Босяшка

Глава 1

Вот и начался осенний день в венгерской степи - кусачий, хмурый, злой. Живей поворачивайся, ежели околеть не хочешь.

Босяшка так и делала, знай себе, гоняла свинью, да хворостину попробуй, удержи еще теперь-то. Совсем ненадолго отвлеклась бедняжка, и вот уж гудит паровоз. Выпустив прут, который под мышкой зажала, она бросилась со всех ног к путям. Камни насыпи ранили босые ступни, но не замечала девочка боли.

- Подь... В сторону! - только и смогла выкрикнуть она на бегу.

Чернуха знай себе, пощипывала травку, вылезшую между шпалами. Чахлая зелень выделялась на фоне рассохшихся брусков. Там и пшеница есть, просыпается из товарняков иной раз.

Паровоз прогудел еще раз. Чернуха завизжала и смолкла после глухого удара, пришедшегося ей в голову.

Босяшка отпрыгнула со шпал, на поезд и не обращала внимания. Животина, животина главное. А та уж покатилась по насыпи как мешок, как чучело. Босяшка взгляду с нее не сводила, будто от этого только и зависело, целехонькая останется свинья или нет.

Машинист дал еще один гудок, и состав покатил дальше. Колеса стучали на стыках рельсов, от вагонов пахнуло зерном и мазутом. Солнце скрылось за облаком, и тень накрыла жнивье, шум товарняка стих.

Как-то раз Босяшка чуть сама под вагон не угодила. Тогда еще люди налетели, возле станции - дяденьки, тетеньки и жандармы. Здесь-то нету никого, и рельсы вот блестят, как зубы базарного торгаша.

- Куда-а-а... - крик застрял в горле Босяшки. Туша лежала на спине, короткие лапы торчали вверх, а голова Чернухи уткнулась в траву. Шея вывернулась так неестественно, что позвонки выпирали из-под шкуры.

«Вставай гадюка долго мучить будешь меня шут тебя дери», - привычно ругалась Босяшка, скорее для успокоения собственного. Присела рядом с животным, дотронулась до копыта, провела забинтованной ладошкой по брюху и закусила губу.

Ладонь все еще болела от того, как припек ее жаром тятенька Иштван. За арбузы, ага. Вот уже и ком соленый в горле встал, затряслись поджилки, и будто наяву Босяшка голос услышала:

«Охххх накажу тебя сюда подь сучка сахару захотела медку»

После маменька, закусывая губу, подтащила ее к печке. Иштван выудил щипцами уголья из оранжевого жерла топки и приказал:

- Держи за руки.

- Что это ты удумал? - опасливо протянула тогда Рудашиха. Она уже жалела, что рассказала про арбуз мужу. Ей и самой часто доставалось от Иштвана, хворой крестьянской женщине.

- Пальцы ей разожми и держи. Проучу падаль, забудет, как воровать.

Сгребла Рудашиха пальчики, как лепестки цветка, а Иштван кинул жар. Босяшка заголосила, чувствуя, как нестерпимо болят обожженные до мякоти ладошки... Все ели арбузы с чужой бахчи, а досталось ей одной как обычно.

Сейчас уж ладони не так болели. Маменька и сметаной мазала и бинтами вот заматывала, чувствуя вину. Но все равно не зажили еще пока, и кулачок не сожмешь. Поэтому и погоняла Босяшка свинью, зажав хворостину под мышкой. И ведь не ударишь, как следует. Чернуха же совсем разошлась, свободу почуяла и вот, пожалуйста - на насыпь погнала. Всегда ее туда тянуло, а Босяшка-то отгоняла раньше, в меру своих детских сил. Теперь не доглядела, получается.

Да и страшно было после рассказа Акоша, как питомку свиньи сожрали. Начала она пинать свиней в загоне, а одна возьми и укуси. Девочка испугалась, потеряла равновесие и упала, а тут уж и сородичи подоспели. Свиньи даже и мужчину взрослого могут съесть, если почувствуют вкус человеческого мяса.

Чернуха шевельнулась и Босяшка вздрогнула. Спасена! Присела и погладила Чернуху по пузу, почесала - та любила такую ласку, и давала себя щупать, завалившись в грязь.

Но не встает сейчас и не дышит.

