Часы предвесники.

Глава 1

Григорию было тридцать пять. Худощавый, с вечно смазанными пальцами и лупой, впаянной в правый глаз, он казался старше своих лет. После смерти матери он остался жить один в двухкомнатной квартире на первом этаже обычной хрущёвки. Окна выходили во двор, где рос старый тополь, и по ветвям которого, словно по лестнице, в квартиру наведывался рыжий кот Барсик. Для кота на кухне всегда было приоткрыто окно — беспрепятственный путь на волю и обратно.

Григорий был человеком замкнутым. После работы, в мастерской часовых дел, куда он превратил вторую комнату, он проводил вечера в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем десятков механизмов. Соседи считали его Кулибиным и несли всё, что у них ломалось: будильники, мясорубки, швейные машинки, даже детские игрушки с музыкальным механизмом. Он никому не отказывал. Разберёт, прочистит, смажет, подточит — и вещь снова начинала стучать, куковать, кипеть или гладить бельё.

«Механизм — он как человек, — думал Григорий, протирая бархатной тряпочкой шестерёнку. — Если к нему с душой, он и ответит».

По выходным Григорий любил посещать блошиный рынок на окраине города. Там, среди ржавого железа, пожелтевших газет и потёртых чемоданов, он искал старые часы — для души, для коллекции.

Однажды в воскресный день, когда осеннее солнце лениво пробивалось сквозь туман и пахло прелой листвой, у одного старьёвщика он увидел необычные часы. Латунный корпус, потемневший от времени, циферблат с непонятными, будто древними, делениями и странный маятник в форме змеи, кусающей свой хвост.

— Где вы их приобрели? — спросил Григорий, бережно беря часы в руки. Они были холоднее, чем должны быть металлические вещи в такой день.

Старьёвщик, щуплый дед с седой щетиной, махнул рукой: — В городе старинный особняк ломали. Строители на чердаке нашли. Отдали мне — знают, что я старьё собираю.

— И почём продаёте?

— А ты у меня первый спрашиваешь за всё время, что я их сюда приношу. Никому не нужны. Можешь забрать даром. Всё равно сломанные, и кто их знает, пойдут ли они вообще.

— Хоть рубль возьмите, — настоял Григорий. Ему было неловко брать даром.

— Договорились, — усмехнулся продавец, пряча монету в карман. «Пусть, устал их сюда приносить», — подумал он.

Придя домой, Григорий сразу же принялся за работу. Он разобрал механизм, протёр каждую деталь, и тут его руки замерли. Часы были необычными. В их нутре, среди шестерёнок, он нашёл странный грузик, которого не должно быть в обычных часах, и тонкую пластинку, похожую на сейсмограф.

«Что за диковина?» — подумал он, чувствуя, как по спине бегают мурашки.

Стоило ему собрать часы и завести пружину, как из-под пола, казалось, пошёл тихий, едва уловимый гул. Стрелки часов дрогнули и начали колебаться туда-сюда, точно стрелка сейсмографа, фиксирующая подземные толчки. Григорий остановил маятник — часы встали. Но через минуту стрелки снова задрожали. Он понял: остановить их он уже не сможет. Время пошло. Часы-предвестники чувствовали то, чего ещё не было, но должно было случиться. Час большого землетрясения приближался.

«Людей надо предупредить, — билась в его голове мысль. — А то погибнут ни за что».

Он обошёл соседей, знакомых, сослуживцев. Но ему не верили.

— Ты что, Гриша, с ума сошёл? — смеялся сосед Петрович, похлопывая его по плечу. — Землетрясение у нас? В средней полосе? Да у тебя от одиночества крыша едет.

— Мать померла, вот ты и того... — шептали за спиной бабки у подъезда.

Григорий возвращался домой подавленным. «Не верят, — думал он, глядя на качающиеся стрелки. — А ведь чувствуют же что-то. Барсик вон третью ночь не спит, всё к окну жмётся». Кот действительно вёл себя странно — мяукал, скрёб лапой пол, шёрстка на спине стояла дыбом.

