тело.

В этой темноте исчезло всё и даже время. Сколько он тут висит, как давно он был нормальным человеком, да и был ли?.. Ответов на все эти вопросы уже не было. Ничего не было и всё было уже не важно. Он навеки тут, тот, реальный, мир, если он когда-то и был, потерян навсегда – Макар знал это абсолютно точно.

Тем удивительнее и неожиданней был внезапный образ мальчишки, будто когда-то знакомого, – лицо, обезображенное потусторонним ужасом, и спина, стремглав убегающая в дом. Что это было? Зачем?

Макар быстро забыл этот смутный образ, словно навеянный далёким прошлым. Неважно это уже, не нужно. Есть лишь мрак и пустота.

Женщина ворвалась в его сознание так же неожиданно. Знакомое лицо, отмеченное тревогой и страхом, взгляд, полный любви и непонимания. Кто она, почему смотрит прямо в его глаза, будто они у него есть?

Нина! Он знает её! Знал… Его жена, любимая, самая добрая и отзывчивая женщина на свете. Но как?.. Почему она здесь, перед ним? Нет, не перед ним, её здесь нет, это точно. Тогда…

И тут Макар всё понял. Отчётливо и до ужаса беспомощно.

«Нет!»

Он рванулся к ней на ощупь, на запах, на память. Просто чувствуя тонкую ниточку, что ещё дрожала натянувшейся до предела струной между ними.

Каким-то образом почувствовав своё тело, он неимоверным усилием воли заставил его остановиться и закричал:

«Беги!»

Он знал, чего хочет тьма, и он не мог позволить ей этого. Он должен спасти жену. Изо всех сил Макар прорывался сквозь густое чёрное пространство и кричал, кричал, кричал. Он видел, что Нина не понимает его, но продолжал кричать.

«Нет! Нина, беги, родимая! Беги скорее! Беги от меня! Беги! БЕГИ-И!»

***

– Ну, чего застыл, как не родной? – посторонился мужчина, отступая в дом. – Проходи уж, коли пришёл, нечего на морозе стоять.

Я замешкался, всё-таки это было очень стрёмно. Откуда он вообще знает моё имя? И нафига он меня ждал? Понимаю, что ответы меня, скорее всего, ждут внутри, но как же не хочется туда заходить!

С другой стороны, мужик вроде не агрессивный, сходу топором не зарубил и даже не держал ничего в руках. Да и замёрз я, чего уж. А изнутри тянет теплом, и переночевать всё равно где-то надо. Скрепя сердце, бросив недоверчивый взгляд на косматого мужика и стараясь держать его более или менее в поле зрения, я прошёл в сени, дверь за мной затворилась.

Он прошагал мимо, махнув рукой, мол, иди за мной, и, отворив плотно пригнанную дверь, первым зашёл в дом. Я, плюнув уже окончательно на все рациональные и здравые мысли и послав подальше инстинкт самосохранения, ибо уже тупо интересно, шагнул за ним, притворяя за собой дверь.

Внутри избы было тепло, стоящая посерёдке громоздкая печь исходила жаром, в щели за заслонкой весело плясало пламя, потрескивая дровами и создавая вполне уютную атмосферу. У дальней стены, под окнами, стоял стол, за которым в скудном свете лучины угадывались шесть человеческих фигур. Ни одна из них не попыталась поздороваться или хотя бы посмотреть, кто зашёл. Ни одна из них даже не пошевелилась.

Мужик прошёл к столу, сел во главе и указал на противоположную сторону:

– Садись, поговорим.

Что мне оставалось делать, когда я уже зашёл так далеко? Правильно, пойти и сесть на предложенный стул. Я подошёл к столу, скинул рюкзак, выдвинул стул и уселся, вызвав короткую, но яркую какофонию скрипов различной тональности. Глянул на ближайших соседей и похолодел от суеверного ужаса.

– Бабуля? – неожиданно тонким голоском спросил я. – Дед?

Женщина, которую я принял за свою пропавшую бабушку, медленно повернула ко мне голову, пару мгновений пугала своими чёрными глазами и вдруг неестественно, но с едва угадывающейся нежностью улыбнулась, задрав губы и оскалив гнилые зубы.

– Всё верно, Игнатка, – произнёс мужик с противоположной стороны стола. – Это они.

Я сглотнул страх, комом вставший в горле, и попытался повернуться к нему, но наткнулся на вперенный в меня справа взгляд дедовских чёрных глаз. Вздрогнул, с трудом подавив желание вывалиться из-за стола и побежать, а дед открыл рот и что-то прохрипел. Впору было поверить в это долбаное проклятие, но я был слишком напуган, чтобы анализировать творящееся вокруг мракобесие.

