Бумер. Бумеранг всегда возвращается

Пролог

Борис Аркадьевич Лапшин был весьма успешным человеком. Его фирма по производству заводского оборудования процветала и приносила очень неплохой доход, которого хватало на содержание загородного дома, двух автомобилей иностранного происхождения, на турпоездки трижды в год и исполнение маленьких капризов жены. Инга Леонидовна Лапшина любила вкусно кушать, красиво одеваться, регулярно посещать СПА и массажиста. А ещё коллекционировать дорогие камушки: бриллианты, сапфиры, изумруды. Эта её маленькая страсть опустошала кошелёк Бориса Аркадьевича со скоростью цунами, заставляя последнего недовольно морщится, очередной раз выдавая жене нужную сумму. Но он исправно платил, ибо тоже был грешен, а о своём грехе предпочитал не распространяться. Инга Леонидовна, занятая только собой и драгоценностями, вопросов не задавала. Всех всё устраивало. Так и жили.

Борис Аркадьевич был не только успешным, но и весьма видным мужчиной. Высокий, широкоплечий, с гривой густых, почти чёрных волос, пронзительными карими глазами и чувственным ртом. Импозантная внешность, помноженная на толстый кошелёк, делала его очень привлекательным объектом для городских охотниц на богатенького папеньку, чем мужчина пользовался без зазрения совести. Кажется, на собственном предприятии только завскладами не удостоились его пристального внимания. Что касается девушек из других отделов, все они проходили пристальный отбор самого шефа. В известном смысле. Некоторым везло, и они могли претендовать на головокружительный двухнедельный роман, в котором, как в кино, было всё: яхты, дорогие отели, цветы и шампанское, подарки и жаркие признания в любви. Кому-то везло больше, и прекрасные золушки отправлялись в зарубежный круиз. А кто-то удостаивался лишь одной встречи, перерастающей потом в недельную депрессию. И все они оказывались у разбитого корыта, как только любовный порыв дон жуана местного пошиба остывал, оставляя после себя лишь горстку дурно пахнущего пепла.

Борис Аркадьевич жил на полную катушку. А почему бы и не жить, скажете вы, если желания совпадают с возможностями. И правда, почему?

Но была у городского мачо одна страсть, о которой он не распространялся и которой предавался в гордом одиночестве. Страсть эта разъедала его мозг и тело, не давая спокойно спать по ночам. Любил он пострелять. Однако, мишенями его давно уже стали не тарелочки или пустые бутылки, с которых гражданин Лапшин начинал. Настоящее удовольствие ему приносила охота на бездомных животных.

- А что, - оправдывал он сам себя, - эти блоховозы никому не нужны. Только вид города портят и заразу разносят. А некоторые ещё и на людей бросаются. Поэтому я делаю правое дело: очищаю город от нечисти.

С такими мыслями он доставал любимое ружьё и заряжал, предвкушая ночное приключение. С собой гражданин Лапшин прихватывал большой нож. Так сказать, вдруг не подстрелит насмерть, тогда добьёт. Ну, чтоб не мучилась животина.

В сумерках выгонял Борис Аркадьевич свой дорогущий БМВ и ехал на промзону, где в большом количестве обитали бездомные животные. Некоторых он даже знал по имени. Как-никак сам прикармливал, чтобы потом легче было подстрелить. А некоторые вызывали в нём жгучую ненависть. Особенно одна беспородная собака. Динка. Вот уж была неуловимая сука. Дикая, осторожная. Сколько лет она жила на промзоне, никто толком не знал. Лет восемь точно. За эти годы принесла она бесчисленное количество щенков, да только сама пережила их всех. Сколько собак с тех пор сменилось, никто не считал. Динка была старожилом. Она каким-то шестым чувством улавливала подвох и не подходила на расстояние пушечного выстрела. Вот на эту неуловимую псину и решил поохотиться сегодня Борис Аркадьевич.

Всё шло как обычно. На город давно опустились сумерки. Погода испортилась, к ночи небо собиралось пролить на город ледяной дождь. Ветер гудел проводами. На промзоне давно никого не было. Даже собаки попрятались, пугливо сжимаясь в тесных щелях, где им повезло найти убежище. Борис Аркадьевич сердито сплюнул на землю. Кажется, веселья сегодня не будет. Только он сел за руль, собираясь вернуться домой несолоно хлебавши, как вдруг увидел Динку. Она осторожно вышла из-за угла и огляделась. Заметив знакомую машину, собака замерла, готовая удрать при первом шорохе. Борис Аркадьевич сидел, не дыша. Он медленно достал ружьё.

- Ну всё, - прошептал он. – Сегодня я до тебя доберусь…

Динка зыркнула своими тёмными глазами, и такой это был взгляд, что городской мачо поёжился. Странно. Он никогда никого не боялся. Тем более какой-то дворовой шавки. А тут вдруг почему-то не по себе стало. Собака снова посмотрела прямо в глаза мужчине и, развернувшись, побежала в сторону шоссе.

- Ну уж нет, - взревел Борис Аркадьевич, сбрасывая странное оцепенение и выскакивая из машины. – Стой, собака! Не уйдёшь!

Он бросился вслед за Динкой, потрясая ружьём на манер диких индейцев. Если бы его заметил кто-то из припозднившихся прохожих, наверняка бы подумал, что это сумасшедший, сбежавший из дурдома. Изрыгая проклятия в адрес всех собак, Борис Аркадьевич нёсся гигантскими прыжками за бездомной Динкой, которая не просто убегала от него, а явно стремилась к какой-то цели.

Минут через десять её план стал понятен. Выждав несколько секунд, Динка выскочила прямо на оживлённую трассу, торпедой пронеслась по ней и скрылась в лесу на противоположной стороне. Разгорячённый погоней, разъярённый и обливавшийся потом Борис Аркадьевич с громким воплем выскочил вслед за собакой, не посмотрев по сторонам. Громкий сигнал клаксона грузовика, нёсшегося по трассе, скрежет его отчаянного торможения мужчина в запале погони даже не услышал. А после и вовсе наступила темнота. Так бесславно закончился земной путь генерального директора фирмы по производству заводского оборудования Бориса Аркадьевича Лапшина.

А из придорожной канавы за всем происходящим наблюдали глубокие тёмные глаза Динки.

Кстати, наша история только начинается.

Глава 1. Встреча

Место, где неожиданно оказался Борис Аркадьевич Лапшин, было серым. Серый туман тяжёлыми клубами стелился по серой земле. Серое небо свинцовой глыбой давило на голову и плечи. Ни растительности, ни зданий, ни людей в ближайшем окружении не наблюдалось, а вдаль посмотреть из-за плотной серой стены не представлялось возможным. Серый воздух вязкой массой забивал ноздри, не давая полноценно дышать. Борис Аркадьевич ощутил приближении паники и, подняв руки к небу, вскричал:

- Где я?! Что это за место?!

Голос прозвучал глухо, словно прошёл сквозь вату. Уши тут же заложило. Мужчина почувствовал, как холодные мурашки побежали по хребту, стекая с пяток в серую землю. Опустившись вниз, он принялся раскачиваться, стараясь удержать рассудок, который вдруг решил дать дёру.

- Что это за место?! Где я?! – повторял он.

- Нравится? – вкрадчивый голос будто прозвучал ниоткуда и отовсюду одновременно.

Борис Аркадьевич вздрогнул и перестал качаться.

- Что ты, что ты, продолжай, - в голосе послышалась злая усмешка. – Ты так напоминаешь китайский болванчик, что заглядеться можно.

- Что это за место? Где я? – с дрожью спросил Борис Аркадьевич.

- Заело? – снова усмешка, но гораздо злее.

Мужчина открыл было рот, но тут же его захлопнул.

- Правильно. Помолчи лучше.

Борис Аркадьевич сглотнул, вздохнул и решился спросить:

- Кто ты?

- Ах, да, забыл представиться. Прости.

В плотной серости возникло лёгкое свечение, постепенно разгоравшееся ярче. И перед изумлённым взором Бориса Аркадьевича предстало одухотворённое лицо ангела, в глазах которого сейчас можно было прочесть всё, что угодно, но только не любовь и смирение.

- Ты…мой Ангел-Хранитель? – робко спросил мужчина, протягивая руку в надежде коснуться белых одежд.

- Да уж, повезло, так повезло.

- Кому?.. Мне?...

- МНЕ! – Ангел сердился. – Мне повезло, как утопленнику. Надо же, какая стрёмная душонка досталась…

- Не понял…

- Не удивлён…Не удивлён…

Ангел задумчиво смотрел на Бориса Аркадьевича и, кажется, на что-то решался. Мужчина благоразумно молчал, понимая, что сейчас происходит какое-то важное событие, значения которого он пока не осознавал. Наконец Ангел заговорил:

- Ты как бы умер, сечёшь?.. Рот закрой, ворона залетит… Так о чём это я… Ах, да… Ты умер. И сейчас находишься на переходной полосе… Ну, как в сказке…Направо пойдёшь, коня потеряешь. Налево пойдёшь, любовь обретёшь…

Борис Аркадьевич смотрел стеклянными глазами на Ангела и ничегошеньки не понимал.