Тогда Григорий придумал другое. Он пошёл на почту и купил пачку открыток и конвертов. Оператором на почте работала Люся — его одноклассница. Добрая, с тяжёлой русой косой, она всегда пахла «Ландышами серебристыми» и улыбалась ему чуть шире, чем другим посетителям.

— Зачем тебе столько открыток, Гриша? — спросила она, принимая деньги.

Он рассказал ей про часы, про гул из-под пола, про то, что может случиться, если людей не предупредить. — А так как мне не верят, пусть у них хоть на руках будет памятка — что делать в такой ситуации. Как прятаться, где стоять, что брать с собой.

Люся посмотрела на него долго и внимательно. В её глазах не было насмешки. — Я тебе верю, — тихо сказала она. — Давай вместе заполнять.

Они сидели за столом в её подсобке до позднего вечера. За окном падал первый снег, кружась в свете фонаря, а они писали: «При первых толчках встаньте в дверной проём», «Следите за поведением животных», «Не пользуйтесь лифтом», «Держите рядом фонарь и воду». Потом они клеили марки и отправляли открытки всем — соседям, родственникам, сослуживцам, даже случайным знакомым.

Прошёл месяц. Снег растаял, выглянуло робкое весеннее солнце. Уже все забыли, что говорил Григорий. Соседи снова подшучивали над ним, а Барсик, казалось, успокоился. Но часы в мастерской не умолкали. Их стрелки дрожали всё сильнее, казалось, вот-вот выскочат из циферблата. Гул из-под пола нарастал, как звук приближающегося товарного поезда.

И вот в ночь на понедельник всё началось.

Сначала это были неуверенные, слабые толчки, но с каждым разом они всё сильнее нарастали. Посуда в шкафу тихо зазвенела. Григорий проснулся, сел на кровати и посмотрел на часы. Стрелки бешено ходили ходуном. Затем толчки усилились. Пол заходил ходуном. С полок стала падать посуда, разлетаясь на осколки. Закачалась книжная полка. Замяукал испуганно Барсик — на него посыпались коллекционные металлические банки из-под пива, которые Григорий хранил годами. Кот, со страхом в глазах, выскочил через приоткрытое окно кухни — спасался, как чувствовал.

Григорий же был спокоен. Он стоял посреди комнаты, прижавшись плечом к косяку двери, и смотрел на углы — те не трескались. «Качественно строили, — думал он с гордостью. — Хрущёвки, а стоят». А ещё он думал о людях. О том, что сейчас, в других квартирах, его соседи и знакомые, достав из ящиков его открытки, вспоминают его слова. Делают всё правильно. Выживут.

Землетрясение было недолгим, но сильным. Когда всё стихло, Григорий вышел во двор. Тополь стоял цел, только несколько веток обломилось. Из окон соседних домов, один за другим, выбирались люди — кто в пижамах, кто в халатах, с испуганными лицами. Кто-то плакал, кто-то крестился. Петрович, сосед, увидев Григория, только махнул рукой:

— Эх, Гриша... Прости ты нас, дураков. Прав ты был.

После этого случая к Григорию пристало ещё одно прозвище — «ходячий сейсмограф». Он не обижался. А Люся... Люся стала приходить к нему чаще. Сначала — просто на чай, а потом и вовсе осталась. Через год они поженились, создав дружную и крепкую семью.

Барсик, когда всё успокоилось, вернулся и, важно развалившись на своем излюбленном месте на спинке дивана, время от времени лениво водил ухом, прислушиваясь к шороху за дверью, но потом снова прикрывал глаза, уверенный, что мир никуда не денется. Часы-предвестники, выполнив свою миссию, однажды остановились навсегда — их работа была сделана.

Григорий по-прежнему чинил людям будильники и мясорубки. А по вечерам, когда за окном кружился снег или пели весенние птицы, они с Люсей сидели на кухне, пили чай с вишнёвым вареньем, и Григорий чувствовал, что жизнь, наконец-то, стала похожа на хорошо отлаженный механизм — где всё идёт как надо, и каждая деталь стоит там, где ей нужно быть.