Бозон Хиггса

Парадиз Конрада

*** — Вы кто? — громко и внятно спросил у грибов Конрад Джек и радостно осклабился. — Мы грибы! — нестройно и громко закричали грибы, но большой радости в их гвалте Конрад Джек не расслышал.

А ведь всё начиналось так гладко. Боевая десантная шлюпка галактического крейсера «Адмирал Нимрод» второго крыла шестой эскадры Верховного Главнокомандования Империи долго кружила, сканируя поверхность второй планеты желтого карлика, обозначенного в каталогах как НМХ-61328, а на звёздных картах как Мисюта. Планета, соответственно, проходила под названием Мисюта-2 и собственного имени ещё не имела. Конрад Джек, как первопроходец, как раз и обязан был дать планете имя собственное и тем увековечить своё имя на скрижалях Империи. Но это в том случае, если у населяющей планету флоры или фауны уже не было самоназвания. Иначе плакали скрижали. Плакало увековечивание, плакала пенсия-рента, плакал сам Конрад Джек, обязанный в таком случае оплачивать из своего жалкого жалования все бюрократические процедуры и судебные иски, которые могут возникнуть при оформлении этого самого самоназвания.

— Как называется ваша планета? — с содроганием спросил Конрад Джек, предчувствуя неизбежное. — Никак не называется, называй, как хочешь, — затараторили грибы и у Конрада Джека на минутку отлегло от сердца. Но на всякий случай он спросил: — А есть на вашей планете ещё кто-нибудь разумный? — Есть, есть, красная плесень! — загалдели грибы, и Конраду Джеку снова поплохело. — Конрад, кончай с ними волындаться, сам не видишь что ли, что это полудурки? — раздался в наушниках писклявый голосок Керин Мэрин, не пожелавшей пачкать свои копытца. Конрад Джек выразительно потряс бородёнкой и слегка наклонил рога. — Керин Мэрин, говори, да не заговаривайся! Забыла шестой пункт восьмого Уложения? — Что забыла, где забыла? Я не забыла, я забила. На дебилов я забила, ха-ха ха-ха-ха, — запела Керин Мэрин, а грибы, как будто услышав, принялись весело подпевать, теперь уже с неподдельной радостью. — Грибы, вы что, слышите Керин Мэрин? — удивился Конрад Джек. — Как же нам её не слышать, если она так голосит? — удивились грибы, и Конрад Джек вытащил из уха наушник, повертел его перед носом и зачем-то на всякий случай обнюхал.

А в это самое время красная плесень плела свои коварные планы. Плесень, разумеется, всё уже знала, плесень всегда всё знает, только говорить не может, ей нечем говорить, вот она и не говорит. Но планы плетёт.

Вообще, желтый карлик Мисюта пользовался дурной славой у придворных астрономов, его спектральные линии выдавали что-то неприятно-загадочное, причём чаще загадочное, но больше неприятное. Как только придворные астрономы наводили на Мисюту очередную трубу, так в трубе, откуда ни возьмись, заводилась красная плесень. Трубу приходилось выбрасывать. Красная плесень как будто говорила: «Вы все тут козлы, и нечего поглядывать с таким вожделением на Мисюту». На самом деле она ничего такого не говорила, ей нечем было говорить, разве только фактом своего заведения. Придворные астрономы выразительно трясли бородёнками, слегка наклоняли рога и готовили очередную трубу. Придворные астрономы самым тщательным образом скрывали дурное поведение Мисюты, но это каким-то образом просочилось в круги, которые принимали решения, Верховное Главнокомандование Империи приняло решение послать к Мисюте шестую эскадру.

«Какая удивительная планета», — в очередной раз подумал Конрад Джек, — «травка зеленеет, солнышко, в смысле Мисютушка, блестит, какое же ей название-то придумать? Пожалуй, назову её Парадиз. А что, очень красиво звучит: Парадиз Конрада! Вот только красная плесень какая-то». — Грибы, а как мне найти красную плесень? — А зачем её искать? — казалось, грибы настолько поражены, что у них пропал дар речи и отнялся бай. — Мне надо задать ей несколько вопросов. Ответом Конраду было продолжительное молчание. Конрад Джек несколько раз обошел грибы, сперва по большой окружности, потом по окружности поменьше, и наконец, прошелся близко-близко, чуть ли не наступая на самые шляпки грибов. Грибы молчали, и только на шляпках у них проступили странные белые пятнышки. — Мухоморы? — подумал Конрад Джек. — Сам ты мухомор! — подумали грибы.

И только красная плесень ничего не подумала, а может и подумала, но ничего никому не сказала, и продолжила плести свои коварные планы.

*** Команда галактического крейсера «Адмирал Нимрод» выстроилась на полуюте, одни только вахтенные несли исправно свою вахту и не выстроились. Но им всё равно было всё слышно и видно. А мнения их никто и не спрашивал — кто же спрашивает мнения у козлов? Капитан крейсера Бинг Бонг удовлетворённо осмотрел строй, выразительно потряс бородёнкой и слегка наклонил рога: — Многоуважаемые козлы, то есть я хотел сказать, коллеги, то есть бравые воины! Удивительная планета Мисюта-два с сегодняшнего дня числится неотъемлемой частью Империи и называется... и называется Парадиз Конрада! Слава Императору! — строй одобрительно колыхнулся и стройно вскричал: — Слава! Слава!! Слава!!! На этом торжественная часть построения закончилась, козлы разбрелись кто в лес, кто по дрова, вернее каждый по своим делам, даже и на галактическом крейсере у козлов дел вообще-то невпроворот. Офицеры решили громко отметить событие, для этого в кают-компанию был вызван главный оркестр эскадры, а что, гулять, так с музыкой. Тем более, что Конрад Джек уже основательно забодал всю команду и все были ужасно рады, что именно его послали на планетную разведку, никто Конраду не позавидовал, а некоторые даже посочувствовали — Конрад Джек был добрый малый, молодой и горячий, вспыльчивый и непосредственный, он мог и крупно выиграть, осчастливив и себя и своих потомков, но мог и крупно проиграть, поскольку кроме прав на него возлагались и нехилые обязанности, которые на долгие годы загоняли его в долги. А уж чего-чего, а долгов у Конрада Джека уже и так хватало. Но Конрад Джек не строил планов.

А красная плесень коварные планы плести не перестала, наоборот, занялась этим с утроенной энергией.

Гросс-адмирал Нимрод Нимрод третий, прямой потомок адмирала Нимрода, великого героя и победителя звёздных войн, держащий вымпел на флагмане «Слава Императору» вызвал к себе капеллана. Сам гросс-адмирал, в отличие от своего легендарного предка, был изрядно труслив, вернее очень осмотрителен, и никогда не принимал решений с кондачка. — Ваше преосвященство, меня очень беспокоит ситуация с Мисютой. Обычно, даже для подавления бунта в отдалённых провинциях Империи, Верховное Главнокомандование посылает пару канонерок. Новые территории исследуют учёные на исследовательских судах. У них, разумеется, есть оружие, они способны в клочья разнести любую планету, а если понадобится, если какая неведомая опасность возникнет, то и погасить звезду. Но посылать эскадру, целую эскадру, в этот богом забытый уголок — зачем? Тут мир, покой и благодать. Наши форпосты надёжно прикрывают весь этот рукав галактики, мы уже триста лет ни с кем не воюем, бывшие враги сидят спокойно и не высовываются, мы с ними дружим и торгуем, а не воюем. Что там говорит Оракул? — Ваше сиятельство, именно по настоянию Оракула эскадра и была поднята. Опасность велика и неведома. Учёные молчат, как рыба об лёд. Приборы не врут и не предупреждают. Но Оракул зря беспокоиться не будет. — Помолитесь, ваше преосвященство, авось Создатель наш, Козлотур Великий и Всеединый спасёт и защитит. А если распорядитесь, вся эскадра примкнёт к молебну, вся, до последнего козла! — Да ниспошлёт нам всем Козлотур Великий и Всеединый мир и благодать!

