Через выстрел к звездам

Глава 1

-Более четырех сотен километров на север от тогоместа, где сейчас находился Малевич в деревню, в глушь, в Саратов… Сначала по трассе до Валдая, затем километров пятьдесят еще в сторону по разбитой асфальтовой дороге, извивающейся асфальтовой лентой между лесистыми холмами, мелкими деревушками и голубыми озерами и все ― можно разводить руки в стороны, падать в траву и блаженно улыбаться, вы приехали. Глаза можно не закрывать и так хорошо. Голубое небо с легкими беленькими тучками сверху, жужжащий шмель над ухом и опьяняющий запах травы, свежего воздуха и еще чего-то непонятного. Тишина… Шум от шелестящей травы и легкого ветра в ушах не считается. Совсем другие ощущения, чем в городе, здесь все совсем по другому: земля, трава, небо… Легкие вдыхают воздух, уши слушают «музыку». Через органы чувств окружающая вас красота овладевает телом. Вы просто лежите и отдыхаете, и постепенно до вас начинает доходить самая простая на земле истина, что это все, что вас здесь сейчас окружает, именно это и есть то самое, чего вам больше всего все эти годы и не хватало. И если даже это место и не рай на земле, то во всяком случае очень и очень даже на него похожее. Райское место…

Короче все, что было так мило и дорого в этой дыре для натуры творческой, терпеть не могла его жена ― фигура вполне прозаическая и неинтересная. Неделю-другую перебиться здесь она могла, это еще куда ни шло, но больше? Для нее и двух дней бы хватило с крышей, она и, вообще, могла бы сюда не приезжать, если бы не дочка, конечно, которой, хочешь, не хочешь, а хоть летом, но пожить на природе, было все же необходимо. Поэтому и терпела, а ее муженек тем временем в столице решал свои проблемы.

Стрелки на часиках приближались уже к восьми вечера, когда Анна забеспокоилась. Все вроде бы было нормально и видимых причин для беспокойства никаких не наблюдалось, но вот тревога все же появилась. Не зная почему, но она вдруг ясно почувствовала, что ее муж сегодня не приедет. И можно на часы было больше не смотреть, он все равно не появится. Сейчас восемь часов, потом будет девять, десять, одиннадцать… Лишь бы в запой не ушел, промелькнула мысль, вот и телефон не отвечает, ведь специально же выключил. Потом она заляжет в холодную постель, включит телевизор и разорвет хоть на пару часов этот замкнутый круг одиночества. А солидный маятник на настенных часах тем временем все прокачивал и прокачивал через себя эти утомительные секунды времени: туда-сюда, туда-сюда ¾ насос времени ¾ секунда туда, секунда обратно… Секунда туда, человек родился, секунда обратно, вот его уже хоронят. Жизнь ¾ прочерк между двумя секундами. Прочерк ¾ разорванная вечность…Маятник на часиках вперед-назад, вперед-назад, вечность не любит ждать долго.

