Чёрная метка. Вдова поневоле

Глава 1

Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего,

Касьяна, и прости ему вся согрешения его вольная

и невольная, и даруй ему Царствие небесное.

Во имя Отца и Сына, и Святого Духа.

И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Бабка в цветастом платке, поблёкшем от времени, монотонно голосила по усопшему. Уж всю ночь к Богу взывала, и теперича знаменья на себя накладывает, на иконы косясь. Отправляет слова в молитвах к Господу на небо, и хочется от тех причитаний выть в голос, да только слёз уж нету у Фёклы, вышли все вместе с горем.

Запах свечек въелся в нос, сколько уж тех сожгла молящаяся, да хорошо, коли не просто так, чтоб для дела. Пусть покойник с миром уходит, а то не ровен час и тут останется.

Сидит на лавке Фёкла, руки на коленях в замок сложены, смотрит на свои пальцы и думу думает, как жить одной теперича. Взгляд горючий на мужа бросила. Лежит – не движется, руки на груди сложены, пятаки глазья придавливают. В кой-то век такой молчаливый, бородой ввысь тянется. Омывали как положено соседи, чтоб Фёкла мужа слезой не жгла. Лежит теперича чистый, красивый, как жених какой.

- Упокой твою душу, - крестится вослед за бабкой. Как закончит та, трёшку даст, заслужила. А пока ходят люди, прощаются. Шапки мужики сняли, волосья приглаживают, покряхтывают. Последний путь нынче у Касьяна. Пожил. 63 годка по земле ходил, теперича пора и с Богом разговоры вести. Совсем немного до праздника не дожил, сердце оно такое – замолчит – и нет человека. Покивала Фёкла, будто сама с собой в чём-то соглашаясь, вздохнула горько.

Стужа нынче знатная, что собаку из дома не выгонишь, щиплет мороз за места всякие, норовит отморозить чего не попадя. Неровен час Касьян с собой кого-нибудь заберёт. Он такой. При жизни не сахар, оттого и о Лушке, дочке младшей, до сих пор вестей нет. То ли сгинула, то ль далеко забралась, что никто ничего не ведает, и кто знает, жива али как? Печалилось сердце Фёклы по дочке, сжималась душа до боли, кады думала об том, что с ней сталося. Да у кого выспросить? Как сбежала от отца да матери, так уж восемнадцать годков не знамо что с ней.

Мать часто её в молитвах одуматься просила, вернуться, простить Касьяна, что такое учинить вздумал, только глуха была Лушка. Или от Бога отступилась, что он её в дом родительский не вёл, то ли и вовсе ушла молодая.

Топот валенок заставил Фёклу вздрогнуть и глянуть на порог. Ульяна, средняя дочка, обивала ноги от снега, держась за платок, а рядом Варя и Вася в белых пуховых платках да шубейках по пятки. Хороши с красными щеками да носом. Восемь годов обеим вышло, лица такие, что не отличить, оно и понятно, в один срок народились сёстры. Взгляд на деда бросили, подошли гуськом, заглянули, как он спит в деревянной коробке, и к бабе Фёкле ластиться. А она и рада, всё ж любящие руки, пущай показывают, что нужна она на земле этой грешной не токмо себе.

У Авдотьи своих шестеро душ, Ульяне Бог троих дал, Петька воспитывает двое деток, если не считать старшую, что от Степана, Ванька пока без семьи, службу стране служит, а Лушка… Горький вдох вырвался снова из груди Фёклы, когда она про младшую дочку вспоминала. Один Бог ведает, какова её судьба стала.

- Ну ты чего? – села рядом с матерью Ульяна, платок с головы стягивая. – Зосим о могилке сговорился, копают мужики.

- Дорого возьмут, - пожевала губы Фёкла, в голове себе чего-то кумекая.

- Так не с тебя, - отмахнулась Ульяна, - Зосим дела решать станет. Что ж мы его не проводим, как следует? – кивнула в сторону покойника.

Какой-никакой, а отец. Всякое было, кто помянет – тому глаз вон. Всё ж родные все тут, обиды не таят, пущай с Господом уходит.