Весь свободный от вахты комсостав крейсера «Адмирал Нимрод» в соответствии с приказом методично надирался бирбиницким в кают-компании. Матросы надирались напитками попроще и где придётся. Даже и вахта надиралась втихушку, но не до скотского состояния. Всё-таки всех не оставляло тревожное ощущение опасности. Неведомой опасности, непонятной, а потому и более страшной. Вторая батарея главного калибра, к которой был приписан Конрад Джек, уже изрядно завеселела. До танцев-шманцев-поскакушек дело ещё не дошло, но разговоры становились всё смелее и смелее. — Хичбок, а помнишь, как ты в прошлом рейде свалился с большого конденсатора? — Ха-ха-ха ха-ха! — Славная была экспедиция, всыпали мы этим недоумкам крысовхостам... — А чо, пусть не бунтуют. Нет, вот ты, командир, скажи, Керин-то что там делает? Лаборантка-толерантка... и тут Конраду повезло. — Ну не знаю, не знаю, у неё же дядя в штабе. Обломают Конраду рога, если что. — Так ему уже обломали. Слыхали эту историю с подвесками императрицы? То ли у него спёрли, то ли он спёр... — Тс-с, государственная тайна! А пусть вот поскачет по травке. Фаворит недоделанный. Это ему не с гвардейцами бодаться. — Не, а что такого. Любой бы из нас на шлюпочке покатался... с Керин Мэрин... — Не, ты дурак? А вдруг там какая хрень? И что, что приборы. У тебя вон тоже приборы, а ты за две льё пистон влепить не можешь! — Кто не можешь? Я не можешь? А ну пошли, я щас так влеплю... — Молчать, козлы! Палить команды не было! — совсем уже захмелевший командир батареи попытался наклонить рога и потрясти бородёнкой, но это у него получилось как-то уж больно неубедительно.

Гросс-адмирал Нимрод Нимрод третий тоже принял на грудь уже изрядно. Он заперся с капелланом в своей роскошной каюте, чтобы не разлагать экипаж. — Вваше п-преосвященство, меня очень беспокоит ситуация с Мисютой. Я что-то с-слышал п-про красную плесень. — Ваше сиятельство, этого нельзя слышать, но вам я скажу, только тс-с! Это государственная тайна!!! У всех, кто говорит про Мисюту, заводится красная племень... тс-с-с... — Где г-где заводится? — Везде заводится... в мозгу заводится... Ха-ха-ха- ха-ха!!! Вы думаете, я вам тут по пьяне государственную тайну разболтаю? Ха-ха-ха- ха-ха!!!

Вдруг, ни с того ни с сего, зазвенел колокол громкого боя, оповещающий о внезапном нападении или серьёзной аварии. Вдруг, ни с того ни с сего, взревели главные маршевые двигатели флагмана, включая форсированный режим бегства. Дикая перегрузка швырнула экипаж на пол, не давая занять места в соответствии с боевым расписанием. На главном пульте флагмана заморгали, запереливались аварийные и тревожные сигналы, сообщающие недоумённой дежурной вахте о включении режима панического бегства.

— Твоё п-преосвященство! Что п-происходит? — заорал нечеловеческим голосом гросс-адмирал Нимрод Нимрод третий, прямой потомок адмирала Нимрода, великого героя и победителя звёздных войн, наклонив рога, тряся бородёнкой и даже не замечая, что стал слегка заикаться. Флагман «Слава Императору» слегка содрогнулся, и, заложив крутой вираж, стал обращаться в точку. Вся эскадра вслед за флагманом стала обращаться в точку. А для эскадры стала обращаться в точку непонятная планета Парадиз Конрада, стала обращаться в точку Мисюта, желтый карлик, пользующийся дурной славой. Это сработал инстинкт самосохранения автоматики. И вовремя. Потому что уже и в автоматике завелась красная плесень.

— Конрад, что происходит?! — истошно закричала Керин Мэрин. В глазах у Конрада Джека всё внезапно покраснело, мозги враз покрылись красной плесенью. Конрад Джек скопытился. Краем глаза, последней искрой взгляда, он увидел, что и Керин Мэрин скопытилась, встала на все четыре копытца и сказала: «Мее-мее..»

Миленькие беленькие козлик и козочка резво проскакали вокруг того, что ещё недавно было грозной боевой десантной шлюпкой галактического крейсера, а теперь изрядной кучей трухи портило вид зелёной лужайки, подбежали к грибам: — Ну вот, грибы, и мы нашли красную плесень, а она нашла нас, — выразительно потряс бородёнкой и слегка наклонил рога Конрад Джек. — А мы... А мы сразу догадались, что вы козлы, — дружно загалдели грибы.

*** Травка зеленеет, Мисюта блестит. Грибочки растут, козлики пасутся... Чего-то не хватает. Ах да, ласточки не хватает. Скоро-скоро, не пойдёт и пары тысячелетий, вывалятся из надпространства корабли птицеголовых. Обязательно вывалятся. Красная плесень плетёт и плетёт свои коварные планы.

Связующая нить

Хрустальный череп, толстая черная свеча, курительные палочки... что еще позабыл? Кровь черного петуха — осталось немного от прошлого ритуала, с черными петухами сейчас очень большие проблемы, но всё должно быть по настоящему. Кровь разогреем на спиртовке до горячего состояния, она уже не свернётся, в неё растворитель добавлен, никто же не оговаривал, что кровь должна быть свежей, что петуху надо рубить голову и брать эту самую кровь — хлопотно это.

Зуб крокодила, пара сушеных сверчков, экскременты летучих мышей.

Ритуал я провожу регулярно, надо честно признать, с переменным успехом. Когда успех переменный может быть по разному, но никто до сих пор не разочарован. Из упокойных, я имею ввиду. Про других я ничего сказать не могу, потому что я их практически не вижу — темнота, клубы дыма, ритуальный нож из берцовой кости... чьей — не знаю, экскаватор рыл траншею, вскрыл ряд домовин, кладбищу лет двести поди было — одну кость я и использовал, собственноручно, с соблюдением всех положенных обрядов обработал. Тут главное — от канона не отступить. Потому что с такими материями работаешь, что никому не известно, как оно обернётся-то. Некоторые считают это сплошным надувательством, промыванием мозгов, глюками от грибочков. Нет никаких грибочков — мухоморами и другими психоделиками я принципиально не пользуюсь, разве что в курительных палочках есть какая-то травка, но травка вполне себе безобидная.

А упокойные — да, приходят, незримо и бестелесно. Потому что клиенты этого очень хотят. Клиент — он же всегда прав, а если клиент не прав смотри пункт первый.

Ну вот, кровь уже почти поспела. Пора приступать к ритуалу.

Про чайник Рассела

— Земля, Земля, я чайник, я чайник. Что за хренотень там у вас происходит?

— Чайник, Чайник, Я Земля, я своих провожаю питомцев, сыновей и дочерей... Долетят вот до самого Солнца и домой возвратятся скорей...

— Земля, ты что, дура? На Солнце шесть миллионов градусов Цельсия, они к тебе скорей возвратятся в виде плазмы, тебе оно надо? Или ты их специально так распылить собралась??

— Чайник, я не дура, я их ночью буду отравлять! Ночью же не так жарко, Цельсий самолично измерял градусы. У него и градусник был.

— Земля, Земля, соедини меня с капитаном Немо, может он тебе мозги-то поправит!

— Чайник, я не могу, капитан Немо в безвоздушном пространстве.

— Земля, какое ещё безвоздушное пространство? Он же на подводной лодке Наутилус должен быть, или ты его тоже уже в безвоздушное пространство проводила?

— Чайник, это ты сбрендил. Там где Немо, там Вода, а я — Земля. А где вода — там безвоздушное пространство. Ну не могут вода и возбух в одном объёме существовать, или ты физику шестого класса не знаешь? Я тебя тогда с Перельманом соединю... или с этим, с Вассерманом, я их всё время путаю.

— О, Онотоле! Вправь скорее этой идиотке мозги, О, Онотоле, О Онотоле...

Шаровая молния

На лестничной площадке выше третьего этажа дома номер восемь сидела милая трёхцветная кошечка. Гулко топоча мимо кошечки прошествовал мизерабль, источая парфюмерные волны, затем внизу скрипнула и хлопнула подъездная дверь и снова наступила тишина.

— Лика, ты точно не будешь есть это? — Нет, «это», я думаю, просто не может быть съедобным. — Но я же всё сделала точно по рецепту. — Эля, пожалуйста, не обижайся, ты всё как всегда перепутала.