Пять минут девятого, взгляд ее скользнул с настенных часов вниз на камин с почерневшим от сажи верхом и затем снов вверх к странной картине над ним в черной траурной раме. Точнее, это «произведение искусства» даже не было и картиной, просто выгороженное пространство старой стены под стеклом, как в музее, вот и все. Вот здесь у нас евроремонт, видите, а вот тут у нас кусок времени остался нетронутым, так и слышится в ушах писклявый голос экскурсоводши и ее восторженные глаза под толстыми стеклами, эти кирпичи видели еще Ивана Грозного. Ну и что, он тоже их видел. Ни холодно, ни жарко от этого… Кого видели «кирпичи» над камином, Анну не интересовало и подавно. Она не понимала, зачем их, вообще, оставили в таком виде? Чтобы кто-то ими любовался, зачем? Только ее Малевич ими и любовался. Они, видите ли, его вдохновляли, эти мрачные камни, немые свидетели прошлого. Через это стекло в раме, как он ей говорил, он видел время. Женщина подошла ближе к камину и остановилась, чуть подняв голову, рассматривая «произведение» и стараясь понять, что же прежний хозяин этого дома нашел в этом уродстве красивого, а вместе с ним и ее муж? Каменная кладка с трещинами, стекло… Ее собственное прозрачное отражение в нем, отражение на каменную кладку, если быть совсем уж точным. Стекло не зеркало, оно не прячет свою изнанку. Женщина видела свое, смазанное черными камнями, лицо и инстинктивно чувствовала во всем этом что-то очень нехорошее. Хотела уйти и не могла, картина сегодня словно бы ее притягивала. Она даже про мужа забыла, что того до сих пор нет и мобильник его не отвечает. Сделав шаг, Анна еще ближе приблизилась к спрятанной за стеклом каменной кладке. Захотелось вдруг провести пальцем по этой странной трещине между камнями, что она тут же и сделала, вытянув руку. Палец ее коснулся холодного стекла и медленно двинулся вниз, повторяя, словно курвиметр на карте, извилистую дорожку между булыжниками. Стекло ¾ зеркала не надо! Красивое лицо женщины за тридцать смотрело на нее с той стороны. Вот именно, что с той, а не с этой как в зеркале. В стеклянном отражении человек всегда видит себя по ту его сторону, будто и не свое отражение видит вовсе, а некоего двойника своего, что ли, все понимающего и внимательно за ним наблюдающего. Кто он или, вернее, оно, это отражение? Кто, что оно такое, это стеклянное второе «я»? Зачем оно? Неужели и в самом деле стекло ¾ зеркало души? Так или примерно так думала Анна, ведя пальцем по стеклу, рассматривая себя в его отражении. Русые от природы волосы были аккуратно забраны в «конский хвост» на затылке и туго затянуты обычной черной резинкой. Лоб прикрывала густая челка почти до ниточки бровей, венчающих собой довольно длинные ресницы, пусть и не накрашенные. Далее шли очень красивые голубые глаза, разделенные чуть вздернутым носом, что, в общем-то, совсем лицо ее и не портило, слегка монгольские скулы и отчерченный уверенной рукой художника подбородок, еще ниже шла шея, но ее уже Анна рассматривать не стала, ограничилась глазами и подбородком со скулами.

Палец ее был уже на середине пути, когда… Но или она сильнее, чем требовалось, на него нажала, толи еще черт знает почему, но только стекло это вдруг внезапно треснуло, повторив в точности прочерченный изгиб между камнями и разделив ее собственное отражение на две несимметричных половинки. Голова при этом оказалась отрезанной от шеи… Анна вскрикнула и отдернула в испуге руку от трещины. Отдернуть то отдернула, но палец свой с ухоженным перламутровым ноготком все же порезала, причем довольно сильно. Ей, вообще, показалось, что ее палец, когда это проклятое стекло треснуло, вошел почти весь в трещину между камнями, но она тут же прогнала от себя эту дурацкую мысль, видя, что все стекло после образовавшейся трещины не рухнуло со звоном на землю, а осталось в раме, то есть на месте. Но не это ее сейчас взволновало, подумаешь, стекло треснуло. Нажала на него чуть посильнее, вот и треснуло, не это ей было сейчас интересно. Интересно было другое. Кровь, оставшаяся на стекле от пореза пальца, стекла уже по образовавшейся трещине вниз, как раз к тому месту, где та пересекла ее шею и продолжала теперь стекать дальше. Анна вдруг усмехнулась. Что хотело или, что уже ей сказало это «зеркало»? Что все, конец что ли? Свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех пригожей и умнее? Вспомнила она старую сказку из детства. А ей зеркальце в ответ: ты прекрасна, слов уж нет. Еще мгновение и никелированный подсвечник с двумя свечами, что стоял на камине, полетел в «картину». Звон битого стекла, осколки и, ударивший в нос запах тухлой сырости, исходивший от стены, и еще… сквозняк, потянувший из этой самой каменной трещины. Зато исчезло это страшное отражение, скорее смахивающее на пророчество, чем на просто случайное совпадение. Неизвестно, правда, что еще было лучше? Картина под стеклом, пусть и треснувшим или просто открытый кусок старой стены в раме на самом видном месте в гостиной? Что обдало ее холодом и вырвалось на свободу, тоже было не ясно, неужели и в самом деле просто сквозняк? Вряд ли…

