Бяша

Глава 1

…Стал он его этак по шерсти гладить, — говорит: «Бяша, бяша!»

А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша...»

Иван Тургенев, «Бежин луг»

Лёха Ермилов сбросил скорость, когда дорога из асфальта превратилась в разбитый бетон, а потом и вовсе в грунтовку. Пахло хвоей, мокрой землёй и ещё чем-то сладковатым – то ли цветущий иван-чай, то ли просто стоялая вода с ближнего пруда. Он опустил стекло, впуская в салон тёплый воздух, и в груди заныло от воспоминаний.

Лёха не был здесь двадцать три года.

Дом бабки Нюры стоял на пригорке, чуть в стороне от тихой деревни, которая звалась когда-то Глухово. У крайнего двора, за низким штакетником, паслась старая лошадь. Она проводила Лёхину «Ниву» равнодушным взглядом и снова уткнулась в траву.

Колодец с журавлём, покосившаяся скамейка у забора, густые заросли крапивы вдоль палисадника. Лёха припарковался у калитки, вылез, хрустнул спиной. Бабкин дом встретил его запахом сырости и старой древесины, но внутри было чисто – соседка тётя Клава приглядывала, раз в месяц проветривала.

– Здравствуй, бабушка, – тихо сказал Лёха, переступая порог.

Он прошёлся по комнатам: старая этажерка с книгами, икона в углу, подушки с кружевами на кровати, и на стене – чёрно-белая фотография деда, которого он никогда не видел. В кухне пахло сухими травами – мятой, зверобоем, ещё чем-то, развешанным пучками под потолком.

Лёха открыл окно, и в комнату ворвался птичий гомон. Неподалёку, за огородом, угадывался пруд – блестела в просвете между яблонями тёмная вода. Лёха вспомнил, что в детстве его не пускали туда одного. Бабка говорила: «Там омут, Лёшенька, глубоко, утонуть можно». И ещё что-то про утопленника, но он не запомнил толком – обычная деревенская страшилка.

После обеда он взял лопату и пошёл в огород. Грядки заросли лебедой, малина расползлась в стороны, но яблони стояли ещё крепкие, усыпанные мелкими зелёными плодами. Работа спорилась, он копал, переворачивал пласты чёрной земли, в которой копошились проворные черви, и думал о том, как хорошо здесь сейчас. Никаких созвонов, никакого начальника, никаких кредиток, что постоянно напоминают о себе в телефоне. Тишина, лишь где-то далеко – ленивый лай.

К вечеру на небе появилась луна, неполная, но яркая, и всё вокруг окрасилось в серебристые тона. Лёха сидел на крыльце, пил чай из бабкиной кружки с облупившейся позолотой, и вдруг заметил тропинку, ведущую к пруду. Он не сходил туда днём, а сейчас почему-то потянуло.

Пруд оказался меньше, чем он помнил, – обмелел, зарос по краям камышом, и кое-где торчали из воды коряги, похожие на скрюченные пальцы. Вдоль берега шла плотина – старая, деревянная, сгнившая местами, но ещё держалась.

Лёха пошёл по плотине, ступая осторожно. Доски поскрипывали, из-под них сочилась вода. И тут он остановился.

На бугорке у самого обрыва, там, где трава была темнее и гуще, стоял кто-то белый. Лёха прищурился, вгляделся – баран. Маленький, кудрявый, со смешным завитком шерсти на лбу, он весь он светился в лунном свете.

– Ну ты даёшь, – сказал Лёха, улыбнувшись. – Ты чего тут? Заблудился, что ли?

Баран стоял неподвижно, глядя на него. Глаза у него смотрели прямо почти по-человечьи. Лёха вдруг вспомнил, что овцы вообще-то пугливые, что они не смотрят в глаза, отводят взгляд. А этот – смотрит.

– Иди сюда, – позвал Лёха. – Ну, иди, не бойся.

Баран переступил копытцем, шагнул раз, второй. Он двигался мягко, даже изящно для такой круглой туши. Лёха присел на корточки, протянул руку. Шерсть была сухой, жестковатой, но не колючей. Он погладил барана по загривку и вдруг почувствовал странный холод, исходящий от него, – будто он провёл ладонью по куску льда, а не по живому телу.