Две интересные и очень интеллигентные дамы младшего элегантного возраста и старшего элегантного возраста каждое утро вместо зарядки проводят разминочную пикировку. Каждой из них предстоит весьма не простой день, насыщенный интересными делами, волнующими встречами, яркими приключениями. Они родственницы, но не близкие, когда-то это родство было принято называть «кузины», но обе они считают такое определение вульгарным и неупотребимым в приличном обществе. Обе они «понаехавшие» в «нерезиновую», и эту «нерезиновую» покорившие, они вжились, ассимилировались, притерпелись, и теперь ни одна сволочь не сможет не то, чтобы попрекнуть, даже заметить хоть какое-то малейшее отличие от коренных, в третьем поколении, на каком-то этапе им обеим это было очень важно, от этого зависела их карьера, их судьба. Но прошлое всё равно иногда нет-нет, да и достанет, настигнет, когда не ждали.

— Эля, представляешь, я вчера встретила Юру, я хотела тебе ещё вчера сказать, но ты была такая романтичная, что к тебе не подойди. — Боже, Юру? Ковальчика? Ты его встретила на улице или в кафе? И как он теперь выглядит? — Эля, ну Эля, ну не волнуйся ты так, прекрасно он выглядит, даже побрился, я его сразу и не узнала. И не на улице, а он был в составе референтной группы. — Юра? Побрился? В составе референтной группы? Он теперь нефтяник? — Нет, он как был, так и остался треплом, но теперь он высокооплачиваемое трепло, у него туфли за двести баксов, я такие в бутике видела. — Да? И что он говорит? — Мне он ничего не говорит, не сказал, он меня даже не заметил. А так-то он да, говорит, рта не закрывает. И что удивительно, его же слушают! — Да его всегда слушали, когда трезвый. Когда пьяный — слушали ещё больше. Впрочем, что я тебе рассказываю, лучше ты давай, рассказывай. — Да нечего мне рассказывать. Навешали они шефу лапшу на помидоры, Юра и навешал, а теперь всё, мне предстоит дорога дальняя, казённый дом. — Да брось. Никуда я тебя не пущу. Ты и сама не поедешь. Ещё не хватало. — Поеду, дорогая. Как только, так сразу. Шеф уже вызывал и в бухгалтерию при мне позвонил. Сроки Юра и уточнит. А я на чемодане уже сижу. — Здрасьте, приехали. А вчера не могла сказать? — Могла. Но вчера ты бы меня не услышала. Ты была такая романтичная.

Пятеро их было, дружили с детского сада до самого Элиного отъезда, практически почти никогда не расставаясь, их так все и звали: «четыре неразлучных таракана и сверчок», сверчок, конечно, Элька и была. Бойкий Юрик, резвый Рустам, скептичный и чуть взрослый Иван, надёжный и заботливый Витёк.

В тот жаркий, душный, мрачный, смрадный августовский вечер, скорее уже в сумерках, они расслаблено сидели в беседке за старыми тополями и как всегда лениво трепались ни о чём, как вдруг налетел резкий порыв ветра и близко громыхнуло, потом ещё раз. Тьма внезапно сгустилась, в пыль ударили первые крупные, тяжелые капли. И тут возникла она. Голубоватый, неяркий светящийся шарик, размером с шарик для пинг-понга возник в углу и медленно поплыл по воздуху в метре от пола, потрескивая и как бы вращаясь. Компания замерла заворожено следя за приближающейся шаровой молнией, все сразу поняли, что это именно она, поняли, что ни двигаться, ни орать нельзя, лучше вообще не шевелиться. Молния так же плавно проплыла мимо сидящих, как бы выбирая и как бы приостанавливаясь в задумчивости напротив каждого, и так никого не выбрав, вылетела в ближний проём и исчезла за деревьями. В воздухе остался резкий запах озона и ещё чего-то незнакомого, неприятного, электрического. Осталось ощущение, близкое к панике, к ужасу, к оцепенению, которое отпускало не сразу, нехотя.Первым заговорил Юрка, заговорил рассудительно, каждое слово ему давалось с трудом:

— Всё равно нам никто не поверит. А если поверят — заохают, запричитают, поэтому нам лучше молчать. Никому-никому. И никогда. Клятва? — Никогда? Даже когда будем старенькими? Детишкам, внучаткам? — Рустам уже стал иронизировать, уже напряжение стало отпускать, но Юрка остался угрюмым и серьёзным: — Трепачом хочешь быть? Сочинителем? Внучаткам — сочиняй, когда они у тебя будут, да наври побольше, они сказки любят. Но сейчас, но всерьёз не надо никому рассказывать, давайте не будем, а? Пусть это будет наша маленькая тайна. — Юр, ты чего? Ты что-то такое, страшное почувствовал? Ну, кроме испуга? Я, правда, даже испугаться не успела, — Эля нервно дышала, и Витька тоже решил чуть разрядить обстановку: — Ребята, будем молчать! Как партизаны! Никому не выдадим нашу страшную тайну! Особенно врагам! — Элька прыснула: — А если враги пытать начнут? Не выдашь? Я сразу всё-всё выдам, я боюсь, когда меня пытают, я молнию так не боюсь, как врагов боюсь! Вить, у тебя есть враги?

Витька сделал круглые глаза и покрутил головой. Элька хихикнула: — Будут! Я постараюсь! Но ты терпи и молчи, и нашу тайну не выдавай, ладно? Дождь за пределами беседки уже хлынул, как из ведра, но они сидели молча, это был последний Элькин вечер в маленьком городке.

На следующий день она уехала в Москву, навсегда. Элиного отца, главного инженера комбината, назначили начальником главка в министерстве. В девятый класс Эля уже пошла в престижную московскую школу. Потом страна распалась, министерство отменили, отец с мамой уехали в Канаду, преподавать в университете, оставив Эле приличную приватизированную «министерскую» квартиру в сталинке, недалеко от метро Сокол. В суриковку она не поступила, завалила «творческий экзамен», закончила институт культуры и служит искусствоведом в Рериховском центре. Рисует. Для себя. Рисунки хранятся в толстых картонных папках и практически никогда не извлекаются на свет.

А вот сегодня она достала один.

— Ну ты, мать, даёшь, — Лика обнаружила Элеонору в мягком кресле, на журнальном столике перед ней стояла чашка кофе, бокал и открытая бутылка Vana Tallinn, — что празднуем? — Как дела? — Движутся дела, в нужную сторону движутся. А ты-то чего вдруг расслабиться решила? — Присоединяйся, догоняй. Поговорить надо.