Но Анну это сейчас совсем и не трогало, так глубоко она сейчас не копала. Она порезалась, и с этим что-то надо было делать. Выругавшись в слух и послав это художество и самого художника куда подальше, она, довольная собой, что расправилась все же с этим уродством на стене, отправилась на кухню бинтовать себе палец. Убирать с пола стекло она тоже сама не собиралась. Приедет когда, решила она, пусть сам и убирает. И стену пусть сам ремонтирует. Давно надо было уже эту дырку в стене замазать.

А сам дом был хороший и даже очень. Прошлым летом, когда у мужа еще были деньги, и он не ушел совсем с головой в свой новый книжный проект, они приобрели его совсем за смешную сумму. Хозяин за него просил десять тысяч зелеными, но сошлись на восьми с половиной, причем почти без торга. Анне еще тогда показалось, что он отдал бы его и еще дешевле, лишь бы избавиться. Малевич был на седьмом небе от счастья. Такой домище, восторгался он, и всего за восемь с половиной тысяч! На что она ему тогда резонно возражала, что он и стоит столько, что на фиг никому не нужен в этой глуши, да еще и за столько километров от города. На такую дачку пока заедешь, рассмеялась она тогда, разминая ноги и вылезая из джипа, уже хорошо отдохнешь, наглядевшись в окошко. Ночку переночевал и утром снова в дорогу, романтика…

- Послушай, ¾ Анна почти дословно вспомнила весь их тот разговор, случившийся в самый первый приезд их в это место, - ты что и в самом деле собрался это покупать, ¾ она указала на возвышающееся над горизонтом двухэтажное серое строение с почерневшей от времени шиферной крышей за повалившимся в некоторых местах забором.

- Ты смотри, какой дом! ¾ воскликнул тот. - Знаешь, сколько такой возле Москвы будет стоить? Двумя или тремя сотнями не отделаешься. Это же усадьба, а не какой-то там коттеджик из ворованных стройматериалов.

- Что?

- Старинная усадьба, говорю… Ты вокруг посмотри, какая красота, смотреть, не насмотреться.

- Тем более, -перебила она его, - ремонт этого старья тебе как раз и влетит в копеечку. А потом, как ты сюда собираешься ездить, у тебя есть самолет?

- Пойдем, - на глупые вопросы Малевич отвечать не собирался. - В конце концов, мы приехали его только посмотреть, - сказал он. - Не понравиться, соберемся и уедем, - он улыбнулся и взял ее за руку. ¾ Идем.

- Ладно, - Анна сдалась, - пошли, раз уж приехали. Ты мне лучше вот что скажи, как ты, вообще, додумался, приобрести здесь недвижимость?

- Умные люди подсказали.

- Кто?

- Говорю же, умные люди, - развел он руки в стороны и остановился. - Смотри, какое озеро внизу, а вода, знаешь какая в нем прозрачная…

- А ты откуда знаешь, - женщина насторожилась, -был уже здесь?

Вместо ответа муж тогда только рассмеялся, уйдя шуткой от ответа, что и знаменитого актера он тоже не знал лично, только по телевизору и видел. Вопрос о прозрачной воде так и повис тогда в воздухе. Действительно, откуда он мог здесь быть раньше, когда сам только позавчера из объявлений в газете выудил это объявление и при ней по телефону договаривался о встрече с владельцем, который, как оказался жил в Санкт-Петербурге, то есть по ее меркам, где-то очень и очень близко с полярным кругом. Жизнь, вообще, интересная штука. Вот так, не успев даже опомниться, она и стала хозяйкой этого самого строения, где сейчас и находилась.