Тут уж и ругательства маменьки не помогли бы. Хотя орала Рудашиха иной раз так, что как говаривала служанка Жофика, мертвого из могилы подымет. Жофика никогда не торопилась выполнять указания маменьки, говаривала «ори-ори, покудова не лопнешь», а вот тятенька Ишван - дело другое. Но не потому, что боялась, что цепом рассадить голову может, вот как Босяшке, нет.

Служанке Иштван улыбался всегда, шутки шутил, а она щебетала и смехом заливалась точно колокольчик. Пару раз Босяшка их в поле видала, как шли, взявшись за руки. Ни дать, ни взять сладкая парочка. Рудашихе об этом, конечно, ни-ни. Не позволялось говорить, значитца. Рожику, сестричку Босяшки он тоже щекотал...

При мысли о Рожике похолодела Босяшка изнутри. Тятенька Иштван сказал, что убежала она. Ищут, найти не могут, жандармы вот даже приезжали, с его слов составили рапорт.

У Рожики волосы цвета спелых колосков пшеницы, сама вся беленькая, а Босяшка наоборот чернявая. Может, потому доставалось Рожике меньше трепки и больше тятенькиного внимания?

Жандармы-то приезжали, Рудашей опрашивали и детишек всех, Жофику тоже. Босяшке и слова не дали, хотя она бы и не смогла объяснить, что Рожика ей-ей не стала бы одна бежать. Они вместе хотели отправиться на поиски мамы, настоящей которая, а не эти Рудаши. Одна бы Рожика не пошла, не бросила бы сестренку.

Но Иштван на своем стоял и убедительно доказывал жандармам, что, дескать, убежала питомка, вот уж божье наказанье! Глаз да глаз с ними, корми, одевай, воспитывай, а они наутек норовят. Трудиться им в лень, даже самое малое сделать, а ведь работы в хуторе хоть отбавляй, если кусок хлеба получить хочешь.

Только тятенька Иштван бочку показывал же. Босяшка хорошо разглядела, что там. Но это уже после жандармов было, но рассказала бы она им, если бы опять пожаловали?.. Не поверили бы, а потом...

У нее и сейчас в горле пересохло. Потом бы Иштван чего доброго ее саму в печку посадил бы.

Собственно, он может это сделать, когда узнает про Чернуху. И не такое еще отчебучит. Босяшка даже и представить не могла, какая буча подымется. Впору самой прочь бежать.

Она отошла от мертвой свиньи. Бежать, бежать! Только куда? Кто поможет?

Благо сегодня в отъезде все. Поехали на свадьбу к родственникам, а ее на хозяйство оставили. Свинья и птицы есть хотят и в праздник, нет у них выходных.

Босяшка опустилась на траву и закинула палец в рот. Взор ее затуманили слезы.

Так она просидела долго. Вдоволь наплакалась, хлеб съела потихоньку, откусывая понемногу и смакуя. До ночи бы сидела, если бы на плечо не упала чужая рука.

Внутри все сжалось. Конечно, Иштван, он никуда не поехал. Или же Рудаши вернулись раньше, и теперь он увидел, что стало. Теперь ее ждет...

- Привет. Это как ее так? - прозвучал знакомый голос. От плеча до пяток пробежала дрожь. Босяшка обернулась и увидела мальчишку-свинопаса.

- Поезд, - ответила Босяшка. - Поездом сбило.

Солнце вышло, осветило ее чумазую мордашку. Свинопас присел рядом с Босяшкой, потыкал пальцем в бок Чернухи, тронул хвост-завитушку. Прожужжала муха и уселась на шею свиньи. Потерла лапки, будто замыслила эдакую хитрость и скрылась в ухе.

- Рудаш с тебя шкуру спустит, - пробормотал свинопас. Звали его Акош, он частенько видел Босяшку, разговаривал с ней. Даже хлебом делился, когда лишний кусок перепадал. И удивлялся, конечно, что даже в самый холод бедняжка пасла свинью босиком. Пока землю один-другой заморозок не тронет, не выдавали сироте башмаков. Живого места на теле нет, сплошные синяки да царапины. - Ей-богу, спустит.

Босяшка молчала. А чего тут скажешь? Бежать надо. Но никак она не могла встать и заставить себя идти. Раньше всегда бывало, пела, пускай холод и только краюха хлеба в руке на день, посоленная и иной раз, тронутая помоями от влажной маменькиной руки, но духом никогда не падала. Такая уж натура.

А теперь...