– Бяша, – сказал Лёха, сам не зная зачем. – Бяша ты мой. Хороший…

И тут баран оскалился. Рот его широко разъехался, и Лёха увидел мелкие острые зубы.

– Бяша, – ответил баран, и голос был низкий, сиплый, с булькающим придыханием, как будто он говорил через толщу воды. – Бяша... Ты пришёл ко мне, Лёха…

Лёха отшатнулся, но баран вдруг подался вперёд, и шерсть его стала влажной на ощупь, а на ней выступила прозрачная слизь, от которой пахло рекой, тиной, чем-то гнилым и старым.

– Я не приходил, – выдавил Лёха, пытаясь встать. Ноги его подкосились, и он упал на колени в мокрую траву. – Я просто гулял...

– Пришёл, – возразил баран, наступая. Он приподнялся на задних ногах, и передние копыта вытянулись, превратились в нечто длинное, пальцеобразное, что цеплялось за землю. Шерсть на морде разошлась, и под ней оказалась не овечья голова, а серая, гладкая кожа, с опухшими веками и чёрными провалами вместо глаз. Рот, заполненный рядами зубов, двигался и шевелился сам по себе, складываясь в слова:

– Ты подошёл, погладил, назвал Бяшей. Я теперь твой.

Лёха попытался ползти, но холодные, склизкие пальцы сомкнулись на его лодыжке. Баран стоял над ним, сгибаясь пополам, его позвоночник трещал, перестраиваясь, и перед Лёхой стоял уже не зверь, а человек. Только человек этот был неживой. Бледный, голый, весь в слизи, с водорослями в спутанных волосах, с синими губами и огромными, пустыми глазами, в которых отражалась луна.

– Когда я утонул, меня назвали Бяшей, – пробормотал утопленник, и изо рта у него хлынула чёрная вода, холодная и вонючая. – Потому что я блеял, не мог говорить. А ты сам пришёл ко мне. Спасибо…

Лёха закричал. Он рванулся, выдрал ногу из мёртвой хватки, вскочил и побежал по плотине. Доски трещали под ним, проваливались, он летел, спотыкался, обдирал руки о кусты, но не оглядывался. А сзади был звук – булькающий, шлёпающий, будто мокрое тело волочилось по грязи.

– Бяша, – неслось за спиной. – Лёха, не беги. Я буду с тобой навсегда…

Лёха влетел в калитку, захлопнул её, запер на щеколду, вбежал в дом, задвинул все засовы. Сердце колотилось, он шарил по стенам, пытаясь найти свет, и когда наконец зажёг лампу в кухне – в окно кто-то постучал. Тихо. Три раза.

– Уходи, – прошептал Лёха. – Убирайся!

Стекло запотело изнутри, хотя ночь была тёплой. На стекле кто-то писал пальцем: «БЯША».

Лёха бросился в спальню, вжался спиной в стену, забился под бабкино одеяло, натянув его до самого подбородка. Он сидел так, не дыша, слушая, как дом скрипит и вздыхает, как где-то на чердаке что-то шуршит, как капает из крана вода – кап, кап, кап.

А потом он услышал шаги в коридоре. Мокрые, шлёпающие.

Дверь в спальню приоткрылась, и на пороге стояла фигура. Белая, мокрая, с водорослями в волосах. Утопленник улыбнулся – широко, во все три ряда зубов – и сказал:

– Бяша... Я пришёл к тебе, Лёха.

Он шагнул внутрь. Свет погас…

А наутро в доме бабки Нюры было тихо. Лёха не отвечал на звонки. Тётя Клава пришла проведать, и нашла входную дверь распахнутой, на полу – мокрый след, ведущий из прихожей в спальню, а из спальни – обратно, к двери, и дальше, по траве, к пруду. Лёхина «Нива» стояла у калитки. Телефон валялся в саду, разряженный, с засохшей грязью на экране.

Искали Лёху Ермилова три дня. Облазили всё вокруг – и дом, и огород, и лес. Дошли до плотины. А на бугорке, где могила утопленника, снова сидел белый баран. Кудрявый, чистый, хорошенький. Он что-то жевал и, когда увидел людей, поднял голову и улыбнулся по-человечьи.