Настя объявилась на пороге, а за ней Игнат. Восемнадцать годков девке, невеста. Уж скоро снег сойдёт, весна проталины искать станет, дабы добраться до земли спящей, там и свадьбу сыграют. Светятся глаза у обоих, как друг на друга смотрят. Теперича Ульяна - мать, в её руках судьба дочек. И уж известно: не отдаст она поневоле никому дочек своих, как некогда её родители на закланье Рябому выдали. Хоть и притерпелось с мужем, а сердце нет-нет да спросит.

«Где любимый твой Назар по которому душа плачет?»

Токмо думать об том нельзя. Долг у неё есть, крест свой посильный. А уж любовь то для других, так вот пущай теперь Настя на себе испытает то, что Ульяне не дали: выбрать себе суженого. Не для того ли женщине век дан?

Лица с улицы у Насти да Игната красные, а, может, не токмо от мороза. Пытаются с тех лиц счастье стереть, а всё ж святятся, будто не на похороны пришли, а на свадьбу. Но как только кинула взгляд Настя на деда, грусть залегла на лбу. Всякий смертен, уж тут каким молодым не будь, одно понятно: все в землю уйдут.

Является Петр со своими, уж тридцать пять годков по свету ходит, никакой не Петька - Пётр. Бородой окладистой обзавёлся, плечами расширился. Маячит за ним семья. Коли все родные лишь соберутся, и то тесно, а теперича в доме и вовсе не провернуться – народу так много. Почтила Касьяна и Агафья, хоть так и не признал внучкой своей. Всё твердил, что отродье Анны-вдовицы, а Марию да Тихона, что после появились, лучше привечал. Но токмо выделял больше всех прочих своих внуков лишь старшей дочери - Авдотьи. По воле Касьяна та замуж вышла, по воле Господа деток народила.

А вот Улька Бога прогневила, из пятерых трое выжили, к тому ж только девки, а мальчонок будто недуг какой выкосил. Словно не дадено Зосиму наследника за грехи его али жены, а потом и вовсе поговаривать стали, что тот мужской силы лишился. Будто проклял его кто из Ростовских, что по его воле в кабалу попал. Но то злые языки, а что на самом деле деется – не прознать. На всё воля Божья.

- Пора уж, мать, - стоит Петька пред Фёклой, шапку в руках мнёт. Много воды с той поры утекло, когда они супротив Анны говорили что-то, своими жизнями дали зажить.

Бросила взгляд Фёкла на мужа, опять глаза слезами налились.

- Да на кого ж ты меня, - заголосила, семеня к гробу, и никто не шелохнулся. Заведено. Пущай выплачется, горемычная, чай долгие лета вместе.

Подошли мужики, встали по четырём углам, пора выносить, а средь них и брат – Трифон, и сын - Петька, и зять - муж Авдотьи, и будущий муж внучки Насти – Игнат. Встали, взялись за углы, покачнулось ложе, да пятаки с глаз упали, и не сразу увидал Игнат знака дурного, вместо него из толпы раздался ахнувший шёпот.

- Никак покойник с собой утянуть хочет?!

Оборотились все назад, глядят на Касьяна, а тот молчаливо в упор на будущего зятя Игната.

- Смотрит – кого-то насмотрит, - тот же шёпот зловещий, и у всех мурашки с кулачище по спинам бегают. А ведь правду говорит, сколько раз такое уж было.

Побледнел Игнат, отвёл глаза от старика да взглядом с Настей встретился, а та ни жива, ни мертва. Глаза от страха большие серые на суженого таращит, слово сказать боится.

- Верно покойник выбрал, - снова раздаётся голос, и глядят все, одна из старух на ноги Касьяну смотрит. – Правая длиннее, - говорит тут же, - мужчина следком в деревне помрёть. Ежели б левая – баба.

И от её речей да от взгляда из-под белых кустистых бровей не по себе становится Игнату ещё сильнее. Трепещет сердце от жути. А глазища у покойника страшенные и будто бесцветные.

Протолкнулась Ульяна ближе, бросила взгляд на отца. Неужто и после смерти мучать их собрался. Хоть не колдун, а крови попортил знатно. Не бывать тому! Подняла пятаки да обратно Касьяну глазья прикрыла, мол, спи спокойно.