- Я бы дал тебе одну из своих, - сказал Акош. - Но меня дядя Пишта погонит. Да и нет у меня черных, как ваша. Не, Иштван заметит, соседи, и слухи пойдут. Узнают, хуже будет. Лучше уж сразу признайся... Но я бы убежал на твоем месте. Давно бы уже, не из-за свиньи убежал бы, - он вздохнул опять, потом поднял голову и кинул маленький камешек. Тот отскочил от пружинистого бока свиньи и скрылся в чахлом бурьяне.

- Хотя... Есть один способ. Я туда никогда не ходил, не видел, дед рассказывал. Он уже умер давно, - зачем-то добавил Акош, и, встав, заходил кругами вокруг Босяшки и Чернухи, приминая траву. Сам-то он обутый и Босяшка смотрела на его ноги, обхватив голые ступни, в которые намертво въелась корка грязи. - Только как же... - он облизнул губы и сказал. - Твои дома сейчас?

- Уехали. Свадьба у дяденьки родственника.

- Последи за свиньями, хорошо? Я быстро сбегаю и вернусь. Сможешь?

- Смогу, - протянула Босяшка, вставая. Она уже глазами искала свою хворостину, маленькая пастушка. С одной-то свиньей не управилась сегодня, но и целого стада не боится.

- Ай, нет! Нам же потом надо будет... - Акош махнул рукой. - Сейчас загоню, все равно сытые они уже, еле плюхают. Ты жди тут, поняла?

- Поняла, - закивала Босяшка. Искорка надежды зародилась в Босяшке. Может, придумал Акош что-то, может, пронесет?

***

- Нет, это моя маменька. Пусти! Маменька, подождите меня!

- Да не маменька это, стой! Нет там никого.

- К маменьке пусти! - она вцепилась зубами в выдубленную многими солнцами кисть Акоша.

- Это не твоя мама! - закричал свинопас и так сильно дернул девчонку за руку, что сам испугался - как бы из плеча не вывернуть. Крик не разнесся далеко, его будто проглотила тишина пушты. Свинопас кожей ощущал чужой цепкий взгляд. Он отпустил девчонку.

Скрылся за тучи шар, и доселе неярко светивший. Земля померкла, трава совсем уж выцвела. И до этого Босяшка заметила, что совсем тут нет цветочков, но теперь безжизненность почвы бросалась в глаза.

Успокоилась Босяшка. И правда, нет никого. Да и откуда тут маменьке взяться, в степи? Рудашиха говорила, мол «видела, барское отродье». А в здешние края господа нечасто захаживают, да и как тут в туфельках пройдешь. И зачем бы сюда она пожаловала, если и сама Босяшка знать не знала, что здесь очутится? Здесь вообще никого не встретишь. Показалось, стало быть. Может, голову напекло?..

Босяшка обернулась, глянула на колодец. Его уж и не видать толком, далеко от хутора ушли. Только сейчас заметила, как голова зудит, но по-особенному. Струпья на макушке чесались, вот после того, как тятенька рассадил цепом. Щелоком маменька промывала, лечила, стало быть. Это вот снаружи чесалось.

А сейчас зудело внутри Босяшкиной головы. Там рыскали настырные чужие пальцы, щупали, почесывали, ковыряли, в поисках лакомых кусочков. Так Чернуха рылом тыкалась между шпалами и камнями, похрюкивая.

Никакой маменьки. Туман как будто стелется над сизой, пепельной землей. И озноб пробрал Босяшку, показалось, что не выйдет уж она отсюда вовек, заблудились они. Так далеко она не отходила от дома никогда. Тем более в эту сторону.

Здесь пахло солью. Во рту Босяшки возник привкус хлеба, который она давно съела, и живот заурчал.

- Пойдем. Свинью-то надо… - Акош задумался, подбирая слово, - вернуть. Рудаш с тебя шкуру спустит, ей-богу.

Босяшка понурила взгляд. Они тащили Чернуху на тележке, которую приволок свинопас. Босяшка точно и не поняла, куда они идут, а он говорил «Увидишь».

«У-у, падла, паскуда, померла на мою голову», - подумала Босяшка. Потом вспомнила, как кляла ее всеми посылами, какие ей обычно Рудашиха вслед кидала «холера разрази» и другие ругательства, которые только могла придумать. Может, потому сегодня и отдало богу душу бедное животное?

