Чёрная кошка и Пиковая Дама

◉ ГЛАВА 1. Аргента

Город Аргента лежал в низине. Будто кто-то небрежно бросил на берег реки старый серебряный поднос, давно утративший блеск.

С трёх сторон его бережно обнимали холмы, густо поросшие сосновым лесом. С четвёртой неспешно катила свои воды Корма — река с капризным нравом и дурной славой. Каждую весну она заливала окраины, грозя смыть с лица земли ветхие домики. А к середине лета почти пересыхала. Русло мелело настолько, что по нему можно было пройти вброд — разве что рискованно: в вязком иле запросто увязнуть.

Аргента не отличалась ни красотой, ни уродством — она словно застыла между прошлым и забвением. Когда‑то это был уездный центр, оживлённый перевалочный пункт на торговом тракте, город кружевниц и кожевенников. Теперь он тихо доживал свой век за заброшенной мельницей и пустующей фабрикой. На трубе фабрики выцвела надпись «АРГЕНТА — ГОРОД СЕРЕБРА», будто упрямое эхо былой славы.

Серебра в Аргенте не осталось уже много лет. По слухам, последнее унесли немцы во время войны — а может, и раньше, ещё до революции, когда здесь работал завод бельгийской компании. Надпись, впрочем, никуда не делась. Местные давно к ней привыкли и не замечали, как не замечали пустых окон фабричных общежитий, пустырей, густо заросших бурьяном, и чугунных фонарей, из которых давным‑давно вывинтили лампы.

Зато в Аргенте находился университет — словно упрямый голос, не желающий смириться с общим увяданием города. Это обстоятельство казалось местным жителям столь же нелепым и неуместным, как бальный зал посреди свинофермы.

Университет имени графа Кречетова распахнул двери пятнадцать назад по воле какого-то заезжего чиновника из министерства, убеждённого, что в глубинке непременно нужен филиал. Бюджет выделили ровно такой, чтобы привести в порядок три здания на окраине парка, закупить подержанные компьютеры да нанять преподавателей из тех, кому не нашлось места в столице.

Филиал продержался три года — а потом министерство о нём позабыло, начальство сменилось, и город будто выдохнул с облегчением.

Но университет, словно не замечая всеобщего равнодушия, продолжал жить своей жизнью: набирал студентов, проводил сессии, выдавал дипломы. Преподаватели ютились в тех же общежитиях, что и учащиеся, столовая служила общей, а библиотека — крупнейшая на сотню километров вокруг — разместилась в бывшем особняке купца второй гильдии Поликарпова. По городскому преданию, тот продал душу чёрту, но так и не дожил до расплаты — будто сама судьба решила избавить его от неприятного разговора.

Именно сюда, не по зову сердца и не по холодному расчёту, а по странному стечению обстоятельств — которые позже девушки не раз сочтут неслучайными, — и приехали три героини.

Их история ещё не успела развернуться в полный голос, но уже зарождалась где‑то между старыми стенами, пыльными полками и тихими коридорами, будто ждала лишь первого шага, чтобы начать звучать по‑настоящему.

◆ ◆ ◆

Валера — а именно так, не Лера, а Валера, — ненавидела своё полное имя. Валерия. Звучало как название болезни. Или города в Италии, куда она никогда не поедет. Мать назвала её в честь какой‑то актрисы из старого фильма, который смотрела в роддоме, и всю жизнь сожалела: актриса потом снялась ещё в одном фильме, где сыграла героиню с сомнительной репутацией, и имя будто потеряло свой блеск.

Валере исполнилось двадцать. Она была невысокой, тёмноволосой, а её лицо отчего‑то не задерживалось в памяти — не из‑за невзрачности, а будто из‑за постоянной подвижности: улыбка вспыхивала и гасла так часто, что мышцы лица словно жили своей отдельной жизнью, то собирая, то разглаживая тонкие морщинки — будто торопились прожить годы вперёд.

Она носила очки в тонкой оправе — они вечно сползали на кончик носа, и у неё была забавная привычка смотреть поверх стёкол, будто проверяла, не исчезло ли что‑то в окружающем мире, пока она была погружена в чтение. В этом взгляде сквозило лёгкое недоверие к реальности — словно мир мог в любую секунду передумать и стать совсем другим.