— Ну, будем, — Лика через несколько минут устроилась рядом и глотнула пряную тягучую жидкость, — рассказывай. — Видела? — Эля протянула лист с рисунком тушью. — Ой, это наша беседка, — Лика узнала деревянный интерьер, — вот эта резьба, Филиппыч вырезал, схоронили Филиппыча, всем двором хоронили, ты уже в Москве жила. А вы тут такие юные и красивые, только какие-то ошарашенные. Когда это было? — А было это двадцать восьмого августа восемьдесят восьмого года прошлого века. Была гроза. Я тебе никогда не рассказывала. Мы тогда поклялись никогда никому ничего не рассказывать. Юрка настоял. К нам тогда залетела шаровая молния. — Ой, да ты что. А они, что на самом деле бывают? Я думала, что они как НЛО или йети — сказки для маленьких детей. Ну да, вы же маленькие такие были, наверно про чёрную руку друг другу рассказывали, вот вам и примерещилось. — Вот, именно поэтому Юрка и заставил никому и никогда, всё равно не поверят. Но я не настаиваю, можешь не верить. Только вот какая штука получается. Что-то с нами не так стало. — Она, что, бабахнула, и вы все стали в темноте видеть и всякие сущности тоже видите, ну духов, ауру, в будущее можете заглядывать? — Лика изрядно отхлебнула из бокала и подлила из быстро пустеющей бутылки. — Лика, ну ты начиталась где-то ерунды. Лучше не тараторь, послушай пожилую тётеньку. Я и так сбиваюсь, не знаю как что сказать. В общем, прав был Юрка, и он первый тогда что-то понял. Нет, она не бабахнула, как ты говоришь, она тихонько полетала возле нас и мирно улетела, и духов мы никаких не видим, в будущее не заглядываем. Но мы как-то чувствуем друг друга с того дня, мы как-то друг с другом связаны. Я вот как будто вижу иногда, что видят они, и даже могу нарисовать. Я и рисую иногда. — А кто они, я не помню, я только Юрку узнала, и то потому, что он к нам приезжал, а остальных — не знаю, я же совсем маленькая тогда была. — Я сама точно не знаю, кто они сейчас, и где, и чем занимаются, вот Иван — он военный, майор, наверно, в Чечне воевал. Я рисовала, как он в боевиков стрелял, как в него стреляли. Ранен он был, я чувствовала, я же иногда эти картинки вижу, когда они наверно важные или критичные. Рустам медресе закончил, я какие-то обряды иногда вижу, не понимаю только, но он, похоже, не слишком в своего Аллаха верит. Юрка — тот всё в какие-то аферы лезет. То бизнесмены, то депутаты. То девицы расхристанные. А вот Витьку почти не вижу. Главное, знаю, что он где-то рядом. — Так ты и девиц видишь? — Лика смутилась, покраснела. — Вижу иногда. Да ты не смущайся, я же знаю, что у вас с ним ничего не было. — Ну как же не было? Да, правда, не было, не получилось. Но я была готова. — Достань-ка вон ту, желтую папку. Вот, полюбуйся. — Это я? Ну ничего себе. Он же меня совсем раздел. Вау, как это у тебя получается? А правда, я неплохо выгляжу? Эротичненько так. Тебе надо порнографию рисовать — озолотишься! И это тоже я? Я такая была? А бельишко-то какое сексуальное. И чего это он вдруг? Вроде всё уже, всегда готов, и пфук. Сдулся. Засобирался вдруг сразу, заторопился и сбежал. Да это же ты, наверное, не знаю, как это у вас там получается. — Вот ещё, стала бы я твоему женскому счастью мешать. Я сама удивилась. Нет, я тут ни при чём. — Слушай, а он может ощущает, что ты подглядываешь? Ну, твоё присутствие, как бы третий лишний, что ли? И да, он же не вуайерист какой. А что ты сама ощущаешь, когда подглядываешь? А давай я поподглядываю за тобой, когда ты подглядываешь, — Лика внезапно возбудилась, к голосе послышались игривые нотки, — Эль, а может ты того, групповухи хочешь? А эти твои, они тоже так же, всё видят, высоко сидят, далеко глядят? Да ты колись, раз уж начала. Связанные одной цепью, блин, шарахнутые одной молнией. — Нет, Лика, они тоже меня ощущают, наверное, но не так как-то. Я иногда, когда мне плохо, чувствую их поддержку. Правда, точно определить, чью именно, не могу. И мне кажется, что вижу только я, и они не знают, что я вижу и когда. — А это только вы пятеро так? А других людей ты можешь? — Нет, других не могу. Но я и других как-то по-другому воспринимаю, ну не так, как до молнии, хотя я не помню. Я же тоже тогда ещё маленькая была. — А давай ещё про Юрку поговорим. Он зачем в этот раз приехал, и почему сюда не приходит? Он же к тебе тоже неровно дышал, я же помню, мне тогда так неловко было, думала, что отбила мужика у кузины, приживалка бесстыжая. -Лика, он ко многим неровно дышит, а со мной у него не обломится, он меня всегда боялся, из них четверых только с Витькой могло бы, но он пропал куда-то. И не появлялся с тех пор, я его во сне вижу, часто вижу. А Юрка... Юрка в этот раз похоже влип по крупному. Ты шефу намекни, что тут не всё чисто, финансовый аналитик ты, или где? — Да не поверит мне шеф, сказал ехай, значит ехай, кто я такая, чтобы шефу перечить? — А ты не ехай. Заболей. Вон достань ещё бутылочку, и завтра будешь совсем никакая. Дыхни на него перегарищем. — Ага, и прощай любимая работа, прощай тёплое местечко. Тебе легко говорить, ты вон как рисуешь, сядешь на Арбате, будешь портреты рисовать, или голых баб, ну как меня, а я что умею? Ладно, Лика, давай-ка баиньки, утро вечера мурденее, или мундернее... мудренее, во как надо.

Шлагбаум придомовой стоянки поднялся и пропустил синенький фольксваген. Элеонора вышла на освещенную площадку и стала убирать ключи в сумочку. Бомжеватого вида мужичонка гнусаво прохрипел:

— Дамочка, угостите мизерабля сигареткой. Мизерабль вам интересное поведает. — Господи! Витька, ты что ли? Ну, ты даёшь! — Да я, я, не пугайся. Никуда твоя Лика не поедет. Пусть чемодан разбирает. — А что, что случилось? — Ничего не случилось. И хорошо, что ничего не случилось. Да она сама тебе всё расскажет.

— Всё, Элечка. Я никуда не еду. Юру повязали. При мне и повязали. — Не удивляюсь, что есть за что. А что шеф? — Шеф рассвирепел. Сиди, говорит, теперь, Лика, и не высовывайся, пока всё не успокоится. А то не ровен час, и нас к этому пристегнут. — Правильно твой шеф сказал. Не высовывайся. А денег нам и так хватит.

Внизу скрипнула и хлопнула входная дверь. Гулко застучали шаги по лестничным пролётам. Мимо милой трёхцветной кошечки прошествовал мизерабль террибль. Пару минут спустя в подъезде снова воцарилась тишина.

Бозон Хиггса

— Пилоты, пилоты, пилоты, садитесь в свои самолёты, — спела Бенька, и пошла пилотажная группа «Грачи прилетели», на ходу застёгивая гермошлемы. Командир группы, майор Григорий Кожемякин, грохоча берцами по бетонке, уточнил маневр:

— Наш эшелон шестой, заходим со стороны солнца. Форсажный режим Б-три-восемь. Костя, у тебя самая сложная задача. На четыре-двенадцать делаешь левый иммельман, уходишь на разворот, потом правый иммельман. Валера, Игорь, после дриблинга зависаете в кобре Пугачева, потом на шесть-сорок два закручиваете Нестерова. Синхронно. С остальными понятно. Не забываем переключаться на А-шестнадцать, инверсионный след должен быть чётким, без разрывов. Увижу дырки — заставлю портянки нюхать.

— Командир, откуда портянки возьмёшь? — Лёнька решил разрядить обстановку. — У заправщиков позаимствую, самые кондовые. Главное, помните, Бенька должна ясно увидеть от своего патио «Пицца», во сколько. Выполняем и не уклоняемся.

Последние слова командир выдал, уже подключившись к бортовой связи. Грачи, с воем набирая высоту, один за другим скрылись в синеве.

— Ой, Вань, ты Грише позвонил? — Послушай, Зин, давай Гришу пока трогать не будем. Вот будет знак, тогда и позвоню.

Иван и Зинаида, доценты кафедры дифференциальной футурологии точно рассчитали, что именно сегодня состоится инициация нового нелинейного члена в Уравнении Вселенной. Потому что Бог — не фраер. Бозон Хиггса открыли? — открыли. Перельман всё-таки Уравнение решил? — решил. С Богом такие игры не проходят. Потому что Бог — он везде. Это только наивные старушки представляют Бога в виде доброго дедушки на небеси. Не на небеси он, он — в каждом из нас. Он видит нашими глазами, слышит нашими ушами, он вездесущ и всемогущ.

— Вань, а ты, правда, веришь во всемогущество Бога? И что он именно сегодня проведёт инициацию? — Зин, не поминай Бога всуе. Бог — Он везде. И всегда. Помнишь эту глупость схоластическую: если Бог всемогущ, сможет ли он создать такой камень, который сам поднять не сможет? — И что, ты думаешь, это было ОНО? — Это было ОНО!

Бог был всегда. И везде. А Вселенная началась с Большого Взрыва. Именно открытие Бозона Хиггса подтвердило эту теорию. Правда теория так ничего и не объяснила. Да и не может ни одна теория объяснить то, чего объяснению не поддаётся. А на самом деле всё очень просто. Кто-то или что-то усомнилось во всемогуществе. И тогда Бог создал.

Собственно камень получился такой огромный, что сразу бабахнуло. Хорошо так бабахнуло — галактики до сих пор разлетаются. А Бог так и не успел попробовать, сможет он поднять или не сможет? Или успел всё-таки?

Нелинейный член в Уравнение он добавил, чтобы неповадно. А то некоторые уже подумали, что они Бога за бороду ухватили. Не ухватили. Сегодня инициация.