Не хотелось Босяшке никуда идти. Вдруг выдумал Акош все? Сейчас ее саму прирежет тут, сбросит вон в колодец. Потом Чернухуразделает, да и принесет угощение своему дяде Пиште. А Рудашам что, с жандармами объяснятся, мол, ушла на поиски сестры и пропала.

Жандармы и разбираться не будут особо. Мало ли казенных питомок помирает? А Рудаши других возьмут из приюта и тоже бить будут.

- Спишь на ходу, что ли? - поторопил Акош. - Не успеем же, твои вернутся.

Он потащил деревянную тачку за веревку, босяшка подталкивала ее сзади. Колеса путались в траве, а свиная туша норовила соскользнуть, хоть и примотали бичевой. Тут же лежала лопата.

Босяшка опять вспомнила тятеньку Иштвана, как он поманил ее к бочке, приподнял тяжеленную деревянную крышку. Вспомнила Босяшка вопрос, повисший в душном хлеву, наполненном запахом навоза и бойни. Ей-богу, сразу поняла, неспроста ее кличат, а уж когда пятна черные увидела на полу, ногами почувствовала тоже. Грязь-то она иначе подошвами ощущается.

- Хошь знать, где Рожика делась?

- Сестричка? Очень хочу.

- Спряталась сестричка твоя, - хитро подмигнул Иштван. - П-подь сюда, покажу...

Сейчас Босяшка погнала прочь видения. Конечно, не могло быть такого, хотя и увидела волосы золотистые. Вот как маменьке неоткуда здесь взяться. Стало быть, показалось тогда Босяшке.

Она стала думать о том, что успел мало-помалу рассказать Акош. Многого Босяшка не понимала. Уловила только, что в древние времена остановилось здесь войско казар, которое выжгло деревню неподалеку и пировало, насилуя и убивая женщин. И чтоб их утихомирить, местные крестьяне попросили помощи у Эрдёга. Раз от бога Иштена толку нет, будем молиться Эрдёгу, так и сказали. Принесли ему жертву. Услышал он их черную молитву, слизнул кровь с коровы и капнул яд с языка на землю... Потому земля и стала соленой, потому и помертвела. А после... лучше и не знать, что было после.

- А зачем нам туда? - пискнула Босяшка.

- Та земля нам поможет, - коротко сказал Акош. - Дед мне говорил... А я никогда не проверял. Потому что нельзя туда. Но сейчас дело другое.

Босяшка сначала не поверила, потом пустилась в пляс. Раз говорит Акош, значит, правда. Как поможет не знала, но она много чего не понимала в этом мире. Во многое верила. Вот как на рождество ждала она Иисусика с елочкой - и он пришел. Рудаши сказали, что принесет, и она ждала. А уж откуда Иисусик деревце такое красивое взял и на кой ляд тащит ко всем подряд - делать ему нечего, что ли? - загадка, над которой Босяшка не задумывалась. Ей конфетку одну даже оставил, маменька передала, а самого Иисусика так и не видела Босяшка. Он на Рождество маленький и добрый еще, не такой как в церкви. Это там он весь израненный лежит и мучается.

Так почему бы и другим чудесам не существовать на свете?

Если выздоровеет Чернуха, то трепки никакой не будет. Правда, не понимала Босяшка, почему же на ту землю никто не ходит, раз она целебная. Маменьке бы сходить, хворая такая, ох и хворая.

- А это вылечит? - Босяшка показала Акошу ладони с запекшейся коркой под черными бинтами.

- Нет.

Сейчас, когда Босяшка глядела на серый холм, к которому они пришли, радость и надежда померкли. А вот те немногие крохи света, просачивающиеся сквозь свинцовое небо, наоборот, танцевали на кристалликах серо-бурой соли, будто оживившись. Босяшка присела, потрогала травинку. Кристаллики сидели крепко, как вросли.

- Вот здесь, - сказал Акош и взял лопатку. - Надо поторопиться. Вдруг твои раньше приедут.

Он принялся копать, аккуратно откидывая коричневатую почву, и сколько бы ни углублялся, земля сохраняла странный цвет. Попадались и камни побольше, настоящая порода, и Босяшка помогала их откидывать руками, но очень скоро у нее заболели глаза, следом и голова. Акош сказал, чтоб Босяшка не мешала, и она покорно устроилась на краешке тележки рядом с Чернухой.

С языка просилось много вопросов, но она почему-то боялась их задавать. Босяшке казалось, что ее может услышать тот, кто смотрит за ними. Он сперва маменькой прикинулся, а теперь пробрался в голову Босяшки и нашептывает всякое, совсем как тятенька Иштван.