- Всё бы вам сказками детей пужать, - оглядела собравшихся, а у самой сердце от страха заходится, токмо нельзя показать того, всё ж её дети. По нраву ей Игнат, да и вон какая бледная Настасья стоит. – Россказни-то всё, - бросила Игнату, чтоб не думал парень о кончине грядущей. Вытащила из толпы соседа, да приставила его на место зятя, а сама под руку его да на улицу, но как токмо дверца за ними затворилась, всё та же старуха прошептала.

- Не жилец.

Глава 2

Руки Игната подрагивали, хоть парень и пытался показаться смелым. Смотрела в бледное лицо Ульяна, совсем молоденький, и вспомнился ей сызнова Назар. Жар его уст в ту ночь, единственный раз, когда они касались друг друга. Сладость его тела… Устыдилась мыслям своим. Стоит посеред двора родительского, пока отца из дому выносят, и вспоминает такое. Вспыхнули щёки, хорошо, не понять, отчего именно, положила на плечо руку зятю и говорит.

- Не слушай их, поверья-то всякие. Они и русалок видали, и леших.

Бродят глаза по Ульяне, сомневается Игнат. И верить в то хочется, и супротив заведённых порядков не попрёшь. Токмо как жить дальше, ежели каждый день боятся станет.

- Сказки-то, - кивает согласно, сглатывая ком в горле, а самого страшит история с мертвецом.

Открывается дверь, выносят Касьяна вперёд ногами. Ступают мужики аккуратно, чтоб с крылечка не поехать, да покойника не опрокинуть. Калитка настежь раскрыта, даже собака схоронилась да не брешет. Глядит в оба Игнат, сердце меж рёбер стук-постук. Чечётку выбивает, волнуется. Смотрит на него с крыльца невеста, платок рукой удерживает, и нашёл в себе силы Игнат, сквозь страх улыбку выдавил. Живы будем – не помрём.

Снег не идёт, токмо под ногами хрустит, о морозе рассказывает. А тот, не щадя себя, щиплет людей за лица да руки. Глядит Ульяна на мужиков, что ямку отцу копали. Ежели б для согрева не пили, насмерть вымерзли. А так подливают, опрокидывают в себя и дальше работу творить. Смотрит Ульяна в мёрзлый прямоугольник, думая, будто и земля не желала принимать Касьяна. Нагрешил он на этой земле сполна. Ежели Бог всё ж есть, не примет к себе, иначе для чего ж безгрешным ходить, коли и такой, как он, и душа детская в одно место попадать станут.

Переступает народ с валенка на валенок, зябнет. Это Касьяну всё одно – лежит себе в новой рубахе да портах и ладно. Живому завсегда в тепло хочется. А потому разбегаться стали, как землицу кинут на крышку, пока все и не разошлись. Токмо близкие остались стоять. Большая семья у Фёклы. Глядит она на внуков да детей. Вот так и её схоронят. Встанут рядком, может, поплачет кто. А сейчас и слезинки лишней не уронят.

Стоит Настасья рядом с Игнатом, спросить боится, правда ль дед ему в глаза глядел.

- Домой идём, - кивает Зосим, расплатившись с мужиками, запахивает зипун и вперёд всех, как вожак направляется.

- Помянуть надобно, - согласно кивает головой Фёкла, утирая слезу в углу глаза. Надобно в избе, пирогами закусить, да медовухи испить. Новая жизнь пойдёт теперича. Без Касьяна.

Идут домой с погоста. Фёкла со старшей Авдотьей об отце говорит позади, впереди Зосимом да Пётр, за ними Ульяна с Анной да дети рядом вьются.

- Так ничего про неё не слыхала? – Ульяна смотрит на Анну, надеясь вызнать что про сестру свою, Лушу.