— Зин, смотри, началось! — Ой, Вань, как интересно. Звони, звони скорее Грише, пусть пересчитывает уже своё Уравнение. Видишь, двадцать два-тридцать. Может он ещё успеет посчитать.

Анатолий Михайлович внутренне напрягся, слегка задрожал, и сделал последний пасс. Десятки камер нацелились в синеву. В синеве происходит невероятное. В небе возникли цифры. Не мгновенно возникли, их, каждую в отдельности как будто выводит неведомая рука. Кашперование удалось. Всё получилось именно так, как он и объявил, и время — время начала информационной программы, в которой миру будет объявлено, что есть, есть ещё ягоды в ягодицах. Восторженно закричали ведущие телеканалов, и только Анатолий Михайлович не ощутил чувства глубокого удовлетворения. Он вдруг почувствовал себя опустошенным и самым несчастным в этом мире. Он вдруг как-то сразу понял, что кашперование тут ни при чём. Это Бенька*.

И как тут не злиться, и как тут не спиться, и как тут не самоубиться?

Киты

.. в соавторстве с Аллан Рик ..

Кто это такой умный сказал давеча: «Киты не летают!» Летают, ещё как летают! И вовсе даже не низенько, а наоборот даже, высоко-высоко, отсюда не видать. А откуда видать? А оттуда и видать. Летим мы эдак давеча с Манькой на своём плазмопипютре, никому не мешаем, окрестности обозреваем, фоткаем, конечно. Но это Манька. Она всякую фигню пофоткать любит, а потом всем нашим пезатеродам показать и при этом жвалой пощёлкать и халицетой так выразительно сделать. — Манька, Манька, смотри — Кит! — Минька, д.а ты чо? Киты же не летают! — и халицетой так выразительно! — Манька, лучше клювом не щёлкай, фоткай! Кита!!! — Минька, у меня же не клюв, у меня жвалы, щас как щёлкну — половины своих псевдоподий недосчитаешься! — Манька, не пори ерунду, щёлкай! Кит! Летает!!! Да вижу, вижу, щёлкаю!!! — и все свои восемь глаз на антеннках на Кита, хоть бы один на меня. И все фасетки растопырила, все шийсят восемь тыщ триста шийсят восемь. Эх, ну дождётся же. Люблю я её. Особенно когда мы вместе икру метаем. Но она дождётся. Скажет вот: «Давай икру пометаем», а ей: «Иди к своему Киту!». — Минька, а как ты думаешь: Кит икру мечет? — ну вот, началось. — Нет, Мань, они эта... живородящие и ещё млекопитающие, сказывают. — а как летают киты, я так и не понял. Ни грамтоплана, ни скафандра завалящего. Ну, дышать им, может, и не надо, они долго не дышать могут, и шкура у них толстая — не у всех, но у этого точно толстая. А может, как раз этот и икру мечет?

*** Лечу я значит себе, никого не трогаю. Но у меня же всё-таки третий глаз приоткрыт, чую — щёлкают! Меня! Кита!!! Щёлкают!!! Да кто им такое право дал?

Ну, я им покажу, я им устрою произвол судьбы...

*** — Минька, а что это он на нас так смотрит? — Не знаю, Мань, боюсь думать. Может того, икру метать собирается? А мы его смущаем? Маньку это восхитило ещё больше. — Ты мне сказал его щёлкать — тебе и разбираться, — а сама от кита глаз не отводит, так и прилипла к стеклу. Встретились в космосе два одиночества, называется. В смысле... Как это «одиночества»?! Манька ж того, я ж рядом — может, и не всегда, но сейчас-то! Хвост у кита оказался большой. И, как я и предполагал, шкура у него была толстая. Киту хоть бы хны, а нас забросило в соседнюю галактику за тыщщу парсеков. И ещё поплющило по пути, поколбасило знатно, да так, что Манька чуть жвалами стенку кабины не поцарапала, а у меня половина псевдоподий благополучно оторвалась. Летали такие коротенькие, дрыгались. А Манька знай себе ловит их и пожёвывает. — А знаешь... Кажется, я ему понравилась, — и халицетой так выразительно. Девчонка — что с неё взять. Но... Кто понравился? Кому? Тому бронированному млекопитающему, у которого даже не хитин, а какая-то корка лайбовая? Да как он смеет?!..

Добран

.. в соавторстве с Подусовым Александром ..

Валька обхватил голову руками. Ну зачем он только взял эту коробку домой? Валялась бы себе у крыльца! Он ещё раз посмотрел на огромный экран, заполненный знаками тире… Коробку Валька подобрал у своего крыльца три дня назад. Возвратился в сумерках, допоздна проговорив со своим соседом под самодельную вишневую наливочку. Сам Валька приехал в деревню на лето, привести в порядок дом, оставшийся от деда. Вечером коробку не открывал, и заглянул в нее только на утро. Ноутбук. Ошиблись, сообразил Валька, но находку решил опробовать. Впрочем, попытка окончилась неудачей. Машинка умела делать только две вещи: запускать блокнот, и выключаться. Хотя деревенька насчитывала всего семь домов, люди здесь жили интересные, и день вновь пролетел незаметно. Вечером Валька снова включил ноутбук. Блокнот, значит. Валька давно хотел попробовать себя в литературе. Пальцы на несколько секунд зависли над клавишами… «Волк мчался по лесу, наслаждаясь свободой», — начал он. Пальцы сами забегали по кнопкам, пересказывая вчерашнюю историю, рассказанную дедом Матвеем. …Видимо он уснул за работой, так как на утро проснулся в обнимку с ноутбуком, головой на клавиатуре. А вчерашнее повествование оканчивалось длинной строчкой из тире. В то утро пропал дед Матвей. Искали допоздна, но так и не нашли. И ещё… Какое-то странное ощущение не покидало Вальку с самого утра. Словно вдруг вся одежда стала ему немного велика. Вечером ему не спалось, и Валька снова открыл ноутбук. Перечитав текст, продолжил рассказ. Свет от полной луны входил через открытое окно и ложился серебристым саваном на стол… Проснулся Валька в холодном поту. Он был дома, но перед глазами ещё проносились деревья, трава… Нос улавливал невероятную гамму ароматов… и запах жертвы. Единственный запах, который перекрывал все остальные и не давал покоя. И он мчался на этот запах. А когда над горизонтом разлился рассвет, он настиг жертву. Вальку чуть не вырвало, вкус живого мяса и горячей крови ещё стоял у него во рту. Постепенно он приходил в себя, осознавая смысл произошедшего. И вот теперь он сидел на краю ноутбука, сам размером со свой вчерашний кулак, и не знал, что делать дальше. Снова зло посмотрел на монитор, ненавидя каждую черточку. Словно с каждым дефисом-минусом растворялась, вытекала из него плоть. И только богу ли, черту ли было известно, во что она превращалась по ночам. Вдруг Вальку пронзила мысль: «Неужели я и деда Матвея?..» И ещё: «Кто же тогда – сегодня?!» Во рту словно медведь ночевал, голова тяжелая, мысли путаные, абсурдность происходящего привела Вальку в исступление. Он встал, размял затекшие мышцы, осмотрелся. «Какой дурацкий сон», — подумал Валька и сильно, с вывертом ущипнул себя за бедро. Боль пронзила ногу, но ничего не изменилось. Ноутбук под ногами слегка вибрируя гудел вентилятором, Валька топнул по клавише «.», клавиша отреагировала кликом, на мониторе размером с хороший экран кинотеатра возникла точка. Топнул ещё раз и ещё, ноутбук исправно реагировал, передвигая по экрану мерцающий курсор. Оглядевшись, Валька тупо уставился на чашку, стоящую в стороне от ноутбука. Пить хотелось неимоверно, Валька подошел к краю чашки и заглянул внутрь. Чашка была на треть заполнена мутной жижей. «Отвар дедовский», вспомнил Валька, дед Матвей был известный травник, вся деревня ходила к нему со своими болячками, и для каждого находилось у деда подходящее снадобье. Тупо уставившись внутрь емкости, Валька решил, что неплохо бы и искупаться, но передумал, обошел чашку по кругу, попробовал сдвинуть посудину с места. Чашка неожиданно легко подалась, заскользила по поверхности стола. Тогда Валька придвинул её к краю ноутбука, запрыгнул на него и попытался, перегнувшись через край, дотянуться до поверхности губами. Не получилось. Пришлось стянуть с себя джинсы, кроссовки, и перелезть через край чашки. Холодный отвар взбодрил. Валька пил его, встав на колени внутри чашки, потом смочил голову и мокрыми руками обтёр плечи и грудь, умыл лицо. Выпазить по скользким стенкам было сложнее, но Валька подтянувшись, перевесился через край и зашлёпал по столу, оставляя за собой мокрые следы. Покатавшись по краю толстенной бумажной салфетки, под которой обнаружился уже зачерсвевевший бутерброд, Валька отколупнут крошку размером с голову, намочил её в оставленной лужице и горстями стал запихивать в рот глинистую липкую массу. «А жизнь то налаживается» — сыто подумал Валька, сидя на краю гудящего ноутбука. Но судьба мальчика-с-пальчика ему совсем не улыбалась, он не стал морочить себе голову тем, чтобы спуститься со стола, спасение он видел только в этом дурацком аппарате, причинно-следственные цепочки начали выстраиваться у него в голове. «Значит так», — подумал Валька, — « уснув на минусе я уменьшился, значит надо уснуть на плюсе». Легко сказать, трудно сделать, плюс нажимается с шифтом, а спать враскорячку наверное не удастся, и перед этим, наверное, надо набрать на ноутбуке какую-нибудь магическую фразу, ведь всё же не просто так произошло. Монитор ноутбука светил мерцающим светом, высвечивая текст, за окном уже начало сереть. Валька внимательно перечитал написанное перед сном, но ничего такого, что походило бы на заклинание не обнаружил. Тогда Валька, не мудрствуя лукаво, прыгнул сначала на «энтер», а потом зайчиком заскакал по клавишам, набирая ту же самую фразу, после которой тянулась длинная череда дефисов. Фраза оказалась достаточно длинной и Валька, утомившись, ещё раз сбегал к лужице на столе, а потом устроился возле кнопок на слегка гудящей поверхности и через пару минут ровно засопел… — Ты кто? — удивился Валька, увидев перед носом рыжую белочку. — Я Валька, Валентинка, а ты, зайчик, кто? — сказала белочка и весело скакнула к ближайшей веточке. — Я тоже Валька, но это же чушь какая-то. — И ничего не чушь, это просто сказка. Пошли, я тебе покажу, где добран растёт. — Какой ещё, нафиг, добран? — А вот такой, мне дед Матвей показывал. Валька, вздрогнув от мысли о деде Матвее, встрепенулся, и вскочил на ноги. Он опять оказался на краю ноутбука, но рядом с ним сидела рыжая, легко одетая девица, сжимающая руками охапку какой-то невероятно душистой травы. — Ты кто? – снова удивился Валька. — Я же тебе уже сказала, я Валька, Валентинка, соседка ваша. — А что ты тут делаешь? — К тебе пришла, за помощью. Дед сказал, что ты в ноутбуках сечёшь, а то у меня на нём ничего кроме блокнота не открывается. Дед вот куда-то только запропастился. И ещё, я же не могу одна на плюс и на шифт одновременно, вот и скачу как белочка уже третьи сутки. Хорошо, дед догадался машинку тебе притащить, а то бы я так и прыгала. И мне надоело уже дюймовочкой быть, а тебе как, мальчиком-с-пальчиком быть понравилось? — Нет, а что делать-то надо? — Жуй скорее добран, и укладывайся на шифт, а я на плюс лягу. Проснулся Валька от страшного грохота и свалившейся на него непонятной тяжести. Он вскочил ошарашено на ноги и обнаружил валяющийся ноутбук, сломанный стол и полуодетую рыжую девицу. — Ты кто? — Ну, ты – дятел! Сказала ему Валентинка. В сенях стукнуло, и в дверь просунулась взлохмаченная голова деда Матвея. — Нет, я понимаю, дело молодое, а мебель-то зачем сломали? И стали они жить-поживать и добрана жевать.