- Ау, гараж! Ты хоть слово понял из того, что я сказал?!

Мужчина вздрогнул всем телом и неожиданно прохрипел:

- Так я умер?

- О, дошло, наконец-то, - Ангел вовсю забавлялся. – Обычно быстрее доходит.

- Ты меня не любишь, - вдруг выдал Борис Аркадьевич и залился краской.

- Бааа, краснеет, как девица на выданье…Но ты прав…Не люблю. А за что любить?.. Но пока с признаниями мы немного подождём, если ты не возражаешь…

Борис Аркадьевич не возражал, и Ангел продолжил:

- Так о чем я?...Ах, да…Ты умер и сейчас находишься на переходной полосе. Отсюда есть два пути: в рай и в ад. Куда отправится твоя душонка, будет решать Высший Суд…Хотя мне очевидно, куда ты пойдёшь…

- В рай, да? – глаза Бориса Аркадьевича загорелись и замаслились. – А там прекрасные Девы…

- Ммм, дело ещё хуже, чем я думал…Ладно, милейший. Моя задача была тебя подготовить. Я это сделал. Теперь сиди тут и ожидай Высшего Суда. А я пошёл. Дела, так сказать…

- Погоди, мне что, опять тут сидеть?! Может хоть в другой зал ожидания отправишь? А то от этой серости жутко…

- Ничего, тебе полезно…Нагнать немного жути…Ладно, бывай…Ещё увидимся.

С этими словами свечение постепенно стало меркнуть, пока не исчезло совсем. Борис Аркадьевич снова остался один.

Серость своей тяжестью давила на мозг, и постепенно перед глазами мужчины поплыли жуткие видения: кипящие котлы, черти с плётками, вопящие грешники. Вдруг какой-то особенно противный монстр с кривыми рогами и поросячьим носом, наставив толстый палец на Бориса Аркадьевича, прорычал:

- Ты следующий!

Вскрикнув, мужчина дёрнулся и проснулся. Он лежал на серой земле, скрючившись и заливаясь слезами.

- Не надо, - прошептал он.

- Вставай, любезный, - Ангел с очень серьёзным лицом навис над мужчиной. – Время Высшего Суда пришло.

Глава 2. Суд

Борис Аркадьевич с трудом поднялся и огляделся. Он обнаружил себя в огромном сером зале, тускло освещавшимся чадящими свечами. Вокруг круглой арены рядами поднимались кресла, уходившие в свинцовую высь. Размеры зала поражали: ни конца, ни края разглядеть не представлялось возможным. Пока рядом был только Ангел с серьёзным лицом. Он хмуро разглядывал Бориса Аркадьевича, словно противную мелкую букашку, и мужчине показалось, что тот пробурчал:

- И ради кого собирать Высший Суд? Ради этого?! Увольте! В шредер его, и дело с концом…

Борис Аркадьевич поёжился. Как-то не так он себе представлял загробные реалии.

Внезапно вокруг разлилось неверное мерцание, и на креслах один за другим стали появляться Ангелы. Они были невероятно прекрасны, но каждое лицо выражало осуждение и печаль. Перед Борисом Аркадьевичем из ниоткуда появился постамент с тремя высокими креслами, на которых сидели самые древние Архангелы. Их одежды мерцали, создавая дивный ореол. Глаза, глубокие и синие, словно небо, пристально смотрели на мужчину. Стояла звенящая тишина, не нарушаемая ни малейшим шорохом. Почувствовав себя до крайности неуютно, Борис Аркадьевич кашлянул и сказал:

- Эээ, здрасьте…

- И тебе не хворать, - ответил древний Архангел с лицом, напоминавшим печёное яблоко. Он сидел в самом центре и определённо являлся главным.

Снова ненадолго воцарилась тишина, а потом сидящий слева от главного Архангел поднялся и низким голосом произнёс:

- Мы собрались здесь, братья, чтобы судить эту душу. В миру его звали Борис Аркадьевич Лапшин. И его душа черна, черства и почти мертва.

- Позвольте, - запротестовал Борис Аркадьевич. – Я совершенно с вами не согласен! Разве стоял бы я тут, перед вами, если бы…ну, это…самое…был того…

- Уймись! Тебе пока слова не давали, - зашипел прямо в ухо Ангел с серьёзным лицом, - а то точно будешь сейчас…того…

Верховный Архангел гневно зыркнул на нарушителя порядка, и Борис Аркадьевич виновато замолчал. Обвинитель же продолжил свою речь:

- Этот человек использовал данное ему время на земле, чтобы творить зло. Нет ни одного смертного греха, которого бы он не совершил…

Борис Аркадьевич лихорадочно припоминал, какие вообще есть смертные грехи. Верховный Архангел пришёл ему на помощь:

- Он прелюбодействовал.

Гневный вздох на трибунах. Мужчина виновато кивнул.

- Что есть, то есть…

- Цыц, - шикнул Ангел с сердитым лицом. Борис Аркадьевич изобразил, что закрывает рот на замок.

- Он чревоугодничал.

Снова гневный вздох на трибунах. Ангел предусмотрительно глянул на Бориса Аркадьевича, и тот подавился рвавшимися наружу словами.

- Он был бессовестно жаден и завистлив…

Архангел ещё что-то говорил, трибуны согласно вздыхали, а Борис Аркадьевич размахивал руками, призывая дать ему слово. Ангел зажал мужчине рот ладошкой и не давал пошевелиться.

«И откуда в таком тщедушном создании столько силы?», - недоумённо подумал Борис Аркадьевич.

- Кроме всего перечисленного представшая перед нами душа обвиняется и в нарушении священных заповедей. Ни одну из них он не считал руководством к жизни. Он лгал и крал, не почитал отца своего и мать, он наговаривал на ближних и убивал…

Глаза Бориса Аркадьевича полезли из орбит. Он отчаянно замотал головой, отрицая сказанное. Кого он убивал?! Никогда! Ни разу он не поднял руку ни на одного человека! Едва сумев вырваться из рук державшего его Ангела, мужчина заорал дурным голосом:

- Неправда! Я требую прекратить этот фарс! Вы наговариваете…на безвинного человека…

Глаза Верховного Архангела превратились в ледяные щелочки, и он вкрадчиво произнёс:

- Ой ли?

А потом, обратившись к взиравшей на него аудитории, зычным голосом вскричал:

- Встаньте, Ангелы, чьих подопечных оболгал представший перед нами!

И поднялось не менее сорока светящихся фигур.

- Встаньте, Ангелы, чьих подопечных обманул представший перед нами!

И поднялось не менее трёхсот фигур.

- Встаньте, Ангелы, через чьих подопечных переступил представший перед нами, преследуя свои корыстные цели.

И поднялось бесчисленное количество светящихся фигур.

- Встаньте, Ангелы, чьих подопечных убил представший перед нами.

Борис Аркадьевич замер, а потом с ужасом увидел, как поднимаются с мест белоснежные Ангелы, на лицах которых была написана безмерная печаль. Внезапно повеяло леденящим холодом, и мужчина задрожал. Он бестолково открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Верховный Архангел повернулся к нему:

- Ангелы, в отличие от людей, не умеют и не могут лгать… Это ты всю жизнь лгал…Изворачивался…Попирал все возможные законы природы, жизни и морали…Ты думал, что тебе всё дозволено…Но ты ошибался…

Немного помолчав, а потом возвысив голос, Архангел продолжал:

- Любая душа, закончившая свой земной путь, отправляется в дальнейшее путешествие. И только от её былых заслуг зависит, каким оно будет. Светлым, полным чудес и любви. Или тёмным, наполненным невыразимыми страданиями. Но есть и третий путь. Когда душа настолько омертвела, что ей нет ни оправдания, ни прощения. И тогда она отравляется…как там у вас на земле это называется…в утилизацию…

- В шредер, - подсказал Ангел с серьёзным лицом.

Верховный Архангел кивнул:

- Именно. Такая душа просто распадается на атомы и исчезает в бесконечном пространстве. Её путь заканчивается. Глупо и бесславно. Прямо как твой земной путь…

Борис Аркадьевич задрожал ещё больше. Ему показалось, что он уже начинает распадаться на мелкие частицы.

- И никакой надежды? – робко спросил он, поминутно проводя руками по телу, проверяя, все ли конечности на месте.

- Знаешь, как в некоторых культурах проверяли, какая душа отправится в шредер?

Борис Аркадьевич энергично замотал головой.

- Души взвешивали. Если душа была легка и невесома, она устремлялась в небеса и становилась Ангелом. Это был следующий этап её развития…Но если она намного перевешивала груз, стоявший на весах, то её участь была предрешена…

- Шредер? – мужчину трясло.

- Именно.

Верховный Архангел щёлкнул пальцами, и Борис Аркадьевич оказался на весах. Вот только груз мотался где-то в вышине, а сам он плотно стоял на платформе.

- Что и требовалось доказать, - Архангел повернулся спиной и отправился на свою платформу. Все три Архангела поднялись. Они были готовы огласить вердикт.

Весы исчезли. В зале повисла звенящая тишина.