Валера поступала в Аргенту на исторический. Она хотела заниматься средневековой эпиграфикой — читать камни. Так она говорила: «читать камни». Мать охала, отец пожимал плечами. Но Валера была из тех, кто, раз решив, не отступал, и теперь она сидела в автобусе, который вёз её из областного центра, прижимая к груди рюкзак с тремя книгами и ноутбуком, и смотрела, как за окном проплывают жёлтые поля, телеграфные столбы и редкие деревни с дымящими трубами.

Мария оказалась полной противоположностью Валеры — и не только внешне. Высокая, светловолосая, она обладала той редкой внешностью, которую невозможно было упустить из виду: высокий лоб, чуть вздёрнутый нос, глаза цвета грецкого ореха — в них будто застыло отблеск какого‑то внутреннего огня. А энергия, что бурлила в ней, казалась почти осязаемой — словно Мария излучала свет, и рядом с ней даже самый пасмурный день становился чуточку ярче.

В дороге она не сидела на месте ни минуты: заводила разговоры с незнакомцами, беззлобно шутила с проводниками, смеялась так громко, что её смех разносился по всему автобусу. За четыре часа пути она умудрилась выведать у соседки целую маленькую историю: как зовут её кошку, сколько стоит пуд сахара и почему муж соседки уже третий год не разговаривает с тестем — будто для Марии не существовало барьеров, за которыми прячутся чужие жизни.

Она ехала на филологический факультет, потому что любила книги — но не так, как Валера, для которой книга была полем для пристального, почти научного разбора. Для Марии каждая книга становилась живым собеседником: она спорила с Достоевским, легко мирилась с Чеховым, кокетничала с Байроном и твёрдо верила, что Толстой в истории Анны Карениной кое‑что недоглядел. В её любви к литературе не было сухого анализа — только пылкий, бескомпромиссный диалог, в котором она непременно должна была отстоять своё мнение.

Динара, Дина — третья в этом трио — держалась тише всех. Невысокая, плотная, с коротко стриженными чёрными жёсткими волосами, она будто постоянно прислушивалась к чему‑то невидимому: на лице застыла тень настороженности, словно в любой момент мог случиться подвох.

Она ехала на юридический факультет не по зову сердца, а по воле отца — сурового, немногословного человека, который просто объявил: «Будешь юристом. У нас в семье все юристы». Дина не стала спорить. Вообще редко вступала в пререкания, но если уж давала отпор — оппонент потом жалел, что вообще открыл рот.

Память у неё была феноменальной: Дина удерживала в голове каждую деталь — вплоть до интонации, с которой когда‑то произнесли ту или иную фразу. Она могла воспроизвести разговор трёхлетней давности с точностью до запятой, будто он только что прозвучал у неё над ухом.

Три девушки познакомились не в самой приёмной комиссии, а в коридоре перед ней — там, где очередь змеёй тянулась от кабинета до лестницы и дальше, вниз, до самого выхода. Они оказались рядом в этом неторопливом, но напряжённом строю, где каждый будто старался не выдать, как сильно волнуется.

И, конечно, первой заговорила Мария — иначе и быть не могло. Её слова прозвучали легко, будто она не в очереди стояла, а на прогулке, и мир сам подкидывал ей темы для беседы.

— Вы тоже опоздали? — спросила она, обращаясь сразу к обеим. — Я опоздала. Я всегда опаздываю. Моя мама говорит, что я на свой похорон опоздаю. Но я думаю, что это невозможно, потому что трупы не опаздывают, они уже на месте.

Валера хмыкнула. Дина ничего не сказала, но чуть приподняла уголок губ, что, как выяснилось потом, было у неё равносильно приступу хохота.

К вечеру того же дня девушки уже сидели в столовой, уплетая котлеты, которые, по единодушному вердикту, явно были созданы из чего‑то, что никогда не ходило по пастбищам и не мычало. Но есть хотелось отчаянно, а потому они мужественно запивали сомнительное мясо сладким чаем и горячо обсуждали, как теперь будет устроена их жизнь.

В общежитии им повезло — или не повезло, они так и не смогли договориться, как правильнее считать, — и их поселили в одной комнате. Комната 312: третий этаж, правое крыло, окно на запад. Из него открывался вид на парк, а если встать на цыпочки, высунуться по пояс и чуть наклониться, можно было разглядеть крышу старого особняка за оградой. По городским слухам, туда уже лет тридцать никто не заглядывал — будто сам дом тихо попросил оставить его в покое, и город послушно согласился.