... и лайя

.. в соавторстве с Моргенштерн Иоганн Павлович ..

Сигизмунд не находил себе места. Времени тоже уже не было. В голове вертелось: «Журнал Огонёк. Сигареты Друг. С собакой на красной пачке...» Что такое собака Сигизмунд не знал, но догадывался приблизительно. И ещё эти красные шарики. «В два часа пополудни, в два часа пополудни...» Думать головой у Сигизмунда получалось плохо. Да и кому в голову придёт назвать головой то место Сигизмунда, где открывалось входное отверстие. С зубами. Где выходное отверстие у Сигизмунда зубов не было. Мозгов не было вообще нигде. Так что, где вертелись сигареты Друг с собакой на красной пачке Сигизмунд не знал. Он знал только, что в два часа пополудни. Сики-Тики вообще не вертел головой. Хотя у него-то голова имелась в наличии. Но пустая. Сквозь зияющие глазницы пробивался странный голубоватый свет. Даже в два часа пополудни. Вообще это было странное место, где и в два часа пополудни было уныло, серо, пустынно, где не было ни одного журнала Огонёк и негде было взять сигареты Друг с собакой на красной пачке, где одни только Сигизмунды и водились. Курить не хотелось совершенно. Даже сигареты Друг. Впрочем, курить Сики-Тики не любил и вообще не умел. У него при этом странный голубоватый свет подёргивался дымкой, вернее даже поволокой. Ему так все и говорили: «У тебя сегодня взгляд с поволокой». Все Сигизмунды так говорили, когда находили себе это место. Но это бывало очень редко. Потому что это место без журнала Огонёк не просто найти. Даже Сигизмунду непросто, не говоря уж об остальных. Кто такие остальные Сики-Тики не знал. Всё очень просто, чтобы что-то знать, нужны мозги, а их у Сики-Тики не было. Вообще не было. Как он вообще знал, что он Сики-Тики, он тоже не знал, но как-то же знал. Да, знал. Кроме тех случаев, когда взгляд был с поволокой, потому что этот взгляд-то, который с поволокой, непременно наводил поволоку. Тогда думать было не просто нечем, но и некуда. Обычно-то если Сигизмунд знал или думал что-то, то он непременно делал это в это место. В то самое это место, которое трудно найти, а особенно без журнала Огонёк.Все Сики-Тики это знали, хотя им и нечем было это знать. И некуда, потому что это место — это уже вот. Но Сигизмунд знал, хоть и не знал чем, что сейчас у него взгляд как взгляд, без поволоки. И вообще в два часа пополудни взгляд с поволокой могут сделать только сигареты друг. Потому что с собакой на красной пачке. Хоть и не ясно, чем и куда. И вот ещё журнал Огонёк. Чем же это он? Хотя бы понятно, что он-то тоже в это место. Но чем же? А если самим Сигизмундом? Сигизмунду вдруг сразу чуть непохорошело. И дело даже не в собаке на красной пачке и не в этом месте. Даже не в журнале Огонёк. Это значит то, что это всё из-за двух часов пополудни! Сигизмунд медленно направился вперёд, в это место. Он не знал, чем, но знал — ему-то туда надо, в это-то место-то! Вперёд. Нет. Стоп. Остановиться. Всё. Нет, не всё. во входное отверстие влилась тёплая масса, Сики-Тики довольно заурчал. Сигареты Друг! С собакой на красной пачке! Журнал Огонёк... Вышло какое-то неразборчивое шуршание... Ровно в два часа пополудни! Девятого ноября! ДК Первомайский! Заказ билетов по телефону... Уважаемые пассажиры метрополитена, просим вас соблюдать осторожность... Сики-Тики летел вперёд, в это место. Вперёд уходила бездна туннеля, едва подсвечиваемая дежурным освещением и странным голубоватым светом, вырывавшимся из его глазниц. Третий контактный рельс приятно холодил живот. Журнал Огонёк...! По бокам струились жадные змеи кабелей. С собакой на красной пачке...! Ну вот и много света. И взгляд с поволокой. Свет — это плохо. Сигизмунд сунул голову в следующий туннель, а сам раззявил входные отверстия и ждал пока набьётся масса. А затем дальше, вперёд, в это место. Ой, не легка жизнь Сики-Тики. Все Сики-Тики это понимают, хоть и некуда, хоть и нечем.

Волчок

.. в соавторстве с Дёминым Михаилом ..