Глава III. Вердикт

Верховный Архангел с лицом, напоминавшим печёное яблоко, суровым взором оглядел аудиторию. Он был серьёзен и печален. Даже воздух, казалось, проникся торжественностью момента, и сгустился, став ещё более серым. Если такое вообще возможно. Возня на трибунах прекратилась, все обратились в слух. Борис Аркадьевич перестал дышать. Ему отчаянно не хотелось в шредер. Верховный Архангел поднял руку и заговорил тихим, проникновенным голосом, глядя мужчине прямо в глаза:

- Каждый раз, когда чья-то душа становится настолько заблудшей, как твоя, я испытываю невыразимую печаль. И я спрашиваю себя: в какой момент ошиблись мы сами? Когда мы не смогли до тебя достучаться? Когда ты свернул с пути истинного? Как так получилось, что душа твоя омертвела? Ведь даже сейчас, стоя здесь, перед нами, ты не признаёшь своих ошибок. Ты уверен, что прожил отпущенное тебе время, как должно. И не раскаиваешься.

Борис Аркадьевич открыл было рот, собираясь протестовать, но, получив подзатыльник от Ангела с серьёзным лицом, угрюмо замолчал.

Верховный Архангел тем временем говорил:

- Мне не нужны твои лицемерные, лживые слова. Я, да и все мы видим тебя насквозь. Так что молчи и слушай…Мне очень жаль, но твоя судьба для всех нас очевидна. И всё же я спрошу своих детей – встаньте, Ангелы, кто хотел бы дать этой душе ещё один шанс.

Борис Аркадьевич тоскливым взором обвёл безмолвные трибуны. Из Ангелов не поднялся никто.

- Видишь ли, - обращаясь к нему, сказал Архангел с лицом, похожим на печёное яблоко, - если бы ты в своей жизни совершил хотя бы один добрый, достойный поступок, искренне помог бы кому-то, подумал бы не только о себе, то сейчас эти поступки могли бы намного перевесить зло, которое ты причинил. Но, увы, таких поступков просто не было. И некому в данный час просить за тебя…Боюсь, я уже ничего не смогу для тебя сделать…

Борис Аркадьевич в изнеможении опустился на колени. Ноги предательски дрожали, и он больше не мог стоять.

- Это будет больно? – только и смог прошептать он. – Там, в шредере?..

Никто не успел ответить. Чистый, ясный голос вдруг прозвучал в гнетущей тишине, и рядом с коленопреклонённым мужчиной появилось серебристое сияние. Ангел-Хранитель Бориса Аркадьевича собственной персоной. Он смело прошёл вперёд, не глядя на бывшего подопечного, приблизился к помосту и обратился к Верховному Архангелу:

- Позволь, отец, сказать.

Получив утвердительный кивок, Ангел продолжил:

- Я знаю, что его душа (кивок в сторону Бориса Аркадьевича) почти мертва. Я знаю, что в таких случаях для неё нет надежды. И всё же я прошу тебя дать этому человеку ещё один шанс. У меня есть план, и, если ты его одобришь, я снова отправлю его на Землю.

- Говори, - просто ответил Верховный Архангел.

- Я предлагаю этой душе испытать на себе все тяготы той стороны жизни, которую он так презирал и за которой охотился. Пусть на своей шкуре прочувствует бесконечную боль и страдания. Но даже это не будет искуплением за содеянное.

Ангел повернулся к Борису Аркадьевичу и сказал:

- Есть у вас такая сказка, которую вы называете «Красавица и чудовище». Так стань же героем этой сказки. Если добрая, светлая душа отзовётся болью на твои страдания; если она захочет помочь тебе; если, наконец, она полюбит тебя, - ты будешь прощён. И твой дальнейший путь снова решат весы. В противном случае, после окончания времени, отпущенного тебе на земле, твоя душа отправится прямиком в шредер.

Верховный Архангел грустно улыбался. Он спросил:

- Ты согласен на такие условия?

Борис Аркадьевич отчаянно закивал.

- Хорошо, тогда я принимаю такой вариант искупления. Но я его усложню. Я оставлю тебе частицу человеческого сознания, чтобы ты мог в полной мере оценить то отчаяние, в котором однажды окажешься.

Поднимая руки к небесам, Верховный Архангел вскричал:

- Я оглашаю свой вердикт: да будет так! Бумеранг всегда возвращается, так говорят на Земле. Сегодня бумеранг будет искуплением для этой заблудшей души! Бумеранг, который бьёт очень больно и заставляет переоценить содеянное. Если у этой души хватит сил и мужества для перерождения, мы с радостью примем её в наших рядах. Да будет так!

Он посмотрел прямо в глаза Борису Аркадьевичу и сказал:

- Иди.

И наступила темнота.

Глава IV. Возвращение

Тёплым июньским днём у Динки снова появились малыши. Шесть прекрасных здоровых щенят, как две капли воды похожих на мать. И только седьмой щенок, крупный и неуклюжий, немного отличался от остальных. Был он угольно-чёрным, без коричневых подпалин по бокам, умилительных бровок и белых пятнышек. Его шерсть со временем обещала стать густой и пушистой, а пока мягкий щенячий пух покрывал малыша с ног до головы, превращая в забавное воздушное облачко.

Динка любовно вылизывала детей и смотрела, как они толкаются, пытаясь добраться до молока. Она подставила им свой живот и дремала, лёжа на солнышке. В этот раз укрытие она сделала в овраге, недалеко от реки. Здесь редко кто ходил, машины же не ездили вовсе. Тишина и покой разливались по земле, и Динка наконец-то смогла отдохнуть. Наверное, это были её последние малыши. Годы брали своё. Уже немолодая, побитая жизнью и людьми собака чувствовала, как силы постепенно её покидают. Ещё предстояло вырастить малышей и отправить потом в большой мир, где их ждала суровая, беспощадная жизнь бездомных собак. Но какой у неё был выбор? Она тяжело вздохнула.

Щенки наелись и заснули. Солнце постепенно клонилось к закату. Динка почувствовала голод и отправилась искать пропитание. Здешние помойки она знала наизусть. Даже научилась узнавать, когда и кто идёт выбрасывать мусор, а главное, можно ли в том мусоре чем-нибудь поживиться. Бывало, какой-нибудь сердобольный гражданин специально приносил собаке еду, но такое счастье случалось не часто. Порой Динке приходилось голодать несколько дней, а иногда и больше недели. Особенно тяжело становилось зимой, когда голод, помноженный на холод, приносили невыразимые страдания. Как-то раз она чуть не замёрзла, и только отчаянное желание жить спасло от смерти. Её Ангел-Хранитель постоянно был рядом, Динка это чувствовала. И была ему несказанно благодарна. Ведь это он помогал ей избегать ловушек, которые ставили жестокие люди. Это он уводил её от капканов или отравленной еды. Это он тогда помог, когда злой охотник пытался убить.

И теперь она слышала его зов и понимала: её время на исходе. И надо же было такому случиться, чтобы именно сейчас она снова стала матерью.

В этот раз поживиться на помойке было нечем: недавно проехал мусоровоз, и Динка поплелась к дачному посёлку, благо сейчас, летом, понаехали дачники, а значит, и мусора было в достатке. Какой-то старичок вылил прямо перед носом собаки полкастрюли подкисших щей, и Динка принялась жадно слизывать их прямо с земли.

«Хоть бы в миску налил, противный старикашка», - сердито прошептал Ангел. Динка только пожала плечами. Спасибо, как говорится, и на этом. Едва ли насытившись, собака вернулась к малышам. Пока их нельзя было оставлять надолго одних.

Чёрный малыш вызывал у Динки смутное беспокойство. Она никак не могла взять в толк, почему ей кажется, что они знакомы. Очень странное было ощущение, но на её немой вопрос Ангел почему-то всегда отмалчивался. Она ухаживала за щенком так же, как и за всеми остальными. Она его любила безмерно и защищала бы его до последнего вздоха, если бы случилась беда, но каждый раз, глядя на Черныша, по телу пробегала неприятная дрожь.

Да и сам Черныш относился к Динке с неясным подозрением. Это была его мама: добрая, ласковая, любимая. И всё же иногда какая-то тайная, непонятная злость пробегала по жилам, и тогда он грубо впивался прямо в сосок, кусал и царапал. Динка безмолвно сносила его бесцеремонность и лишь слегка морщилась, когда становилось очень больно. Она нежно принималась вылизывать Черныша, и его злость улетучивалась, будто и не бывало. Тогда он начинал поскуливать, прося прощения, и приглашал маму поиграть. Они затевали весёлые догонялки, где щенки, счастливо заливаясь звонким лаем, нетвёрдыми лапками пытались убегать от мамки, а она делала страшные глаза и с грозным рычанием их догоняла.

Это были счастливые, безмятежные дни, которые однажды закончились.

Глава V. Осознание

Борис Аркадьевич Лапшин спал и видел странный сон. Будто он превратился в маленького щенка, а его матерью была та отвратительная мерзкая псина, Динка, виновная в его смерти. Он поёжился и подумал про себя: «Приснится же такое!» Однако, сон не спешил уходить, сколько мужчина не пытался проснуться. Он решил, что пора себя ущипнуть, как делал в далёком детстве во время ночных кошмаров. Но, опустив глаза долу, не увидел рук. Вместо них на мягкой зелёной траве стояли мохнатые чёрные лапы.