На кухне Анна открыла стеклянную дверцу шкафа и достала с самой верхней полки аптечку. Порывшись, она извлекла из нее пузырек с перекисью водорода и пластырь. Еще немного времени, пришлось повозиться с пробкой, чтобы открыть и пальчик был упакован. Кровь была остановлена, и можно было расслабиться, ничего страшного не случилось, подумаешь, пальчик порезала…

Хозяином дома оказался на ее удивление совсем юный мальчик, лет так двадцати или чуть старше, с темноватым пушком над верхней губкой и густыми черными завитушками на голове. Он поджидал их, сидя прямо на траве возле своего японского внедорожника, застывшего около поваленного забора. Ей еще показалось странным тогда, что он не заехал во двор усадьбы, развернуться там было где, тридцать или сорок соток вокруг дома, она запамятовала, позволяли свободно это сделать даже такой большой машине, как его. Их убогий «чероки» рядом с этим, сверкающим своим никелем самодовольным «японцем» не стоял. Но их рядом никто и не ставил.

Молодой человек улыбнулся и первый протянул руку, когда они подошли.

- Марк, - представился он, и вежливая улыбка отразилась на его свежем личике. - Как добрались?

-Нормально, - буркнул Малевич, сильно пожимая его вялую ручку, назвать свое имя, он забыл по обыкновению. Тот даже поморщился от боли, но дежурной улыбки с лица не убрал. - Так эта хибара и есть тот самый сказочный замок, который вы нам так красиво обрисовали по телефону?

―Так уж и хибара, ― не согласился тот.

Они прошли через кирпичную арку ворот по широкой, выложенной булыжником дороге внутрь. Самих ворот давно уже не было, как, собственно, и забора, местами еще стоявшего, местами – давно уже завалившегося. Бесхозные, давно не стриженные, то и дело, пытающиеся их зацепить своими костлявыми ветками-пальцами кусты, росшие вдоль всей дороги к парадному крыльцу, с когда-то, по-видимому, белыми, а теперь грязно-серыми облупившимися колоннами; трава по колено, заколоченные кривыми досками окна усадьбы, ветки и прочий мусор во дворе; засохший старый дуб с облупившейся корой и поднятыми к небу, то ли в мольбе о помощи, то ли в последнем проклятии, застывшими на фоне этого самого неба, сухими, корявыми ветками, ¾ все это совсем не внушало ей оптимизма. Даже, наоборот, с каждой следующей проведенной здесь минутой, ей нравилось здесь все меньше и меньше, что совсем нельзя было сказать о ее муже. Тот виду не подавал, но она-то видела, что он без ума от всего этого старья. У него все было, похоже, наоборот: чем здесь было хуже, тем для него было лучше. А руки на что? Слышала она его голос, подчиним, подкрасим… Были бы деньги и здоровье, уже через месяц здесь все засверкает и заживет новой жизнью.

- Мы здесь несколько лет уже не живем, - донесся до нее откуда-то издалека голос юноши, владельца усадьбы, ¾ немного все поизносилось, конечно, но я и прошу, заметьте, не много. За такой дом…

- Сколько? - это уже был хрипловатый голос мужа.

- Десять тысяч, как мы и договорились, - пожал тот плечами. - Это он снаружи такой мрачноватый, внутри там все в порядке, вот увидите…

- Посмотрим, - Малевич достал сигарету и закурил,- показывайте.

Молодой человек заискивающе улыбнулся, правда, только своими узкими губками, черные колючие глазки, которыми он ее сразу же нагло раздел и тут же прямо на глазах у собственного мужа поимел, казались холодными и беспристрастными. Поворот ключа в скважине, на удивление мягкий и без скрипа, и вот уже его узкие плечики первыми протиснулись в образовавшуюся щель. Послышались его глухие шаги, потом щелчок выключателя и вот уже мрачная чернота помещения осветилась слабым желтоватым светом.

- Извините, - сказал он, - совсем слабая лампочка. Здесь моя мама жила до смерти, ее, похоже, такие мелочи, как освещение не интересовали. Ее, вообще, если честно, мало что в этой жизни интересовало.

- Что так? - насторожилась Анна.