«Придёт серенький волчок и ухватит за бочок», — придёт, придёт. И ещё как ухватит. Ухватом. Волчок — он такой ухватистый, ему только дай кого ухватить, а хлебом не корми. Не едят волки хлеба, и шишки не едят, они же не дятлы. Эх, волчья жизнь, волка ноги кормят. И зубы, конечно, всех зубы кормят, у кого они есть. У дятла вот нет зубов, поэтому он шишки долбит. Задолбал всех уже, поспать не даёт. Вот волчок и ухватил шишку, чтобы дятел не задолбывал больше. Волчок-то вот он, а дятла нет. Улетел дятел, задолбался и улетел, можно и поспать спокойно. С шишкой. Шишка же не волчья еда, видит око, да зуб неймёт, а ухватить шишку пришлось, а то дятел задолбал и улетел, но ведь и прилететь может, снова всех задолбает. Эх, волчья жизнь, на луну повоешь и спишь с шишкой. Это не страшно, это полезно, с шишкой всем полезно. Дятла бы ухватить за бочок, но дятел какой-то неухватистый. Дятлы, они тоже не волчья еда, за волчьей едой надо долго бегать, а за дятлом же не побегаешь. Задолбает. Спит себе волчок и сон видит. Про красную шапочку. Это он с молоком матери волчицы впитал, что если как где красная шапочка, или если кто на краю, сразу хвать за бочок. А потом уже можно и в кусты. К роялю. Или к другу Маугли. Или на лодочке покататься с козлом и капустой. Какая только фигня волчку не приснится, пока он с шишкой спит. А в это самое время на другом краю леса происходит страшное. Страшные злые люди решили развесить страшные красные флажки. Совсем не первомайские флажки, а гораздо страшнее. А волчок спит и ухом не ведёт. Он же с шишкой спит. Пока волчок спал, вернувшийся дятел зорко глядел из укрытия. И думал: «Спит Волчок. Шишку ухватил и спит. Ухватистый. Простой, но ухватистый. Знать не знает — спит. Ухом не ведет, а шишку ухватил. А в шишке вся сила и есть...» — Да что ж я! — вскричал, осознавая страшную правду дятел. — Уже думать стал, как эта волчара! Все задолбался я — пора эмигрировать. И дятел полетел в сторону теплых стран, навсегда и безвозвратно. — Моя шишка. Никогда тебя не брошу. — ворчал сквозь сон волчок. Злые люди, увидев улыбающегося волчка с шишкой, перекрестились. И пошли продвигать демократию в лес дальше. На цыпочках обходя волчка.

Не люблю этот день

.. в соавторстве с bbg Борис ..

С ночи расцветают хризалиды, бросают на ветер облака пыльцы, и тот носит их часами, закрывая Город душной пеленой. В полдень приходят чёрные тучи и проливаются дождём. Всегда в полдень, когда солнце палит особенно невыносимо. Я не люблю солнце, оно обжигает спину, поэтому я прячусь в тени. Обычно — в городских термах. Я не люблю солнечных лучей, но горячая, насыщенная подземными испарениями вода мне нравится. Вода всегда лучше солнца. Но только не дождь, собравший пыльцу хризалид! Над термами простёрта крыша, и ни одна капля отвратительной бурды, в которую превращается дождь, собравший пыльцу хризалид, которые расцвели с ночи, не попадает внутрь. И я могу быть спокоен — до вечера. Не люблю этот день. Почему — не знаю. С ним у меня связаны какие-то ужасные воспоминания, постыдные настолько, что рассудок загоняет их вглубь, не даёт всплыть на поверхность, запрещает осознать. Они давние. Я стар, они не слишком моложе. Я знаю это, и этого смутного знания мне достаточно, чтобы не любить день, когда дождь, пролившийся в полдень из чёрных туч, собирает пыльцу раскрывшихся с ночи хризалид. Ещё я помню, что спокоен до вечера. И я очень, очень не люблю людей. Почему — тоже не знаю! Помню только, что они всегда приходят в термы под вечер. Зачем? Зачем?!

Хрисанф вошёл во внутренний зал и привычно юркнул за мраморную перегородку. Вовремя: на пятачок у дверей, где он был только что, обрушился вал горячей, пахнущей серой воды. — Нервничаешь, старина... — пробормотал Хрисанф. — Поверь, мне жаль, но таков обычай! Из бассейна раздавались глухие удары, во все стороны летели брызги. — Даже не думай, — сказал Хрисанф. Сказал и удивился собственной глупости. Червь — безмозгл и не может думать. — Да. Жуткая штука пыльца хризалид, действует даже на меня. Впрочем, где тебе понять?.. Принесённую бадейку с болтушкой из пыльцы Хрисанф опрокинул в корыто, в котором в дамский день модницы разводили духи. Дурь несусветная в серной бане, но что с них возьмёшь! Хрисанф нажал рычаг, и разведённая пыльца потекла в бассейн. Удары стихли. Пора. Хрисанф открыл саквояж с воздушными шарами, достал из кармана фляжку. Тоже пыльца, но на коньяке, всё не так противно... Скрутил крышечку и сделал долгий глоток. Перегонный куб, разлагающий поднимающийся по трещинам из земли сероводород на серу и водород был исправен. Сера стекала в бассейн в углу, а водород был нужен для шариков. Он очень летучий, этот водород, поэтому за столетие его скапливалось всего ничего, только на то, чтобы наполнить шарики из саквояжа. Хрисанф не считал, он знал, что их именно столько, сколько надо, не больше и не меньше. Оставалось самое трудное. Гвозди и молоток. Специальные ритуальные гвозди их электрона — сплава серебра и золота, должны входить точно в основание пластин в местах, отмеченных на плане. План червя на древнем шелковом свитке хранился в Храме, и Хрисанф часами простаивал возле каждого фрагмента, разглядывая узор, запоминая расположение точек и последовательность. Ошибиться было нельзя. — Ты знаешь, ты бессмертен. Но конечен. А Хрисулина ждёт. Ждёт в Башне Из Слоновой Кости, вершина которой теряется в тучах, гордо вздымается над тучами. Мне очень жаль, но таков обычай. Многотонное тело червя стало подниматься в бассейне. Хрисанф еле успел соскочить на бортик. Струи остро пахнущей серой, мутной жижи стекали обратно в бассейн, а червь всё поднимался и поднимался. Вот он уже парит над исходящей паром поверхностью. Конечно, полтора десятка детских шариков никак не смогли бы поднять эту тушу, но Хрисанф знал, что всё должно получиться. Всё получилось.

И тогда Хрисанф побежал. Он бежал по безлюдным улицам Старого города, среди старинных зданий, превратившихся в руины, он бежал по нарядным, праздничным улицам Нового города, и нигде не встречал людей. Улицы обезлюдели, не было ни зевак, ни повозок, ни вечно спешащих куда-то прохожих, не было даже теней в освещенных окнах жилищ. Хрисанф не оглядывался. Он знал, что червь следует за ним, как привязанный. И это было частью ритуала. Хрисанф вбежал в огромный тёмный портал Главного Дворца, над которым возвышалась Башня Из Слоновой Кости, и на секунду остановился, перевёл дыхание. Было темно и тихо. Но Хрисанф знал, что темнота обманчива. Что все жители Города находятся здесь. Что все замерли, все видят странный, голубоватый свет, струящийся из глаз Хрисанфа. И тогда он чинно, неторопливо, гордой походкой прошел в центр Главной Арены и воздел вверх руки.

И сразу вспыхнули сотни, тысячи ламп, направленных в центр Главной Арены, сразу зазвучала небесная музыка, Музыка Сфер. И к нему, в центр Арены откуда-то сверху спустилась Хрисулина в ярких, прозрачных одеждах и они взошли на помост и заняли свои, теперь уже принадлежащие им по Праву места.

А Червь? А Червь, занявший чуть ли не всю площадь Главной арены, вдруг изловчился, ухватил себя за хвост, и начал выворачиваться наизнанку. С грохотом посыпались на песок роговые пластины, а Червь всё выворачивался и выворачивался и выворачивался, он становился таким, каким был изнутри — нежным, розовым, беззащитным... он становился Обновлённым.

И все вместе с ним становились Обновлёнными, становились нежными, розовыми и беззащитными.

День Обновления пришел!

Ваджра

.. в соавторстве с Шишковой Юлией ..