- О, нет! – вскричал он и побежал, поминутно запутываясь в собственных лапах и падая.

- Гав, гав! – лаял Черныш, чёрной торпедой носившись вокруг других малышей. Остальные щенки, решив, что брат приглашает поиграть, тоже принялись бегать друг за другом, оглашая пространство высоким звонким лаем. Динка, дремавшая на солнышке, приоткрыла глаза, но всё было спокойно, и она, вздохнув, снова провалилась в беспокойный сон.

Осознание, что теперь Борис Аркадьевич Лапшин, всю свою жизнь ненавидевший собак, сам стал барбосом, пришло не сразу. Несколько мучительных недель воспоминания накатывали волнами, вызывая ту непонятную Динке злость, которая заставляла Черныша неистово кусаться и царапаться. Потом видения проходили, и щенок становился нормальным собачьим малышом со всеми радостями и горестями уличного детства.

Борис Аркадьевич-Черныш никак не хотел смириться с произошедшим, но порой во снах он видел суровое лицо Верховного Архангела и слышал его голос:

- Ты согласен на такие условия?

И вспоминал, что сам согласился, иначе его душа давно перестала бы существовать. Но смириться с жизнью бродячей собаки было невыразимо тяжело. Тем более, что такая жизнь совершенно не напоминала его прошлую, человеческую, наполненную сытостью, комфортом и многочисленными излишествами.

Здесь, на улице, щенкам часто приходилось ложиться спать полуголодными, ведь их мать не всегда могла найти достаточно пропитания. Порой ливень хлестал так, что укрытие мгновенно промокало, и малыши, прижавшись друг другу и отчаянно дрожа от холода и страха, не могли сомкнуть глаз всю долгую ночь. Иногда мимо проходили люди, и Динка учила щенков не доверять им. Они затаивались, стараясь стать как можно незаметнее, и почти не дышали. И только когда голоса замолкали вдали, потихоньку выходили из укрытия и потягивались. Когда пришло время, Динка начала учить щенков добывать пропитание самостоятельно, ведь совсем скоро, она это чувствовала, малыши останутся одни. Ангел давно уже сказал ей, что время на исходе, и Динка торопилась передать все накопленные за долгую жизнь знания.

А потом и вовсе приключилась беда. Как-то утром один из щенят отказался от еды и не принял участия в весёлой игре. Он лежал на подстилочке из опавших листьев и безучастно смотрел, как его братики и сестрички бегают друг за другом, подражая взрослым охотникам. Его животик ужасно болел, а потом стало тошнить. Малыш поднялся, ушёл в угол укрытия, где его вырвало. Он снова лёг и провалился в тяжёлый сон. Динка беспокойно смотрела на него, но что она могла поделать? Утром следующего дня заболели сразу двое, а после ещё один. Так от тяжёлой болезни ушли вместе с Ангелами четверо малышей. Трое оставшихся тоже заболели, но смогли справиться с хворью. Аркадий Борисович-Черныш никогда не предполагал, что живот может так чудовищно болеть. Внутренности будто скручивались в тугой узел, постоянная тошнота выматывала. Еда вызывала отвращение, от одного запаха съестного внутри поднималась настоящая буря. Мама Динка неотступно находилась рядом. Она лежала около страдающих малышей, вылизывала их шёрстку, согревала своим теплом. Молоко давно закончилось, но она всё равно подставила им свой животик, и щенки, уткнувшись в него носом, наконец-то впервые за долгое время болезни спокойно заснули. Борис Аркадьевич вдруг осознал, что испытывает доселе незнакомое чувство к этой старой бродячей собаке, волею судьбы ставшей его матерью. Это были всего лишь зачатки той глубокой, всепроникающей вселенской любви и признательности, которые живут в любом живом существе. И только человек, возомнивший когда-то себя царём природы, утратил это чувство. А сейчас, обладая двойственным сознанием человека и собаки, Борис Аркадьевич с замиранием сердца прислушивался к растущим внутри семенам.

Глава VI. Один

Поздняя осень с проливными дождями, пронизывающим ветром и холодом, который по ночам становился нестерпимым, заставил маленькое семейство искать другое укрытие. Динке очень не хотелось перебираться ближе к человеческому жилью, но в маленьком шалашике из веток спрятаться от воды и холода стало невозможно. Подстилка из листьев не просыхала, и влага противно хлюпала под лапами. Шерсть сваливалась и больно тянула кожу. К тому же Динка наколола лапу, которая нарывала и сильно болела. Приходилось прыгать на трёх.

Малыши подросли, а Черныш вымахал больше Динки. Он немного сторонился своих брата и сестру. Мамке же выказывал почтение, но никогда не заискивал. Порой в нём мелькала та странность, настораживающая Динку, хотя в последнее время не часто. Черныш как будто научился немного управлять своими порывами.

Поздним вечером семейство снялось с насиженного места в овраге и отправилось на поиски другого жилья. Стоило попробовать на промзоне, откуда Динка бежала в тот памятный день. Там когда-то даже стояли будки для собак, но новый владелец повелел те домики разломать и сжечь. Но, как знать, вдруг за прошедшее время что-то изменилось к лучшему.

Однако, ни в этот вечер, ни в последующие поиск не дал никаких результатов. Там, где было мало-мальски сносное укрытие, уже обитали собачьи семьи, не желавшие делиться своим жильём. Динка не хотела конфликта, да и сил на драки у неё давно не осталось. Едва дотащившись до шалаша, она упала на мокрые листья и закрыла глаза. Силы стремительно покидали её. Она уже видела светлую дорогу в обитель Прародителя Пса, и Ангел тихо звал её.

- Пора, - шептал ласковый голос. – Твоё время пришло…

Старая собака, дрожа, попыталась подняться, но снова упала на листья. Её щенки лежали рядом, отчаянно прижимаясь к уходившей матери. Черныш почувствовал, как дрожит Динка, и принялся нежно облизывать её морду, глаза, уши. Он будто говорил: «Пожалуйста, прости меня! Только не уходи! Не оставляй нас одних!» Динка вздохнула, в последний раз посмотрела на своих детей, дёрнулась и затихла. Её душа рука об руку с Ангелом отправилась в Край Вечной Охоты. Черныш, почувствовав, что матери больше нет рядом, поднял голову к небу и завыл. Это был отчаянный плач о невосполнимой потере и мольба о прощении. Борис Аркадьевич впервые ощущал настоящее, искренне горе. И его душа кричала:

- Прости меня!.. Пожалуйста, прости меня!.. Я так тебя люблю…

Его брат и сестра вторили его горестной песне…

Утром следующего дня Борис Аркадьевич-Черныш, пребывая в двойственном сознании человека и пса, закидал тело Динки прелыми листьями, постоял рядом какое-то время, а потом повёл оставшихся щенков на поиски нового жилья. Как-то так вышло, что брат и сестра единогласно приняли его лидерство и во всём следовали за ним. Черныш решил увести семью на другой конец города. Частью человеческого сознания он помнил, что там располагалась большая городская свалка. Конечно, скорее всего, и там можно было встретить других собак. Но, уповая на свою силу и молодость, стоило надеяться, что он сумеет отвоевать для них небольшую часть пространства.

Когда щенки прибыли на место, они замерли от множества обрушившихся на их носы разных запахов. Чем тут только не пахло! И какой простор открывался для исследований! Мира и Март, так Черныш назвал других малышей, принялись скакать по мусорным кучам, оглашая окрестности безудержным весёлым лаем. Борису Аркадьевичу показалось, что на его морде появилась дурацкая улыбка, и он вдруг почувствовал, что лапы будто сами заставляют его присоединиться к брату и сестре. Но он велел себе не двигаться с места, а продолжить внимательно наблюдать. И неприятности не заставили себя долго ждать.

Из-за разбитой вдребезги машины («Кажется, это был мерседес», - краем человеческого сознания отметил Борис Аркадьевич) появилась тощая рыжая дворняга. Несмотря на крайнюю худобу, тело её было жилистым, и она, увидев чужаков, пружинящими скачками понеслась в их сторону. В её горле зрел недобрый рык. Черныш понял, что драки не избежать.

- Пошли прочь! – вопила рыжая собака. – Это наше место!

- Было ваше, стало наше! – взвиваясь в воздух, прорычал Черныш, и обрушился сверху прямо на голову подбежавшей собаке.

Мира закричала и спряталась за спину Марта.

- Не приближайтесь! – орал Черныш, уворачиваясь от острых зубов дворняги. – Это мой бой!

Рыже-чёрный клубок катался по свалке. Клочки шерсти взлетали в воздух и, кружась, падали на землю. На какой-то счастливый миг Чернышу показалось, что он побеждает. Но сила и опыт наконец одержали верх над молодостью и отчаянием. Острые зубы сомкнулись на горле. Это был недвусмысленный знак.

- Проси пощады!

И Чернышу не осталось ничего другого, как сдаться. Рыжая дворняга разомкнула зубы и выплюнула клочки чёрной шерсти.

- Убирайтесь, - процедила она и похромала туда, откуда появилась.