- Она была писательницей, - Марк полез в карман за сигаретами. - Ее все устраивало… Место здесь тихое и хорошее. До ближайшей деревни шесть километров, так что ее никто не тревожил. А если было надо, то она сама в нее ездила на своем «черном вороне», - он усмехнулся. ¾ Машина, кстати, так и стоит в сарае, и даже, кажется, на ходу. Будет вам презентом, если конечно сможете починить.

И снова она его перебил, заставив заглохнуть со своей рухлядью.

- Скажите, а кто до вас был хозяином всего этого?

На это юноша только пожал плечами и ничего не ответил. И действительно, какое ему до всего этого хлама было дело. Кто здесь жил? Да он, сколько себя помнил, столько они здесь и жили. Его отец военный, мать красавица и он, мальчишечка в синеньких шортиках и матроске с белой бескозыркой на голове. Много здесь жило людей, дед его, например, профессор университета и бабка профессорша, ухитрившаяся за его широкой спиной прожить, ни дня в своей жизни не работая; сестра его старшая… О сестре Марк вспоминать совсем уж не собирался, тем более о ней кому-то еще рассказывать. Пауза затянулась.

- Да мы, - наконец произнес он, - мы здесь и жили все время… Сколько себя помню, - уточнил он, - этот дом всегда принадлежал нашей семье.

Дом внутри оказался и в самом деле гораздо лучше, чем снаружи. Паркетные полы, старинная добротная мебель из настоящего дерева, черный рояль под простыней, театральные, тяжелые портьеры бордового цвета на окнах с бахромой и кисточками, различные картины, писанные маслом, на стенах.

- Картины и фотографии я со стен сниму, - он поймал Аннин взгляд на одной из них, на которой была изображена черноволосая милочка с огромным букетом бордовых роз в руках. В белом летнем платьице и шляпе с большими полями, она мило улыбалась, непринужденно присев на широкое крыло старинного, черного лимузина. ― Это моя прабабка, ― пояснил он, ― жена красного командира, расстрелянного… Но скажу вам по секрету, что она сама же, похоже, его органам и сдала, влюбившись в более успешного его друга, которого затем поменяла уже на профессора, с кем и перебралась жить в Сталинскую высотку. Очень одаренная, скажу я вам, была особа, вот и моя мать вся в нее, такая же вольтонутая оказалась. Одна ни одной светской тусовки не пропускала и вторая тоже, с такими людьми дружбу водили, что вам и не снилось, а на старости обе в литературу ударились. Одна начала писатьсвои мемуары, а вторая продолжила, но тоже так и не закончила. Кстати, ― взглянул он на Малевича, ― могу вам скинуть папочку, вы же писатель, может доработаете материальчик? Я бы сам, но кишка тонка, могу только посодействовать в издании и имя на обложке, как соавтора, а? И материально тоже выгодно, не только домик отстроите, но и новую тачку еще супруге купите. Соглашайтесь…

―Исключено, ― улыбнулся Малевич. ― У меня своей работы хватает.

―О, да! ― воскликнул Марк. ― Я знаю, что у вас вышла целая книга тиражом в три штуки… Извините, ― смутился он, поняв, что сморозил глупость, ― я не так выра…

- Конечно, снимайте свои картины, - перебила его Анна, уставшая слушать уже весь этот бред, - иначе мы их сами снимеми выкинем.

- А наверху что? - спросил Малевич, решивший не реагировать на чужую глупость, списав ее на молодость этого юнца. Молодость всегда категорична, особенно к чужим промахам и ошибкам.

- Второй этаж, - улыбнулся Марк, каков вопрос, таков и ответ, приглашая покупателей проследовать наверх. - Здесь еще четыре комнаты или пять, - продолжил он рассказывать, поднимаясь по ступенькам, - я не помню, и зимний сад под стеклянной крышей. Точнее, крыша была когда-то под стеклом, потом ее перекрыли заново, и из зимнего сада сделали самый обыкновенный чулан. Но я вас уверяю, господа, что если вы здесь все вернете на старое место, то не пожалеете.