- Да к чему мне врать? – пожимает плечами та. – Сама Богу молюсь, прошу, чтобы нашлась. Кто знаешь, что с ней. Я же тогда к Марфе несколько раз ходила с гостинцами, молчит ведьма и всё. Мол, не знает ничего, только по глазам видела: говорить не желала. А теперь и вовсе Богу душу отдала, - замолчала на мгновенье, а потом поправила себя. – Может, и не Богу, да только дом стоит пустой. Тот, что Зосим на Настасью ставил – целёхонек, а второй покосился и в болото упал. Некому пригляд чинить. Не нашла себе преемницу Марфа. Говорят, после Лушки была одна, да ничего из неё не вышло. Выгнала её ведьма, и весь сказ. А куда Лушку подевала – знать не знаю.

- Может, сама с ней сделала чего? – брови сходятся на переносице Ульяны, пока голова думу думает.

- А кто ж о том ведает, – пожимает плечами Анна. – Я у наших охотников спрашивала, может, видали чего. А они только плечами пожимают. Говорят, не встречали.

Бросила взгляд на мужа Ульяна, шаг замедлила и ближе к Анне льнёт, под локоть руку свою закладывает.

- А про Назара ничего не слышно? – шепчет на ухо. Выбивается пар маленьким облачком, растворяется в морозном воздухе, будто и не было тех слов, что томятся в душе.

Встретилась с ней взором Анна.

- Пропал, как сквозь землю провалился, - говорит негромко, смотря на мужчин, что впереди вышагивают. Не хочется делиться мыслями, будто в лесу полным-полно опасностей. Небось волки задрали или медведь, а нет, так в болоте сгинул. Мало ли люду пропадает без вещей. Токмо пущай думает Ульяна, что у Назара всё хорошо. Так и жить легче.

- Дай-то Бог, чтоб всё хорошо было, - крестится Ульяна. Глядит на Игната и его сенит, всё ж плохой знак нынче зятю будущему выпал. Только надо забыть о том да не привлекать поверья, авось само разойдётся.

Идёт Игнат и думу крепкую думает.

- Ты в голову не бери, - кладёт на плечо руку Настасья, а у самой душа в пятках. Глядит вдалеке Марья стоит. Скривило всю от счастья их, сама обладать Игнатом желает. В деревне год назад объявились, сразу заприметила парня, только сердцу не прикажешь – выбрал он Настю, а та его. Только поговаривают, будто у Марьи кровь непростая, бабка её самая настоящая ведьма, потому боятся девку молодую в деревне, что с отцом приехала быт налаживать. Рассказывала, будто мать померла, а как есть на самом деле – никому ведомо. Но будто глянет на кого, сразу человеку не по себе становится, а то и вовсе заболеть может. Глаза голубые, пронзительные, как само небо. Настасья с ней дружбу вести хотела, да уж куда подругами стать, когда соперница ей.

Проходят мимо Марьи Игнат да Настя, и кожа мурашами покрывается. Словно виноваты пред ней в чём-то, так смотрит Марья на них. И кажется Насте, что шепчет та заклятье какое сильное. Старается в сторону её не глядеть, дабы не словить черноту, что от девицы идёт. А Марья до последнего глаз не отводит, не мигая. Стоит не шелохнется, как неживая, да всё ж грудь понемногу вздымается, и будто губы шепчут что-то, только издали не разобрать.

Внезапно Игнат будто на преграду невидимую натыкается.

- Скажу ей всё, - отчего-то вырывается парень, спеша в сторону Марьи, а та улыбку не прячет, только кривая она, не улыбка, а усмешка вовсе. Глядит вослед жениху Настасья, остановить бы, да так быстро сбежал, что не успела. Бросила взгляд на мать.

Остановилась процессия, смотрят все, как подоспел к Марье парень, а та ему что-то говорит, только не услыхать никому, далеко они, а девица тихо шепчет.

- Коли женишься на Настьке, смерть тебе написана. Ежели со мной останешься – ото всего защиту дам. Думай, Игнат, думай…

Глава 3

Ой, у ворот вереюшки повились, Вот к Настеньке подруженьки собрались. Шли — прошли красные девки горою И кликали да вот Настеньку с собою: — Пойдем, пойдем, да вот Настенька с нами в ряд, Да заиграем, Зосимовна, с нами в лад. — Уйдите красны девки, да не ждите, Ох, я себе сильного роя выловила, Ох, сильный рой — Игнатушка молодой.