Мира подбежала к лежащему на земле Чернышу. По его морде струилась кровь, на лапах, боках и холке зияли рваные раны. Он лежал, уткнувшись носом в листву, и дрожал.

- Я не смог, - произнёс он и отвернулся. – Прости.

Мира принялась зализывать раны брату, а Март отправился на разведку.Нужно было найти укрытие.

Маленькое семейство поселилось на окраине свалки. Под разбитой машиной Март выкопал внушительную яму, куда свободно помещались все трое. Мира отыскала рваное одеяло, которое положила на землю, а сверху накидала прелой листвы. Черныш долго восстанавливался после драки с рыжей дворнягой. Раны болели, гноились и никак не хотели рубцеваться. Как же не хватало сейчас хорошего доктора, антисептических повязок, антибиотиков и тёплого бульона. Черныш усмехнулся. Какой смысл думать обо всём об этом, если в теперешней реальности из медицины есть только ласковый язык Миры да объедки, которые приносил Март.

Время шло. Наступила зима. Жизнь на свалке текла размеренно и вполне сносно. Конечно, было трудно. Найти пропитание не всегда получалось. К тому же обитавшие на другом конце свалки собаки порой причиняли известные неудобства, но до жестоких драк дело доходило редко. Мира даже подружилась с той самой рыжей дворнягой, которая когда-то потрепала Черныша. Но на их укрытие никто не претендовал. Да и не было принято у собак ходит друг к другу в гости.

Черныш оправился от ран и помогал брату с поиском пищи. Он предпочитал никуда не уходить со свалки, но Марту всё было интересно: что там, за той дорогой? Кто живёт в лесу? Почему на свалке собаки не дружат с кошками? Черныш по вечерам рассказывал им разные истории: то, что помнил из прежней, человеческой жизни, или то, что успел узнать из нынешней. Но никогда не говорил брату и сестре, почему стал собакой. Воспоминание о ненависти к Динке, об охоте на неё жгло раскалённым железом стыда. Он боялся, что, узнав, кем он был раньше, Мира и Март навсегда от него отвернутся. А он только сейчас начал понимать, что такое настоящая семья, и ценить её.

В новогодние праздники на свалке появилось огромное количество объедков. «Оно и понятно, - разрывая мешок с остатками салата, думал Черныш. – Люди набивают пузо, лёжа на диване с пультом в руках… Что ж… Готовьте больше. И нам больше достанется».

Мира лакомилась пованивавшим холодцом, а Март догрызал баранью ногу.

А потом случилась беда. Как-то холодным февральским утром Черныш проснулся с непонятным чувством беспокойства. Увидев, что брата и сестры в норе нет, он выскочил наружу и огляделся. Мира и Март, спрятавшись за мусорной горой, разглядывали двух мужиков подозрительной наружности, которые что-то сыпали прямо на снег. Они тихо переговаривались и ржали, изображая корчи. Закончив с сомнительным делом, мужики сели в ржавое авто и укатили. Мира и Март выскочили из-за укрытия и, перегоняя друг друга, понеслись к непонятному порошку, розовеющему на снегу. Что-то билось в голове у Черныша, но спросонья он никак не мог уловить, что. И вдруг яркая картина мелькнула в мозгу: розовый порошок – смертельный яд, губивший собак за считанные часы. Сам он в бытность свою человеком никогда не прибегал к такому способу, предпочитая стрелять из ружья, но знал персонажей, не гнушавшихся травить животных и получавших от этого удовольствие.

- НЕТ!!! – заорал он. – НЕ НЮХАЙТЕ! НЕЕЕЕТ!

Но было поздно. Мира и Март, веселясь, изучали таинственное вещество. Черныш, подбежав, оттолкнул обоих, стараясь не наступать на розовые пятна.

- Отойдите!

- Что на тебя нашло?! – удивилась Мира. Её рыжие бровки смешно поднимались вверх, когда она смеялась или хмурилась. Только сейчас Черныш понял, что его сестра очень красива. Она наклонила голову и вопросительно смотрела ему прямо в глаза. Март бестолково топтался рядом. Он всё еще был неказист и длиннолап, но со временем обещал превратиться в статного красавца. Со временем… Временем, которого больше не осталось… Черныш отвёл брата и сестру в нору, заставив перед этим съесть очень много снега. Он так надеялся, что всё будет хорошо!

Но его надеждам не суждено было сбыться…

Первой ушла Мира. Она лежала, глядя на брата, и в её глазах отражались звёзды. А потом ушёл Март. Он только один раз поднял голову, вскрикнул и навсегда затих. Не в силах сдержать рвущееся наружу горе, Черныш выскочил из норы и закричал. На его горестный плач откликнулись все жившие на свалке собаки. Рыжая дворняга пришла оплакать Миру вместе с братом.

Так Борис Аркадьевич-Черныш остался совсем один.

Глава VII. Сон

После смерти брата и сестры Черныш не смог больше оставаться в норе, где прошли лучшие дни его безрадостной собачьей жизни. Жгучая боль ослепляла и гнала прочь. Отчаянно вскрикнув, пёс сорвался с места и побежал, не разбирая дороги. Вслед ему неслись крики рыжей дворняги. Она просила Черныша остаться, говорила, что они станут одной семьёй, что он не один, но пёс ничего не слышал. Боль, отчаяние и ярость гнали его вперёд. Если бы сейчас на его пути встретились те мужики подозрительной наружности, рассыпавшие по свалке яд, Черныш, не раздумывая, бросился бы на них. Он хотел рвать их зубами, немилосердно грызть и заставить жестоко страдать. Ему было всё равно, что станет с ним самим. Главным было желание наказать живодёров.

Маленький тоненький голосочек тихонько напомнил, что и самого Черныша когда-то можно было назвать этим жутким словом, но пёс отмахнулся от голоса, как от назойливой мухи. Мало ли, что было когда-то. Важным оставалось лишь то, что происходило сейчас.

А сейчас Черныш бежал по улицам города со страшной оскаленной пастью, порой сбивая зазевавшихся прохожих, оставляя после себя крики и вопли:

- Эта собака бешеная!

- Вызовите отлов!

- Её надо пристрелить!

- Куда только смотрит правительство!

Чернышу было всё равно. Он жаждал наказать обидчиков, а после пусть будет, что будет. И даже если он умрёт, во всяком случае закончится эта нестерпимая пытка.

Сколько времени прошло в бешеной гонке, пёс не знал. Солнце стало клонится к закату, на город серой пеленой наползали сумерки. Сердце набатом бухало в груди, грозя разорваться на части. В голове стоял неумолчный шум. Лапы сбились и страшно болели, но Черныш упорно гнал себя вперёд. Наконец, зрение стало подводить страдающего пса. Он выскочил на магистраль, едва избежав столкновения с мусоровозом, скатился с насыпи и, провалившись в глубокий сугроб, остался недвижим…

Черныш очнулся в незнакомом месте. Посреди круглой поляны расположилось небольшое озерцо с чистейшей прозрачной водой. Воздух был напоен дивными ароматами цветущих трав. Деревья, усыпанные незнакомыми плодами, манили живительной прохладой. В траве стрекотали многочисленные насекомые, а птицы, соревнуясь друг с другом, пели на все лады. Солнце сияло ярко, но не обжигало, а рассеивало свет мягкими тёплыми лучами. Пространство дышало покоем и умиротворением.

Черныш поднял голову, огляделся, а потом прислушался к своим ощущениям. Странно, тело больше не болело, будто и не было той сумасшедшей гонки. Пёс легко поднялся на ноги, встрепенулся, отряхнулся. И тут на большом валуне, примостившимся около озерка и заросшего высокой светло-зелёной травой он заметил мерцающую фигурку. Ангел-Хранитель собственной персоной. Он смотрел на пса ласковыми синими глазами и, казалось, манил за собой. Черныш, потянувшись и зевнув, осторожно приблизился.

- Так я умер? – спросил он без приветствия. – Что это за место?

Ангел рассмеялся лёгким серебристым смехом.

- Какой ты быстрый, - ответил он. – Здравствуй, Черныш…

- И тебе здравствуй. Это что, рай?

- Нет, конечно. Это всего лишь переходная полоса.

Черныш недоумённо посмотрел на Ангела и произнёс:

- Но в прошлый раз… Тогда… Было совсем иначе…

- В прошлый раз твоя душа была практически мертва. А что может видеть то, что мертво, а?

- А сейчас?

- А сейчас ты уже совсем другой. Ты разве этого не чувствуешь?

Черныш задумался. Он словно нырнул в глубины своей души, исследуя её, открывая новые потайные уголки. Внезапно нахмурившись, пёс спросил:

- Скажи, почему мне так больно?

Ангел сочувственно посмотрел на пса.

- Потому что ты живой. Пока ты жив, ты чувствуешь боль. Душевную или физическую. Только мёртвое не способно к чувствам и ощущениям.

- Но…, - начал было Черныш, но замолчал, задумавшись.

Ангел тихо заговорил:

- Когда ты совершал недостойные поступки, твоя душа стала черстветь. Она будто обрастала твёрдой коркой, а потом эта корка начала распространятся внутрь. Чем больше ты творил недобрых дел, тем быстрее и глубже распространялась эта темнота. Ещё совсем чуть-чуть, и тебе бы уже ничто не смогло помочь.