– Не бойся, тебя они не тронут, – успокоил меня мужик, облокотившись на стол.

– Да что б вас! Меня пугает сам факт их наличия здесь! – сорвался я, чтобы вернуть хоть толику самообладания. – Что тут происходит, что за странное собрание? Кто вы все и… – я вдруг заметил глаза хозяина дома и всмотрелся в лица остальных присутствующих, – что с вашими глазами?!

Бабуля, неотрывно ласкающая меня своим жутким взглядом, вдруг дёрнулась, словно хотела приласкать меня и успокоить, как она часто делала в детстве, и невнятно прохрипела что-то как будто ласковое. Я автоматически глянул в её глаза, а там…

В глазах всех собравшихся за этим столом клубилась тьма. Именно клубилась. Она, словно живая, перетекала, скользила, плескалась в глазах, как в озёрах, и лишь во взгляде сидящего напротив мужика она будто отошла на второй план – несмотря на чёрные белки, слегка проступали сквозь неё зрачки и видно было присутствие сознания.

И все они на вид были приблизительно одного возраста. Судя по всему, пятидесяти трёх лет.

– Как ты уже, думаю, догадался, все мы – твои родственники. – Мужик сделал паузу, а я мысленно послал его на хрен с его думами. Ну не может такого быть, не может! – Дело в проклятии, и, вижу, ты о нём знаешь. Но, видимо, не вери… л?

– Этого не может быть, – повторил я за своими мыслями. В голове был полный хаос, обрывки этих самых мыслей разбегались, а я тщетно пытался их отлавливать и собирать во что-то дельное. Руки всё ещё дрожали, хотя ментально я уже более или менее смирился с творящимся вокруг бредом. – Почему они здесь? – я кивнул на бабулю с дедом. – Если верить этому проклятию, все в моей семье просто исчезают в пятьдесят три года.

– Да, так и есть, – вздохнул мужик. – И в этом есть и моя вина. Давай, что ли, познакомимся. Меня зовут Макар и я твой… трижды прадед, получается.

– Очень приятно. Игнат, – на чистом автомате ответил я.

– Знаю, Игнатка, знаю.

Макар на пару минут замолчал, задумавшись, а я разглядывал бесстрастные и абсолютно безэмоциональные лица своей родни. Никого из них я не знал и раньше не видел, за исключением бабушки и деда, разумеется. И только на их лицах проступало хоть что-то, хоть какое-то подобие заинтересованности.

Оба они сейчас выглядели так, какими я запомнил их, когда видел в последний раз. Когда бабуля с дедом исчезли, родители сказали мне, что это проклятие, и искать их не надо, не имеет смысла. Я тогда очень на них обиделся, вроде даже накричал, поскольку не верил во всю эту потусторонщину. А они восприняли мой эмоциональный взрыв спокойно и с пониманием; мама сказала, что её бабушка с дедушкой точно также исчезли, когда им было пятьдесят три года, и что они, мама с папой, тоже исчезнут. Выходит, если это всё правда, то случится это через каких-то семь лет. Внутри что-то с хлопком лопнуло, оставив пустоту.

– Я расскажу тебе, Игнат, – прервал Макар мои мысли. – Всё, что знаю, поведаю.

И он поведал мне про страшный голодный год, случившийся здесь чуть более ста лет назад, про вымершую скотину и неуродившийся урожай, про вынужденную охоту и чёрную птицу.

– Птицу? – переспросил я, косясь на не сводящую с меня взгляда бабулю.

– Оно только выглядело как птица, – пояснил Макар, – на самом же деле это древнее зло. Я это потом понял, когда… как тебе объяснить… когда оно поглотило меня.

– Не понимаю.

– Я и сам не очень понимаю. Но, пребывая во власти этой твари, смог кое-что о ней узнать. Мало, но всё же.

– А сейчас вы не во власти?

– Во власти, но ты подожди, Игнатка, не путай меня. – Макар устало и как-то тяжело вздохнул. – Зло это появилось в этих окрестностях в начале лета. Откуда оно вылезло – не ведаю. Знаю, что целью этой нечисти было выпить всю жизненную силу из округи, насытиться и уйти, залечь в спячку, чтобы через пару веков появиться вновь в другом месте. И она высасывала силу из земли, из растений, из живности. Из людей, но люди могли уйти, если бы знали, если бы дожили до весны, когда появятся дороги. Но я, Игнатка, всё испортил. Я погубил людей и навлёк проклятие на наш род.