— Пётр Савельевич! — Светлана, бортпроводница, сияя румянцем, склонилась к уху командира корабля и зашептала ароматным шепотком: — Фёдор на Земле забыл свою ваджру. Крон в ярости и требует вернуться за ней. Может, вы поговорите с ним? — Это собьет график полёта, — командир раздул ноздри и бросил взгляд в сторону пассажирского салона. — Предложите ему воспользоваться вашей, а по прилёту я оплачу ее стоимость из своего кармана. Бортпроводница, нервно одернув форменный пиджачок, с учтивой улыбкой направилась ко входу, но обернулась и в её глазах мелькнул страх. — Где этот командир! — заполнил пространство рубки запредельный для человеческого уха бас, и краснощекий гигант, гневно сопя, втиснулся в низкое помещение. — Разворачивай немедленно громыхалку! Какого дьявола мы еще не возвращаемся? Руки гиганта потянулись к шее командира. Бортпроводница тут же повисла на руке Крона и залепетала: — У нас есть запасная прекрасная ваджра! — ослепительная улыбка Светланы отразилась в налитых кровью глазах Крона. — Я сию минуту её предоставлю вашему ребенку! На ней есть логотип нашей фирмы! — Ребенку лучше не видеть планету после охоты. Это не безопасно. Крон, как котёнка, стряхнул девушку с руки и мясистой ладонью смял воротник форменной рубашки командира. — Эта ваджра моего деда. Есть еще вопросы? Пётр Савельевич попятился и повис на руке Крона. — Альберт, мы возвращаемся, — сдавленно прохрипел командир. — Предупреди Центр. Скажи, на борту ЧП. Маршрутный туристический корабль пошёл на разворот.

Заплаканный худенький мальчик прижал нос к холодному стеклу обзорного окна. В руках у него была программка экскурсии. Огромная туша Крона нависла над рядом сидений и победно-утешительно зарокотала: — Ничего, детка, ничего. Они у нас ещё попляшут. — Ага, а куздра курдячит бокрёнка. И бокра будланула. Глокая она. — А ваджра на что? Дедко Игнатко возьмёт, бывало, ваджру, да как затянет: «Варкалось. Хливкие шорьки. Пырялись по наве. И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове...» Фёдор ещё два раза хлюпнул носом и затих, заулыбался мечтательно: — А ваджра, а ваджра...

На этом можно было бы и закончить эту немудрёную историю и поставить точку, но мы не успокоимся, пока не расставим обе точки над Ё. Светлана всё-таки женила на себе Альберта и сейчас уже не летает бортпроводницей, а нянчит пару милых малюток Альбертовичей, одного она назвала Фёдором, а другого Кроном, тайно надеясь, что они когда-нибудь перерастут Крона, да и Фёдора тоже перерастут. Пётр Савельич так и водит громыхалку, туда водит, и обратно тоже водит, но перед посадкой на всякий случай велит другой уже Светочке проверить, все ли ваджры в наличии, и только потом даёт команду пристегнуть ремни. Фёдор с Кроном, один другого краше, занимаются тем, чем раньше один только Крон и занимался, но иногда сядут рядышком и затихнут, заулыбаются мечтательно: — А ваджра, а ваджра...

Есть еще вопросы?

Совершите вы массу открытий иногда не желая того

Кто-то хитрый и большой однажды сказал... сказал... не, я не помню, что он сказал, поэтому скажу сам.

Самое интересное в творческом процессе — это сам творческий процесс, и все, кто этого не понимает, не понимают вообще ничего в творческом процессе. Это я так, для красного словца сказал «все», как обобщил, потому что я не люблю обобщений и считаю их профанацией, хотя знаю метод математической индукции.

Это такой интересный метод, если кто не знал, да забыл. Вот я, например, выдвину гипотезу, что все числа меньше ста, ну в смысле вообще все, и, воспользовавшись методом математической индукции, сейчас это вам докажу: Возьмем число один, это в методе математической индукции так принято сперва брать число один, и проверим: один меньше ста? Меньше, а что я вам говорил! Возьмём другое какое-нибудь число, ну например сорок семь. И оно меньше? Вот, а вы ещё сомневались. И сорок семь прибавить один — получится сорок восемь, если кто не сумел сосчитать, и оно тоже меньше.

Тогда возьмём наугад ещё какое-нибудь число, да хоть семьдесят девять возьмём, кто нам мешает взять семьдесят девять? Никто не мешает, вот его и возьмём и проверим: меньше? Меньше!!! Ну как, убедились? И не спорьте со мной, потому что вы спорите просто так, по глупости, а я пользуясь методом математической индукции, и фофик, что вы про него не знали да забыли, а я просто придуриваюсь, всё равно моя гипотеза верна и все, вообще все-все числа меньше ста, а некоторые и ещё меньше, вам же не хочется выглядеть идиотиком неграмотным и оспаривать метод математической индукции, потому что им эвон кто ещё пользовался, сам Энштейн пользовался, и этот... Хевисайд тоже, говорят, пользовался.

Но мы оставим в покое Хевисайда и метод математической индукции, я всего-то и хотел сказать, что не люблю обобщений, а кто их любит? Только недалёкие люди и любят, ну я это вам уже вроде доказал методом математической индукции, если кто ещё не понял.

Вернёмся к творческому процессу, если кто не забыл, а то я уже забывать начал. Главное в творческом процессе, как мы с вами уже выяснили, это сам творческий процесс! И это ещё кто-то хитрый и большой сказал вроде, но я уже не помню, а вы помните? Или у вас тоже склероз развивается, почти как у меня? Ну тогда погуглите, если что, я же гуглю, когда нипопадя. А что в творческом процессе тогда второстепенное? Вот я вам сейчас скажу, а вы всё равно не поверите, и даже метод математической индукции вам не поможет, тем более вы уже начали подозревать, что что-то с этим методом не так, хоть им сам Хевисайд пользовался, потому что ну не могут все-все числа быть меньше ста, хоть тресни.

А вы не трескайте, вы слушайте, что я вам скажу, потому что если вы не будете слушать, то зачем я говорить-то буду?

Вот и слушайте. Второстепенное в творческом процессе — это кураж, его ещё некоторые называют азартом, они, азарт и кураж, похожи по сути, но не всегда, и азарт тоже важен, но кураж важнее. И если нет куража, то процесс этот вовсе не творческий, будь хоть сколько угодно азарта, если нет куража, то нет и творчества, хотя кураж к творчеству по отношению всё же второстепенен.

А сами-то вы как думаете?

Не успели ещё подумать? Я так и понял, поэтому я вам ещё что-нибудь про творческий процесс расскажу, пока вы думаете, про свой творческий процесс, если что, я на ваш творческий процесс не покушайюсь, может он у вас и не творческий вовсе, вы-то думаете, он творческий, а он и не творческий вовсе, хотя я не знаю, а когда я не знаю, то я не говорю, иначе глупость может получиться, при том обидная глупость, потому что она выходит вовсе как и не глупость, а значит ещё обиднее. Так что вы уж сами определитесь, а потом решайте, обижаться вам или наоборот, хотя наоборот по-любому лучше.

Поэтому я ещё раз повторю, для запоминания, а то тут у некоторых склероз вроде намечается, так вот, чтобы они не забывали, главное в творческом процесс — сам творческий процесс, второстепенное — кураж, можно и с азартом, а можно и без азарта, но с куражом, однако, а результат?

Ну и что результат? Он ещё будет когда-нибудь или не будет вовсе, так что, и не заниматься что ли творческим процессом, тем более если кураж?

Я вам этого не предлагаю.

Панама

— Панама, панама скатилась в лужу прямо, панама, панама, ой что нам скажет мама? — гнусаво пропел хулиган и мерзко захихикал.

Лучше бы он этого не делал. Всем лучше.

До омерзения правильная девочка внимательно посмотрела на хулигана и в переполненном автобусе наступила тишина. Даже двигатель заглох, хотя двигатель-то чего мог знать про панамку? Про мамку двигатель конечно знал. И кондуктор знал про мамку, и шофёр знал про мамку, и все пассажиры до одного знали, даже двигатель с карбюратором знали, только сказать не могли. Поэтому и замолчали.

До омерзения правильная девочка очень любила такие вот поездки с хулиганами в переполненном автобусе.

Хулиганы вот только любили не очень, скорее наоборот, очень не любили.

Поэтому все хулиганы старались ездить на недополненных чорных джипах. В которых не было до омерзения правильных девочек в панамках.