Пёс грустными глазами смотрел на Хранителя и слушал.

- Динка, ставшая тебе матерью, захотела спасти свою душу…

- Так она знала?! Всегда знала?

Ангел утвердительно кивнул.

- Но зачем было забирать у меня Миру и Марта? Ведь всё стало складываться так хорошо!

Хранитель печально посмотрел в страдающие глаза Черныша.

- Ты разве не понял? Вспомни, что сказал Верховный Архангел на Высшем суде: ты познаешь отчаяние, которое сеял сам. Познаешь боль, которую сеял сам. Страх и ужас, который творил… Всё, что с тобой произошло до сих пор, было только началом…

- Прозвучало как-то зловеще, - во рту пересохло, и слова выходили с трудом.

- Ничего зловещего. Всего лишь высшая справедливость, - Ангел развёл руками. – Я тебе сейчас покажу… Смотри внимательно…

Внезапно перед глазами Черныша предстало удивительное видение. Сквозь пространство протянулись тонкие золотые нити, связывающие на своём пути каждое дерево, каждую травинку, цветок, птицу, насекомое, даже валун, на котором сидел Ангел. Эти нити тянулись к Чернышу и от Черныша. Они мерцали и трепетали от невидимого ветерка, наполняя пространство едва слышным перезвоном.

- Что это? – ахнул пёс.

- Это нити жизни, - объяснил Ангел. – В мире всё взаимосвязано. Вы, люди, думаете, что это всего лишь слова. Но если приглядеться, можно увидеть эти нити. Они текут от каждого к каждому. От любого живого существа ко всем остальным. Деревья, травы, насекомые, люди, рыбы, животные, даже камни. Всё наполнено и дышит этой чистой живительной энергией…

Картина была настолько прекрасна что у Черныша захватило дух.

- Это удивительно! – только и смог выдохнуть он.

- Да, - ответил Хранитель, - ты прав. Удивительно и неповторимо… А теперь представь, что где-то одна из нитей оборвётся. Как ты думаешь, что произойдёт?

- Это повлияет на всех остальных, да?

- Правильно. Но от того, как оборвётся нить, будет зависеть и то, какое влияние будет оказано на весь окружающий мир… Пойдём, я тебе покажу…

Они медленно приблизились к озеру, в чистейшей глади которого отражалось небо.

- Взгляни сюда.

Внезапно поверхность воды потемнела, а потом отразила картину: мальчик подбирает погибающую птицу. Черныш видел дрожащие нити жизни, связывающие их. Видел слёзы в глазах ребёнка и искреннее желание помочь, но он был бессилен. В его маленьких ручках крылья птицы дрогнули и замерли навсегда. На мгновение нити жизни вспыхнули ярким светом, а потом угасли, и золотистая волна окутала мальчика тёплым покрывалом. Мама ребёнка забрала птицу из его рук. Они выкопали ямку и положили туда тело.

Вода пошла рябью и видение пропало. Ангел и Черныш молчали, осознавая произошедшее.

- Сострадание, - тихо заговорил Хранитель. – Милосердие… Любовь… Доброта… Столпы, на которых стоит Мироздание… Этот ребёнок получил настоящее благословение. Ты мог сам его увидеть.

Черныш кивнул.

- А теперь я покажу тебе другую картину.

Снова поверхность озерка замутилась. Пёс увидел самого себя в теле Бориса Аркадьевича Лапшина, склонившегося над умиравшим котом, которого сам же и подстрелил. На лице человека блуждала хищная ухмылка, делавшая его похожим на исчадие ада. Кот не мог двинуться, позвоночник был перебит, и несчастный зверь со слезами смотрел на своего убийцу. Секунда, и всё кончилось. Но за деянием не последовало никакого благословения. Да и быть его не могло. Золотая нить, оборвавшаяся со смертью животного, не погасла. Она разгоралась всё ярче и ярче. В эту нить втекали другие нити. И вот сияние превратилось в сплошной ярчайший поток, внезапно потемневший, а потом обрушившийся на стоящего над жертвой человека и поглотивший его целиком.

Черныш, ужаснувшись, отшатнулся.

- Что это было?

- Бумеранг, - просто сказал Ангел. – Закон жизни… Что посеешь, то пожнёшь… Вам эту пословицу в детстве говорят очень часто. Но вы настолько погрязли в пустословии, что перестали воспринимать даже простые истины.

- Бумеранг, - эхом отозвался Черныш и закрыл глаза.

Глава VIII. Откровение

Ангел с состраданием смотрел на сидящего рядом пса. Но он ничего не мог сделать, чтобы облегчить ему боль. Это был только его бой, и только ему предстояло выстоять или сдаться.

- Значит, совершая зло, мы сами привлекаем зло к себе, - глухо проговорил Черныш.

- Да, но только тысячекратно увеличенным… Ты видел это сам… Там, в озере…

- Но почему тогда мы ничего не чувствуем?

- Попробуй сам ответить на этот вопрос, - Ангел подсел поближе и положил руку псу на загривок. Шерсть, чёрная и густая, оказалась неожиданно мягкой.

Черныш задумался. Он погрузился в тяжёлые воспоминания, за которые теперь испытывал жгучий стыд. Лапы напружинились, готовые по первому зову подняться и бежать куда глаза глядят, и только маленькая ручка Ангела удерживала пса на месте.

- Как же больно, - простонал Черныш. – Как же невыносимо больно!

- Понимаешь теперь?

Пёс мучительно кивнул.

- Вы, люди, придумали тысячи уловок, чтобы не слышать свою совесть, не замечать сигналы, предупреждения. Не слышать, что кричат вам ваши Хранители. А потом скулите и жалуетесь на несправедливость мира. Но кто на самом деле несправедлив? Жесток? Чёрств? Кто попрал все возможные законы жизни и морали?

Черныш, опустив голову, плакал.

- Знаешь, сколько душ сейчас отправляется прямиком в шредер? Без Высшего Суда? Без попыток оправдаться или искупить вину? Неисчисляемое количество. Ежедневно. Ежечасно. И всё потому, что человечество погрязло в потребительстве, невежестве, погоне за наживой и стяжательстве… Бесконечные конфликты, разборки, злоба и жестокость – вот облик современного человека. Алчность вместо великодушия, жадность вместо щедрости, злоба вместо доброты, ненависть вместо любви… Стоит ли удивляться, что вы живёте в невыносимых условиях. Ведь это вы сами создали свой мир…

- Но почему я? – вопрошал Черныш. – Почему я?.. Почему ты оставил меня жить? Надо было и меня… сразу… в шредер…

Ручка Ангела с неожиданной силой сжалась у пса на загривке.

- Во-первых, потому что тебя ещё можно было спасти. Твоя душа почти умерла, но маленький огонёк жизни ещё трепетал. А жизнь – это самое ценное, что есть в Мироздании. А, во-вторых, потому что ты сам попросил…

- Лучше бы меня… сразу… в шредер… Тогда не было бы этой чудовищной боли…

- Зато…

- Зато я жив… Да, понял уже…

Внезапно на другой стороне озерка разлилось яркое сияние.

- Смотри, - Ангел указал рукой. – Чья-то светлая душа совершает переход.

В радужном мерцании угадывалась маленькая фигурка лисёнка. Внезапно рядом появился тонкий силуэт Ангела-Хранителя, подхватившего зверька на руки. Их встреча ознаменовалась нестерпимым ярким огнём, на мгновение вспыхнувшим и тут же унёсшимся в бескрайнее небо.

- Куда они отправились? – спросил Черныш, пытаясь разглядеть в небесах яркую звезду. – На Суд?

- Нет, - улыбнулся Ангел. – Такая чистая душа не нуждается в судилище. Её ждёт другое, прекрасное место…

- Какое?

Но Хранитель не ответил.

Ангел и пёс долго сидели рядом, наблюдая за светлыми душами, уносившимися в небо. Тихое умиротворение наполнило душу Черныша. Внезапно он спросил:

- А Мира и Март? Динка? Они тоже были здесь?

Ангел утвердительно кивнул.

- Они сейчас там? – пёс глазами показал в небеса. – В прекрасном месте?

- Да, - просто ответил Хранитель. – И у них всё хорошо.

Немного помолчав, словно решаясь на что-то, Черныш спросил:

- Скажи… Когда я умру… Я смогу встретится с ними снова?

Загадочная улыбка появилась на лице Ангела. В глазах заплясали смешинки.

- А сам как думаешь?

- Я не знаю… Но надеюсь… Я так по ним тоскую… Мне их не хватает…

- Если так, тогда всё возможно… Как знать… Может быть, когда придёт твоё время, они сами встретят тебя на той стороне озерка…

Немного помолчав, Ангел добавил:

- А сейчас тебе пора… И помни, как бы трудно не было, в какие ситуации ты бы не попал, я всегда буду рядом с тобой… Иди… Я верю в тебя…

С этими словами прекрасный зелёный мир исчез. Черныш очнулся. Он лежал под насыпью, почти полностью засыпанный снегом. А по магистрали нескончаемым потоком неслись автомобили.