– Как? – Я пребывал в замешательстве, всё это было слишком жутко и нереально, но мои глаза и чувства твердили о реальности происходящего.

– Подобрался слишком близко к этому злу. Позволил ему захватить мою душу и привёл в селение. Сам, понимаешь? Сам привёл его к новым жертвам. – В голосе Макара звенели обида и злость. – Оно ведь не может выйти за определённые границы, зависящие от его силы, и ещё на пару вёрст вширь может высасывать силы по земле из всего, что на ней растёт и живёт. Но оно может быть перенесено. Заменяя собой душу, оно обретает тело. И я чуть не открыл злу путь в мир.

– Чуть не открыли? Значит, вы смогли с ним справиться? – Я упорно не хотел обращаться к этому человеку, пусть и бывшему моим дальним родственником, на «ты».

– Не совсем, – тихо сказал Макар, опустив взгляд. – Я… Моя душа смогла вырваться… нет, не вырваться. – Он замолчал, повисло тягостное молчание, во время которого бабушка медленно и дёргано протянула руку и положила на мою ладонь, продолжая улыбаться страшной безумной улыбкой. – Зло привело моё тело в мой дом, к жене. Любимой… жене. – Я чувствовал, как тяжело ему вспоминать и заново переживать эти моменты. – Она должна была стать следующим телом для него. Каким-то образом душа моя почувствовала её и поняла, чего хочет зло. Я не мог этого допустить, я слишком её любил и смог вырваться из оков, точнее – ослабить их и пробиться к телу, но зло сильнее меня и уже было слишком близко.

Я уже давно согрелся и вовсю потел под тёплой одеждой, но не замечал этого, поглощённый историей и уже готовый верить во всё, что расскажет этот человек. А по его щекам уже текли слёзы, обычные прозрачные слёзы.

– Я зарубил её. Чтобы не дать злу завладеть ею. Я их всех зарубил, понимаешь, Игнат?! – с неимоверной горечью спросил он, а я не знал, что ответить. – Всё село. Чтобы только не дать этой твари получить возможность вырваться отсюда.

Меня словно паралич разбил, я сидел и не мог пошевелиться, поражённый страшным откровением и пониманием того, через что прошёл Макар. И вдруг вспомнил.

– А? – посмотрел я на него, тыкая пальцем куда-то наружу.

– Дым? – успокаиваясь, с пониманием спросил мужчина. – Это село застряло во времени, ты же видишь. Этот дым, свет в окнах, почищенные дорожки – всё это не реально. Иногда здесь можно услышать даже человеческие голоса.

Меня передёрнуло. Было стойкое ощущение, что я наслушался уже достаточно, но ещё слишком многое было не понятно.

– А как же они? – кивнул я на сидящих предков.

– А они – это результат проклятия. Зло не смирилось с поражением, оно по-прежнему стремится вырваться. Видишь ли, в то время наша дочь, Катюша, – он с любовью глянул на сидящую рядом с ним женщину, – жила в другом селе со своим мужем. И через меня, через мою кровь зло получило над ней власть. Малую, но достаточную, чтобы все мои потомки и связанные с ними кровью детей мужья или жёны в моём возрасте приходили сюда. А я пытаюсь встретить каждого из них, привести в избу и приковать.

– Приковать? – я в замешательстве наклонился и глянул под стол – к ноге каждого тянулась металлическая цепь.

– Да. Я не могу их убивать. Это слишком тяжело.

– Но… можно как-то снять это проклятье? Прервать это дурацкое паломничество?

– Я не знаю, Игнатка, – с горечью признался Макар. – Зато знаю, что природа пытается уравновесить влияние зла, она всегда стремится к равновесию.

– И что с того?

– А то, что все мои потомки могут иметь лишь одно дитя. Только одна проклятая ветвь.

– Ясно, – пропустил я эту бесполезную информацию мимо ушей. – А если убить эту тварь?! Или… тебя?

– Меня не убить. Думаешь, я не пытался? Моя душа не привязана к этому телу, да и тело уже не вполне человеческое. Да и не поможет это остановить, как ты выразился, паломничество. А тварь… вряд ли убить древнее зло в наших силах, наверное, можно его остановить, изгнать обратно в преисподнюю, или откуда оно пришло. Но как это сделать, я тоже, к сожалению, не ведаю.

– Но должен же быть какой-то способ! – не выдержал я, переходя-таки от напряжения на «ты». – Ты же столько о ней знаешь!