Господ нашел, огрызнулась про себя женщина. Разгребай потом вместо тебя весь этот хлам здесь. Это ты, наверное, привык, что за тебя все мамочка да прислуга делала, а мы люди простые, нам прислуга по штату не положена, самим придется ручками все это дерьмо, оставленное после себя твоими уважаемыми предками, разгребать. Вот, блин, попали…

Анна плеснула себе в стакан намного виски и бросила туда пару кусков льда. Год прошел после этого. Конечно же, дом они купили, как она тогда не упиралась. Потом еще столько же в него вбухали, если не больше, пока до ума все здесь не довели и теперь, конечно же, это уже был их дом, от старых владельцев здесь, вообще, ничего кроме стен уже не осталось. Как казалось… Дом был заново отштукатурен и покрашен, оконные рамы все заменены на новые, крыша перекрыта. Старый шифер заменили на современную бордовую черепицу, водостоки тоже поменяли. Но больше всего мужу теперь нравилась даже не эта крыша, видная издалека на фоне неба, а стеклянная пирамида зимнего сада. Она была закончена только этим летом и не успела еще взгляд как следует замылить. Цветов в этом саду под крышей почти еще не было, пара¾тройка горшков с насаждениями не считаются, но…зато там была искусственная пальма с великолепными, сказочными листьями, подпирающими потолочное стекло. Вид был обалденный, это даже Анна отметила. Растение и в самом деле выглядело словно живое. И полевать не надо, ¾ радовался Малевич, и зимой не замерзнет. Привезти таких грузовик, да по периметру забора их натыкать, продолжал он извращаться, вот хохма будет. Выкопаем квадратную, нет, прямоугольную яму, обложим ее голубой плиткой и заполним водой. Будет тебе голубое озеро под боком, дорогая, в квадрате. Поставим под пальмы шезлонги со столиком ишампанское с ананасами. Будем только пить и загорать, купаться и заниматься любовью, ничего, короче, делать не будем…

- Так уж и ничего, - смеялась она, - а книги кто писать будет?

- Пошли они к черту, эти книги, - махал он в ответ руками. - Можем же мы хоть раз в жизни просто пожить и ничего не делать? Можем! Поэтому ты сейчас берешь лопату, а я рулетку и мы идем капать…

- Ты берешь лопату, - поправила его Анна.

- Хорошо, - кивнул он, - я беру лопату и рулетку. В поте лица все вымеряю, забиваю по углам колышки и натягиваю леску. Ты мне не помогаешь, самую трудную работу я беру на себя. Тебе останется всего ничего после этого… ¾ пауза и чертики в глазах, - только выкопать яму, и натаскать к следующему утру в нее воды.

Конечно же, копать бассейн она тогда не стала, а полезла на него с кулаками, но он и не настаивал, со смехом отбиваясь от ее стремительного налета. В результате скоро оба валялись на траве, обнимались и целовались. Это лето только еще начиналось…