Глава IX. Воспоминания

Черныш с трудом поднялся и отряхнулся. Тут же нахлынула боль. Она растекалась по телу густой липкой смолой, сковывая и заставляя хромать. Но нужно было идти. Предстояло найти новое укрытие. Возвращаться на свалку Черныш не мог, да и не хотел. Там было слишком много воспоминаний, терзавших страдающего пса.

Он поднялся на насыпь и огляделся, припоминая местность. Кажется, недалеко отсюда было расположено городское кладбище, где покоилась мать Бориса Аркадьевича. Внезапно Черныш почувствовал неодолимую потребность навестить её могилу, ведь в бытность свою человеком после похорон он не пришёл туда ни разу.

Черныш перебежал дорогу, рискуя попасть под колёса мчавшихся грузовиков, и неспешной рысью потрусил на городскую окраину.

Кладбище было старым, большая часть могил давно заброшена: памятники покосились, а то и вовсе попадали. Оградки отсутствовали. То ли были унесены мародёрами, то ли совсем не ставились. Некоторые могилки скрывались под разросшимися кустами шиповника, сирени и жимолости. Вокруг кладбища стеной стоял тёмный лес, спящий зимой, а летом укрывавший место последнего покоя густым зелёным покрывалом.

Могилу матери Бориса Аркадьевича Черныш нашёл не сразу. Пришлось изрядно поплутать по лабиринтам узких проходов, вспугнув мимоходом воронью стаю, которая взвилась в воздух, оглушительно каркая. Проваливаясь в снег по брюхо и принюхиваясь, пёс рыскал среди могил. Там, где люди приходили навестить почивших родственников, Черныш пробирался легко: дорожки были расчищены, да на могилке стояла нехитрая снедь. Пёс угощение съедал, мысленно благодаря живых и мёртвых. Не забывал он и про своего Ангела-Хранителя. Каким-то шестым чувством ощущал он его присутствие рядом с собой.

Наконец Черныш добрёл до памятника, где с фотографии на него смотрели ласковые глаза Ангелины Михайловны Лапшиной. Пёс сел, привалившись к памятнику, и закрыл глаза. Перед его мысленным взором мелькали картины давних воспоминаний. Его ли? Или это было в какой-то другой жизни?

Вот мама приходит с работы и держит в руках свёрток.

- Что это? – спрашивает пятилетний сорванец с гривой иссиня-чёрных волос. – Это мне?

- Конечно, тебе, милый! – Черныш и забыл, каким певучим был мамин голос.

В свёртке обнаруживается конструктор, о котором он так мечтал.

- Спасибо, мамочка!

А вот другое воспоминание. Они вместе с мамой пошли в зоопарк, где видели огромных жирафов, слонов, даже носорога.

- Знаешь, малыш, животных нужно обязательно беречь, - рассказывала мама, пока сын смотрел на клетку, в которой спал леопард. – Очень многие виды вымирают, и скоро их совсем не останется.

- Почему?

- Потому что человек безжалостно истребляет их. Охотится. Себе на потеху.

Когда мама говорила об этом, её голос становился печальным.

- Но папа говорит, что охота – это хорошо.

- Охоту можно было оправдать в средние века, когда для многих людей это был единственный способ добыть себе пропитание. Сейчас же это совершенно не нужно. Наверное, самым правильным было бы оставить животных в покое…

Сын неопределённо пожал плечами. Почему-то ему была ближе точка зрения папы.

Потом новая картина из прошлого. Сын вернулся из школы. Кажется, это был шестой или седьмой класс. Мама неожиданно оказалась дома. Она сидела на диване и плакала.

- Что случилось? – спросил он с порога.

- Ты рано, - пряча глаза, ответила Ангелина Михайловна.

- Русичка заболела и отменила урок.

- Понятно. Есть будешь?

- Буду.

За обедом она молчала, печально глядя в окно, а потом сказала:

- Боря, папа больше не будет жить с нами.

- Почему?

- Потому что он встретил другую женщину и полюбил её.

- Но я хочу, чтобы папа был со мной.

Мама попробовала погладить его непослушные вихры, но он отшатнулся.

- Я… хочу,.. чтобы… папа… был… со мной! – чеканя каждое слово, проговорил мальчик.

- Он будет приходить к нам, или вы будете встречаться там, где захотите, - пыталась объяснить мама. – Так бывает… у взрослых…

- Это всё ты виновата! – Боря бросил в лицо матери злые слова. – Ты! Если бы ты была другой, он бы не ушёл!

- Боря! - Ангелина Михайловна задохнулась от обиды и возмущения. - Как ты можешь так говорить?! В такой ситуации виноваты оба! Мы просто не смогли сберечь свои отношения…

- Нет, это всё ты! Только ты!

Мальчик вскочил со стула, схватил рюкзак и выбежал в коридор.

- Куда ты?

- Я ухожу жить к папе!

- Боря, постой!

Воспоминания стали покрываться серой дымкой, сменяя друг друга. Вот Черныш видит траурную процессию. Впереди шестеро мужчин, несущих гроб, в котором лежит тело его матери. Она умерла вскоре после ухода сына. Сердце. Оказалось, что Ангелина Михайловна давно страдала серьёзным заболеванием, но пока не испытывала никаких неприятных ощущений и не придавала значения тревожным сигналам. Поступок сына стал триггером, ускорившим болезненный процесс.

Мальчик был здесь же. Он стоял рядом с отцом и уныло смотрел на церемонию. Казалось, что происходящее его никак не трогает. Как только всё закончилось, он, не оглядываясь, сел в машину и уехал. Больше на кладбище мальчик не пришёл ни разу.

Стыд раскалёнными углями жёг душу Черныша. Боль разливалась по венам, набатом стуча в голове. Если бы сейчас он был человеком, он бы закричал:

- Прости меня, мама! Прости! Какой же я был паршивой сволочью! Как же я мог так поступить с тобой! Прости! Господи, прости!

Но Черныш был всего лишь псом. Он поднял голову к небесам и завыл.

Глава X. Скитания

Черныш поселился на кладбище. Тут было относительно спокойно: зимой люди появлялись редко, собачьих стай не водилось. Нехитрую снедь, которую ему оставлял сторож, он делил с одинокими псами, порой пробегавшими мимо, со старой кошкой сторожа по кличке Мурёна и воронами, в изобилии обитавшими над заброшенными могилами. Василий Андреевич соорудил будку, выстелил её драными пальто и занавесил наволочкой.

- Вот тебе новый дом, - сказал он Чернышу. – Живи на здоровье! И мне подспорье в охране будет. И тебе не на снегу спать…

Василий Андреевич, страдавший артритом, передвигался медленно и с трудом. Мурёна работала персональным лекарем, грея больные колени, а Черныш подвязался на почве охраны. Утром и вечером об оббегал свои владения, проверяя, всё ли в порядке, не лазают ли по могилкам грабители, не происходит ли чего подозрительного. Потом коротким лаем оповещал сторожа о проделанной работе, и они вместе садились трапезничать. Так и жили. Года два или три.

Это была хорошая жизнь. Спокойная и предсказуемая. И Черныш потихоньку начал забывать прошлые страдания.

Но ничто не может быть вечным. Особенно хорошее. Однажды Василий Андреевич тяжело заболел и не смог оправиться. Черныш проводил его в последний путь и долго лежал на свежем могильном холмике, оплакивая свою несчастливую судьбу. Рядом, прижавшись маленьким тельцем, сидела Мурёна. Осиротевшие, оставшиеся одни, никому не нужные в большом равнодушном мире, Черныш и Мурёна вновь были вынуждены искать себе жильё. Новый сторож сжёг будку, выбросил лежанки и миски. Животных он не любил и содержать не собирался. В добавок ко всем несчастьям понаставил капканов, чтобы окончательно избавиться от любых четвероногих, покушавшихся на его территорию. Черныш научился чуять опасные места и всегда предупреждал Мурёну, которая с возрастом стала утрачивать зрение и нюх. Пёс с беспокойством смотрел, как старела и дряхлела его подруга. Она уже не могла охотиться, а потом ей и вовсе стало трудно передвигаться. Лапы распухали, болели, и кошка лежала в картонной коробке, примостившейся под раскидистым кустом жимолости и ставшей убежищем двум одиноким беспризорникам. Черныш добывал пищу, стараясь найти для Мурёны кусочки повкуснее. Порой голодал сам, лишь бы подруга наелась досыта. Кошка благодарно мурлыкала, прижимаясь к тёплому боку пса, и засыпала. Черныш охранял её сон и просил всех Ангелов, чтобы подруга подольше оставалась с ним.

Но, увы, колесо жизни крутится, не остановишь. У каждого живого существа свой срок. Однажды Мурёна уснула и не проснулась. Её чистая светлая душа отлетела вместе с Ангелом в прекрасное место.

- Возьми меня с собой! – вопрошал Черныш, вновь оставшийся один и жестоко страдавший. – Возьми меня!

- Ещё не пришло твоё время, - прошелестел в голове тихий голос Ангела. – Ещё не сейчас…

- Но, когда же? Когда?!