– Слишком мало, Игнат. Думаешь, зло настолько глупо, чтобы рассказать, как с ним справиться?

– Должен быть способ! – как заведённый настаивал я.

– Для тебя лучший выход – это вернуться домой и жить дальше.

– До пятидесяти трёх лет?! А… мои родители…

– Понимаю, – тяжело проговорил Макар. – Я их встречу. И тебя…

– Нет! Я не хочу, чтобы они стали… такими.

Макар печально вздохнул, опустив голову, несколько минут смотрел на столешницу, словно напряжённо что-то обдумывая, а я ждал, нетерпеливо ёрзая на стуле. Бабуля что-то снова тихонько проскрипела, но я даже не повернулся.

– Можешь сходить туда, если хочешь, – наконец выговорил Макар. – Я покажу дорогу. Где-то там лежит и моё ружьё с одним патроном, но вряд ли оно тебе чем-то поможет. Зло тебя не тронет, может, ты сможешь что-то у него узнать.

– Показывай! – вскакивая и вырывая руку из-под бабушкиной ладони, велел я.

Поле белым сверкающим покрывалом расстилалось перед Игнатом, большими воздушными хлопьями осыпался на это покрывало с низких серых облаков снег, где-то впереди тёмной пеленой застыл лес. Игнат молча и устремлённо шёл в указанном Макаром направлении, хотя и без него не потерялся бы – тут сохранилась дорожка из следов. Видимо, его следов. Макар уговорил своего потомка дождаться рассвета, чтобы не плутать в непроглядной темноте, но Игнат с трудом высидел до первых серых предрассветных сумерек и покинул избу.

Страха не было. Возможно, парень уже устал бояться, а может, его цель была сильнее страха. Кто знает. Да и не важно это. Если он не сможет что-то изменить, через семь лет пропадут родители, а потом и он сам. А дальше придёт очередь его детей… ребёнка. Он даже не сможет иметь больше одного ребёнка! Да и есть ли смысл вообще рожать даже одного, зная его участь…

Игнат остановился. Следы кончились. Он оглянулся, рассматривая снег вокруг, и увидел, что искал, – длинный узкий след по правую руку. Нагнулся и запустил туда руку; голые пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное, Игнат обхватил найденный предмет и вытащил, разгибаясь. Ружьё, о котором говорил Макар.

Парень никогда раньше не стрелял ни из чего больше пистолета в тире, да и этот опыт у него был более трёх лет назад. Но фильмы-то он смотрел.

Игнат вскинул голову и всмотрелся в лес перед собой. До ближайших деревьев, голых и чахлых, чернеющих фломастерными росчерками разной толщины, оставалось совсем недалеко. Ветра не было, и деревья хорошо просматривались даже сквозь снег. Как и чёрная птица, большим бесформенным пятном застывшая на одной из веток.

– Ждала меня, тварь? – тихо вопросил Игнат и пошёл к ней.

Шагов за десять до птицы, у которой на таком расстоянии стала различима голова, клюв и два странно сдвинутых к клюву глаза, чёрными бусинками уставившихся на парня, он остановился и вскинул ружьё, уперев приклад в плечо и поймав тушу в линию продольной проекции ствола. С такого расстояния в навыках прицельной стрельбы из винтовки не было необходимости – попал бы и ребёнок, способный её поднять.

– Сидишь, тварюга! – с яростной злобой в голосе крикнул Игнат. – Древнее зло, значит? Что тебе от нас нужно?! Проваливай отсюда! Забирай меня и проваливай!

Птица не двигалась, не отвечала и, казалось, была не более чем странным наростом на ветке. Лишь медленно и будто с интересом клубилась в её глазах тьма.

– Да чтоб тебя! – в отчаянии крикнул Игнат и поник, опуская руки. Из глаз, прокладывая тёмные влажные дорожки, потекли по щекам горячие слёзы. Он всё понимал, всю безысходность ситуации.

Птица не заберёт его. Зачем ей это, если он сам придёт к ней потом. Ей нужно, чтобы сейчас он вернулся к своей жизни и продолжил свой род, Макаров род, смиренно и исправно поставляющий ей свои души. Чтобы однажды, когда Макар не досмотрит или не успеет, вырваться наконец из своих границ в большой мир. И она не спешит, ведь в её распоряжении вечность.

Губы Игната медленно растянулись, и лицо его озарила горькая, но в то же время зловеще-победная улыбка. Он поднял голову, опёрся подбородком на дуло и тихо, сквозь слёзы, произнёс:

– Тебе осталось семь лет, тварь. Иди ты к чёрту.