В самом доме же сняли все старые двери и порезали их на дрова, заменили их на сосновые, покрытые шпоном, не так дорого, но все равно сердито. Паркет тоже пришлось перекрывать, но только в главной комнате с камином, в остальных комнатах решили оставить старый, отциклевали только и покрыли лаком. Стены тоже в доме ровняли, уголки выводили. Обои не клеили, красили, чтобы все как у людей было. Добавить еще разноуровневые потолки со встроенными светильниками, в комнате у дочки, вообще, звездное небо устроили. С окнами пришлось немного повоевать. Он хотел везде вертикальные жалюзи повесить, только цветов разных, но она уперлась. Устраивать офис продаж из дома она не собиралась. Раз уж затащил ее сюда, так пусть теперь и слушает. Но Малевич и не упирался: на футбол, так на футбол… Повесили портьеры с тюлью. Вообще, справедливости ради надо отметить, что весь проведенный ремонт и весь дизайн, это было ее рук дело. Она следила за рабочими, она выбирала материалы, она устанавливала сроки и следила за их выполнением. Муж только отвечал за поиск и доставку стройматериалов. Бригаду ремонтников и то она сама отыскала. Ребятки из Беларуси за умеренную плату постарались на совесть, правда, чуть было баню по пьянке не спалили, но это уже случилось после работы и всего один раз за все время их пребывания на даче. Только в свой кабинет он ее не пустил, почти все делал сам с каким то местным умельцем, найденным им в соседнем селе, Никольском, кажется. Мужичек тот имел по жизни золотые руки и всегда пьяную голову, так что Малевич сразу с ним договорился, что деньги выплатит только после работы, но зато все и сразу. Тот хотел аванс получить, но торга не получилось. Обоим заранее было известно, чем это закончится. Так что пришлось местному умельцу трудиться трезвым. Но, зато и комнату мужик тот отделал на совесть, с помощью хозяина, конечно. Тот тоже там и строгал и пилил и гвозди прибивал. Через неделю работы интересная задумка превратилась в реальность. Правда, получился не кабинет, а деревенская изба, только изнутри, с деревянными полами и потолком, выложенными из стесанного наполовину бревенчатого сруба, но, собственно, этого Малевич и добивался. Стол подошел профессорский, дубовый, с двумя большими тумбочками и выдвижным ящиком посередине. Его за дополнительную плату только немного подремонтировали и покрыли лаком. Книжные полки муж смастерил сам, выпиливая их и выстругивая каждую на деревообрабатывающем станке, приобретенном по случаю на местном базарчике в райцентре, куда приходилось мотаться довольно часто, то за всякими недостающими мелочами к стройке, то за продуктами, а то и просто пива попить. Стену над диваном украсила рамка с семейной фотографией, а верхнюю книжную полку керосиновая, старая лампа с черным, закопченным стеклом. Профессорский же стол украсил плоский монитор,¾последнее слово техники. Спустя неделю он где-то раздобыл и повесил на стенку двустволку, настоящую, но такую старую, что скорее всего уже даже и не рабочую. Он, вообще-то, не любил охотиться и стрелять тоже не любил, говорил, что и не умеет этого даже. Так, говорил он, для красоты повесил. Вот рыбалка, это да! Ради нее он сюда и приехал…

Так оно, ружье это старое на стене той и висело. Висело и висело, как бы только не выстрелило, метла и та, говорят, раз в год стреляет обязательно.

Вот такая, значит, приключилась история с этим старым домом, когда в него въехали новые хозяева. Отремонтировали, значит, его и покрасили. Осталось упомянуть про двор и забор. Кусты во дворе подравняли, газон подстригли, всю территорию усадьбы обнесли сплошным, капитальным забором, чтобы никто снаружи не видел, что за этим забором делается. Старый дуб спилили на дрова, а на пень приспособили, как ножку для большого круглого стола. Вокруг положили деревянный пол и устроили крышу. Получилась очень даже приличная беседка для преферанса, для чая, для всего, чего угодно. Анна, например, любила почитать в ней романчики или полистать модные журнальчики, коих сейчас развелось море, просто так посидеть в кресле, посмотреть через открытые ворота на гладь огромного озера, сверкающую вдали. Малевич тоже полюбил это место, особенно ему нравился чай из самовара пить в этой беседке. Иногда, когда бывал трезвым, конечно, он вытаскивал сюда ноутбук и писал. Последнее время, следует отметить, случалось это все реже и реже. В этом, с такой любовью и умом отремонтированном доме, жить становилось с каждым днем все невыносимей и невыносимей.

Одну книгу его не взяли в издательстве, вторую, то же самое грозило и третьей. За целый год ни одной больше изданной книги, было из-за чего расстраиваться, согласитесь. Одним тиражи и собственная физиономия в телевизоре почти каждый вечер, а другим… Ее писатель оказался в лагере последних. Все чаще и чаще он стал прикладываться к спиртному, облегчая свою жизнь и отравляя жизнь окружающих, то есть жены и дочери. Бутылки водки в день ему почти хватало. Если не хватало, он заводил машину и ехал туда, где хватало. Возвращался он в этих случаях только под утро и потом весь день отсыпался, изредка просыпаясь и похмеляясь. Странно, но у него никогда не болела после пьянок голова, что его, собственно, и губило. Анна умоляла его не пить, грозила, что бросит, но жалела и не бросала, надеясь, что все еще наладиться и образуется. Но не налаживалось… Муж пил все больше и больше, ссылаясь на то, что трезвыми глазами он этот прекрасный мир видеть больше уже не может.