- Счастливая ты, Настя, - глаза Харитоны блестели в свете горящих свечей. Провожали подругу замуж, косы расплетали, баню топили, песни пели, плакали показно, только всякая радовалась: по любви, ой по любви Настасья замуж идёт.

Пыталась девка улыбку прятать, токмо светилась вся. Завтра уж Игнат своей назовёт прилюдно, клятвами обменяются, и станет Настя женой по праву. Заживут, деток народят, материнство познает. Щемило сердце от веселья, когда представляла житье-бытье. Мать приняла в объятия, по головушке гладила, счастье делила, приговаривала.

- В ладу живите, каждый день чтоб, как последний. Ласку да тепло дарите, пусть познаешь ты не женскую долю, а счастье великое. Не каждой такое на роду начертано.

Говорила Ульяна, а внутри всё сжималось. Снова она мысленно была в том дне, когда жизнь её с Зосимом пересеклась, когда стал Назар не боле, чем прошлое. И вроде за дочку радоваться надо, а на душе тоскливо и погано. Зовёт до сих пор сердце любовь свою – Назара, свыкнуться не может с тем, кому клятву пред Богом давала. Но верна Ульяна, никогда в сторону других не смотрела, мужьям чужим улыбку не дарила. Только нет-нет, а кажется ей будто Назар вертается, бросается она к нему на шею, плачет, говорит, будто годы над чувствами её не властны. А вспоминает ли он её так же, как Ульяна его. Ежели жив…

- Знаю, матушка, что посчастливилось, - обнимала крепко Ульяну Настя, - благодарна тебе да отцу. Век помнить буду добро ваше.

Месяц минул со смерти Касьяна, поулегся страх немного. День за днём идут, ничего не делается – жив Игнат. Может, вранье это всё? Слабый духом давно бы помер, а парень молодец, назло всему улыбается. Ничто не очернит их счастья!

Перекрестила Ульяна дочку. Не в последний раз, да только желанье вдруг такое нахлынуло. Пущай с подругами дочка прощается. Не ходить больше ей на ровни-посиделки по избам, не сидеть вечёрками зимними в поседках, покуда девушки прядут, поют песни да играют. Нашла своего почётчика – Игната, жизнь ему свою вверяет. Заблестели слёзы на глазах Ульяны, недавеча и сама невестой была, токмо несчастной. Удавиться хотелось, может, и стала бы, только билась в ней жизнь, Назаром подаренная.

- Ну хоть поплачь для приличья, - усмехнулась мать, утирая слёзы, и казалось со стороны, будто дочку свою жалеет, пущать не хочет, только были там не только те слёзы.

Опустилась на колени Настасья, запричитала, заголосила, песнями к матушке обращаясь. Человек русский жив, покуда поверья в его в душе теплятся, покуда хранится в нём память народная.

Выбралась Ульяна воздуха глотнуть, сердце больное унять. Любит она деток своих, нарадоваться на них не может. Ежели б все выжили, было бы пятеро. Только будто не давал им Бог мальчиков, гневился за что-то. У каждого свой грех: Ульяна родных ослушалась, потому пришлось Зосиму дитё чужое воспитывать, Рябой ни одну семью загубил заёмами. Токмо это со стороны так видно, а на деле не принуждал никого. Ежели готовы – пущай берут, но отдавать надобно. А коли станет прощать долги каждому, так никто и вертать не станет.

Слышит Ульяна голоса мужские, напрягла слух: Зосим с братом её разговор ведут.

- Война в стране, - говорит Пётр, и ужас ледяной волной окатывает Ульяну с головы до ног. Слово-то какое страшное. Сердце теперича дрожит от другого. Гибнуть станут мужики, родину защищая. Стоит ни жива, ни мертва. Слушает, что ещё брат скажет.

- Я в город ездил, слыхал, будто японцы первыми напали. В море корабли наши, так они на эскадру пошли. Кажись, порт какой-то называли, да не запомнил я. Имя, вроде. Александр или Остап.