- Всему свой час…

- Но я не могу так больше… Не могу!

- Ты сдаёшься? Совсем? После всего, что пережил? После того, как душа твоя ожила?

Черныш, свернувшись клубком и дрожа, долго не отвечал. Потом пробурчал:

- Нет…

- Вот и славненько, - выдохнул Ангел и временно затаился.

А Чернышу, снова оставшемуся одному, вновь пришлось искать себе новый дом. Поначалу он оставался на кладбище, но горе притупило его осторожность, и в один несчастливый день пёс попал в капкан. Лапу защемило, кость переломилась. Боль была чудовищная! Черныш закричал, заметался, пытаясь избавиться от стальных зубьев, впившихся в нежную плоть и терзавших её. Но всё было тщетно. Измученный, обезумевший от боли, он попытался отгрызть лапу. Когда и этого не сумел, бросился бежать, не разбирая дороги, сквозь лесок, окружавший старое кладбище. И вдруг, споткнувшись через укрытую листвой ветку, скатился в овраг. Стальной замок щелкнул и разомкнулся. Пострадавшая лапа безвольно повисла, удерживаясь на лохмотьях кожи и шерсти. Черныш в изнеможении упал и провалился в тяжелый сон. На этот раз без сновидений.

Возвращение к реальности оказалось в сто крат горше. Боль в израненном теле, помноженная на боль душевную, почти лишила пса воли к жизни. Черныш неподвижно лежал на дне оврага, зарывшись в палую листву, и ждал смерти. Но на этот раз она не спешила. Пёс, сглатывая солёные слёзы, взывал к ангельскому милосердию, но Ангел почему-то не отвечал. Краем человеческого сознания Черныш улавливал обрывки воспоминаний о словах Верховного Архангела. Его вердикт. И жестоко страдал. Картины злодеяний, совершённых Борисом Аркадьевичем Лапшиным, неотступно преследовали в кошмарных снах. Осознание расплаты за содеянное не уменьшало чувства вины, которое давило бетонной плитой на несчастного пса, и порой становилось невыносимым.

И всё же жажда жизни оказалась сильнее. Через несколько дней Черныш, шатаясь от боли и голода, на непослушных лапах вышел на дорогу. Перебитая правая передняя лапа больше не могла ему служить и безвольно болталась. Пёс медленно побрёл к городу. Нужно было найти пропитание и укрытие.

Как так вышло, что Черныш оказался на улице, где жил когда-то в бытность свою Борисом Аркадьевичем, пёс так и не понял. Он вдруг осознал себя стоящим у знакомых ворот, украшенных кованным вензелем в виде буквы Л. Какое-то время он тупо смотрел на закрытые двери, не понимая, что же теперь делать дальше. Но тут ворота распахнулись, а затем раздался резкий звук клаксона, и шикарное Вольво Инги Леонидовны медленно въехало во двор. Женщина в элегантном дорогом костюме выплыла из машины и, повернувшись к воротам, тонким пальцем с ярко-накрашенным ногтем указала водителю на пса.

- Что это за мерзкая тварь?! – раздался её высокий голос, в котором проскальзывали истеричные нотки.

Черныш давно забыл, каким противным может быть голос Инги Леонидовны, когда она чем-то была недовольна. На этот раз её недовольство явственно читалось на красивом холёном лице.

- Геннадий, уберите эту псину немедленно! Судя по её виду, она бешеная!

«Сама ты бешеная», - с неожиданной злостью подумал Черныш. – «Живёшь себе на мои денежки, а я по помойкам должен шариться?! Нет уж, не бывать этому!»

И он бесстрашно шагнул в ворота. Но тут прямо перед его носом вырос широкоплечий детина в форме охранника. Геннадий. Не блещущий умом, но с пудовыми кулачищами. Он держал в руке толстую суковатую палку и был настроен надавать помойной бродяжке, посмевшей сунуться на вверенную ему территорию, по наглой морде.

За спиной охранника маячила фигура водителя, а вскоре присоединился и ещё один персонаж.

- Что тут происходит? – Олег Валерьевич, друг и партнёр по бизнесу, а теперь по совместительству сожитель Инги Леонидовны, подошёл к воротам.

- Тут какая-то наглая бешеная псина, - женщина капризно поджала пухлые губы. – Геннадий пытается её отогнать.

- Иди в дом, мы разберёмся, - в руках у бывшего приятеля мелькнул шокер.

«Так, так, так, - скаля зубы, наступал Черныш, - пригрелась змеюка подколодная и этого в дом притащила! То-то он постоянно вокруг увивался. Чуяло моё сердце, что не просто так. Не успел мой труп остыть, тут же нарисовался. Хорош гусь. А ещё друг назывался!»

Чувства, бушевавшие в душе Черныша, были сильны и противоречивы. С одной стороны, он понимал, что попытка проникнуть в прежнее жилище обречена на провал, и лучше убраться отсюда подобру-поздорову. Но, с другой стороны, желание поквитаться с неверной женой и вероломным другом было столь сильным, что заглушало голос разума. Пёс тряхнул головой и, грозно зарычав, пошёл в атаку.

Дальнейшее случилось быстро и бесславно. Раненая лапа не давала нужной опоры для толчка, и прыжок вышел слишком медленным и кривым. Это и решило судьбу всего сражения. Олег Валерьевич, отступив на шаг, вкинул шокер и ударил пса током. Взвизгнув, Черныш попытался отползти от наступавших людей, но тут подоспел Геннадий. Он обрушился на пса, как лавина, нанося тяжёлые удары по всему телу. Мельком взглянув в глаза нападавшего, Черныш, холодея, осознал, что охранник упивается тем, что он делает. Беззащитный, обездвиженный пёс мог только скулить, прося о пощаде, но её не было. А за спинами мужчин раздавался высокий истеричный голос Инги Леонидовны:

- Убейте эту тварь!

Черныш закричал в последний раз и затих. Мир остановился.

Глава XI. Чудовище

Черныш плыл по реке. А, может быть, это была не река, а какой-то тёплый поток, струившийся сквозь пространство и время. Он мягко нёс искалеченное тело собаки, лаская и покачивая, и Черныш, отдавшись лёгким струям, расслабился и задремал. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Поток струился сквозь плотное розоватое марево, поднимавшееся к облакам. И кроме этой дымки тут ничего не было. И никого. Тишина звенела в ушах, а, может быть, это гудела раненая голова, пёс не знал. Мысли и чувства покинули его. Осталось только убаюкивающее лёгкое покачивание, бесконечное, как сама Вселенная.

«Вот бы так продолжалось вечно», - мелькнула непрошенная мысль и тут же исчезла в розоватом потоке.

И будто в ответ на незваную гостью марево качнулось и раскололось, и на бедного пса обрушились звуки и запахи привычного мира. А вместе с ними пришла боль. Чудовищная, свирепая, раздирающая внутренности злобной костистой лапой. Черныш дёрнулся и завыл, но вместо громкого звука из пасти раздалось жалобное скуление, прерываемое бульканьем. Лёгкие горели огнём, сломанные рёбра острыми гранями травмировали нежную ткань. Один глаз едва раскрылся, второго в глазнице не было.

Пёс не мог рассмотреть, где он находился, но по смрадному запаху догадался, что лежит на помойке. Сил подняться или уползти у него не было. Оставалось только лежать и молить о скорой смерти, которая снова к нему не спешила. И даже Ангел молчал.

Впервые Борис Аркадьевич Лапшин, пребывавший в теле чёрной бездомной собаки, ничего не просил для себя. Он перестал призывать смерть, он не хотел говорить с Ангелами, он не желал общения ни с двуногими, ни с четвероногими. Он просто лежал на мокрой зловонной земле и тихо ждал. Чего? Он и сам не мог ответить. Было ли это смирением и принятием? Никто не знал.

Время шло. Силы, которых и так осталось не слишком много, медленно таяли. Черныш похудел. Про таких говорят: кожа да кости. Череп, обтянутый тонкой кожей с вылезшей шерстью, и пустая глазница, откуда постоянно сочился гной; выпирающий позвоночник и полукружия рёбер; тонкие лапы со множеством подживающих ссадин, сломанный хвост – в такое неприглядное существо превратился некогда роскошный чёрный красавец. Люди, проходившие мимо помойки, где лежал пёс, брезгливо обходили его стороной. Кто-то истово крестился, восклицая при этом:

- Адское чудовище!

Кто-то норовил пнуть или бросить пустую банку из-под пива в голову собаке. Кто-то злобненько посмеивался, бормоча:

- Так и надо этим блоховозам! Уж я бы тоже постарался…

Некоторые вопили:

- Уберите отсюда этот мешок с костями! Она же больная! А у нас тут дети гуляют!

Почему у этих персонажей дети гуляли на помойках, оставалось невыясненным. Но подобные выкрики раздавались с завидной регулярностью.

И лишь немногие сочувствующие изредка бросали страдающему псу кусок чёрствого хлеба или ставили тарелку прокисшего супа. Черныш, не поднимаясь, тихо съедал угощение и, вздыхая, отворачивался к железному забору помойки. И никто никогда не видел, как крупные тяжёлые слёзы катятся по израненной чёрной морде.