- И меня? - заливалась она слезами во время очередного его запоя.

- Ты здесь не причем, - отмахивался он.

- Чтобы ты провалился к черту, алкаш запойный, откуда ты только взялся на мою голову, писатель…

-Сама дура, - огрызался тот и запирался в своем кабинете. И все… Дальше все продолжалось по-старому. Она его упрашивала не пить и писать дальше, говорила, что все образуется, что все через это проходили, Попсову тоже вон целый год не печатали, тексты брали, а не печатали, пока серия не набралась, на что он еще больше злился и посылал ее куда подальше вместе с ее этой любительницей сибирских котиков, заявляя, что пьяным писать не может, так как букв не видит, а трезвым… И, вообще, кому она нужна его писанина. Круг замкнулся: трезвым он не мог этот мир видеть, пьяным - про этот самый мир писать. А уж писать так, как Попсова… Для этого талант нужен!

В кабинете «писатель от Бога» заваливался на диван и пьяный его взгляд почти всегда неизменно натыкался на ружье, повешенное год назад на стенку. Постепенно до него стало доходить, зачем, собственно, он его приобрел, ясно, что не на уток охотиться. Глупая и пьяная ухмылка озарения застыла тогда на его лице, а взгляд неподвижно застыл на спусковом крючке. Выход был найден! Выход Хемингуэя…

Поднявшись с трудом с дивана, он потянулся рукой к висевшему на стене оружию. Снял его с крючка, да так с ним и завалился. Проснулся среди ночи на полу, ружье валялось рядом. В металлическом свете луны, два ствола отливали зловещим светом. Малевич сел, но с пола подниматься не стал, оперся спиной на диван. Потом достал сигарету из мятой пачки и закурил. Струйка дыма потянулась к открытой форточке, окно было закрыто. О чем он тогда думал, неизвестно, но решение было принято, может быть и на пьяную голову, но все равно ведь решение. Два ствола уперлись в подбородок, а большой палец правой ноги лег на спусковой крючок. Затем он закрыл глаза, досчитал до семи и…

Где-то внизу только что-то щелкнуло и все. Боек клацнул по капсюлю, но выстрела не последовало, и голову его не разнесло. Голову не разнесло и сердце не екнуло, ничего не случилось. Малевич выругался, грубо и длинно. Жизнь решила добить его окончательно, раз он даже смерти уже был не нужен. Щелк и все… Голова должна была уже несколько минут, как разлететься, а она все еще находилась на своем месте, то есть на плечах и даже еще размышляла… Он потянулся к бутылке, решил обмыть свое воскрешение, перекурить и повторить все сначала. Человек он был упертый и следующий рассвет решил не встречать ни в коем случае. На хрен он нужен мне, рассвет этот, зло подумал он и снова выругался, если за ним все равно последует закат. Патроны отсырели, осенило его. Второй патрон тоже сырой, можно и не мучаться. Вот черт… А луна то какая, он загляделся на диск. Хмель уже из головы выветрился, и он наблюдал за ней почти уж трезвый. Пришла посмотреть? Ну что же смотри, только второй раз я тебе такого удовольствия не доставлю. Второй раз ты уже ничего не увидишь. Я поменяю патроны и зашторю окна. Мальчика нашла, что ли, два раза стреляться и все мимо. Он поднял ружье и шутя прицелился в светящийся диск. Патронов там все равно не было, а отсыревшие патроны тоже не патроны. Палец медленно и спокойно стал давить на спусковой крючок, щелк и готово. Сначала в окне высыпалось со звоном стекло, затем заложило уши. Потом…спустя какое-то время послышался крик и бешенные стуки кулаков в дверь. Он не сразу сообразил, что это стучала и кричала его жена.

Продолжение в "Черный контракт Малевича" https://author.today/work/56332