- Вдарят наши, - кивал Зосим, - как есть покажут силу. Ничего, сдюжим. Не такое видывали.

- Такое – не такое, только поговаривают, что тяжко станется.

- Кто такой умный? Откуда ведает, что станется? Говорю тебе: сила в русском мужике недюжая, - сжал Рябой большой кулак.

- Это да, - соглашается сразу Пётр, - да на земле токмо могущи. Вода, кто знает. Дай-то Бог, - крестится, - выстоять, земле защиту дать.

- Иван там? – вопрошает Зосим, и понимает Ульяна, к чему разговор муж ведёт. Брат их, Иван, нынче парень в силе. 24 годка отроду, уж четыре из них родине долг отдаёт. Думали, воротится, женится, а теперь судьба может такие крути завертеть.

- Так нам о том разве скажут? Что во флот угодил – ведаю, три года ещё оставалось, а там домой обратно. А теперича одному Богу известно, что да как. Ты матери токмо не проговорись, - попросил Пётр. Хоть и наделала Фёкла ему плохого в жизни, а всё видно – любит. – Она ж после отца сдала сильно, как прознает, что Ваньку туда погнали – и вовсе спятит. А мы ж с тобой только кумекаем, что к чему, - будто оправдывался Пётр, - мож скоро и закончится всё.

- Меня-то не тронут, - жевал губы Зосим, - стар уже, а что с тобой станется ежели чего?

- Так срок почти вышел, - отмахнулся Пётр, - и в морских делах не смыслю ничего.

Помолчали, и казалось Ульяне, будто стук её сердца так громыхает, что любому слыхать.

Выскочили девки из бани. Кричат, смеются, водой поливаются. Нынче весна ещё в силу полную не вступила, неровен час болезнь подхватят. И стоит Ульяна: по правую руку про смерти говорят, по левую жизни радуются. Стоит она меж войной и миром и выбирает хорошее.

- А ну в дом быстро, - погналась за девками, чуя, как тиски разжимаются в груди и снова становится легко дышать. Хохочут подружки вместе с невестой, ох, не к добру, кады плакать должны. Да пора уж всем расходиться, завтра день долгий, волнительный. Оттого долго Настасья не может уснуть, думая о том, что женой станет.

Наутро перед венчанием Ульяна с Зосимом к жениху отправились гадать, Фёкла настояла. Взяли с собой курицу, украсили лентами, да под стол запустили, где пшена насыпали. Смотрят за ней, как зёрна клевать станет. Ежели спокойно – в ладу жить станут, ежели примется кудахтать птица да крыльями хлопать – сварливой жена будет. Токмо застыли все, как и курица, будто зёрен тех не видно.

- Слепую что ль привезли? – спросила сваха, под стол заглядывая. Стоит курица и не моргает, будто порча на ней какая. Переглядываются люди, невидаль какая, отродясь не слыхали о подобном.

- Кышшш, - махнула руками в сторону сваха, только кура вместо того, чтоб к пшену поближе, бросилась вон из дома, только её и видали. Поглядели вослед гости, диву дались.

Сжала Ульяна руку дочки, что прямо тут плакать собралась, остановила слёзы, мол, терпи, дома. Распрощались, да поехали к свадьбе готовить невесту, пока жених телегу да коней снаряжает. Поезд свадебный богатый с дарами готовит.

- К худу это, матушка, - горюет на телеге Настасья, лицо в ладонях пряча. Ульяна и сама к тому склонна. Ни про мужа, ни про жену гаданье не поведало, будто и не быть им вовсе супружниками.

- А ну брось, - вытирает слёзы, а у самой на душе уж пару дней не спокойно, будто предчувствие какое. – Бог поможет, обвенчаетесь и станете жить в счастье.

- Правда, так думаешь? – глядит на неё глазами заплаканными Настасья. И уж как не хочется врать Ульяне, но всё ж кивает. И покойник Игнату в глаза смотрел, и Марья злым языком неровен час чего сотворит, а теперь и птица свадебная заартачилась, будто не пшено ей насыпали, а гвоздей.

«Не жилец», - вспомнила Ульяна слова бабки, принимаясь готовиться к худшему.