Может, это призрак, который постоянно в темноте прячется? Чуть зазевается Босяшка, как тянет уж лапы и вот-вот схватит...

Подул ветер и зябко поежилась сиротка. Никогда она не должна грустить, уставать и жаловаться. Только паси и паси скотину. И в школу их сРожикой не отдали на этот год. Все дети Рудашей в школу ходят, а им пасти вечно и помогать по хозяйству. Если бы маменька была, настоящая которая, та бы отдала, наверное.

Когда яма была достаточной, они с Акошем перетащили туда свинью, отдуваясь и поругиваясь вполголоса. Потом закопали, пошли обратно к хуторам и вернулись задолго до темноты.

***

Подкоп Босяшка стала делать давно, а сейчас ее будто волоком туда тянуло. Тятенька Иштван запирал сарай на большущий висячий замок, а ключи всегда носил с собой.

И вот сейчас она исступленно копала палкой и ручонками. Бинты свалялись и соскользнули с рук, корка на пальцах и ладонях отслоилась, под ногти забился чернозем. Босяшка продолжала копать как собачонка, пока лаз не расширился настолько, чтоб пропустить ее внутрь.

Спички брать нельзя было, конечно, но Босяшка и Рожика уже давно отложили себе коробок и спрятали в укромное место. В походе на поиски маменьки огонь бы пригодился.

А теперь Босяшку тянуло проверить бочку. В ней должно быть свиное мясо, засоленное, но ведь она же видела тогда...

Босяшку замутило. Воздух тут тяжелый и липкий, темнота обволакивает сырым саваном и вот уже призрак появился и тянет к девчонке невидимые лапы.

Чирк! Спичка зажглась, воздвигая вокруг спасительный оранжевый ореол. Тьма отступила, уже не так страшно. Разве что тятенька застанет тут, надо живее двигаться.

Шагнула Босяшка вперед, споткнулась обо что-то и упустила спичку. Благо, коробок удержала и тут же, судорожно стала чиркать. Сера вспыхнула с шипением. Опять свет озарил дощатые стены амбара, опять отступил в тень призрак.

Босяшка подожгла фитиль масляной лампы, стоявшей на верстаке. Она даже и не думала о том, что сделал бы с ней Рудаш за такое. Зажечь лампу, да еще втихую, когда никого нет дома... Тогда действительно сдернули бы кожу заживо с Босяшки, а ее саму целиком припекли в печке.

Но сейчас в голове стучала вместе с кровью одна мысль: Рожика.

Спички Босяшка положила на верстак, потому что крышку с бочки не так легко снять. Лишь бы спички потом не забыть. Сквозь щели в двери и стенах пробивался тусклый свет, но его было недостаточно, чтоб рассмотреть что-либо.

Поднатужилась Босяшка и вот крышка снята. Прислонила она тяжелый деревянный кругляш к самой бочке стоймя. Тут же ноздри втянули мясной дух. Взявшись за край кадушки, она заглянула внутрь и увидела свиное рыло.

Взявшись за него пальцами, она потянула за уши. Потом погрузила руки в мясо, и соль захрустела. Босяшка вытащила голову, хитро прищуренную, усмехающуюся, содрогаясь то ли от холода, то ли от страха. Крупицы соли падали на пол, смешивались с опилками и грязью.

Вот копыта, вот и хвост. Только бочка заполнена до краев, а раньше в такую входило две свиньи, ну или полтора откормленных борова. Может, больше соли насыпал тятенька, чтоб сохранилось лучше?

Босяшка взяла лампу и чуть не уронила ее. Несколько капель масла упали в мясо, и тут Босяшка увидела белесые корешки, вроде тех, которые они летом выкорчевывали. Она потянула их на себя, недоумевая, откуда здесь корешкам взяться, и вытащила руку, отрубленную до локтя - сухую, синеватую, выбеленную солью. Босяшка тут же зажала рот и отшатнулась, выронив лампу. Та упала и погасла, но не разбилась. Босяшка закричала, заметалась по амбару, натыкаясь то на верстак, то на бочку, то на стену.

Бежать, бежать!

В конце концов, она забилась в угол и сидела там, подвывая от ужаса. Призрак хохотал и тянул к ней пальцы, царапал и щекотал, но не жрал Босяшку, как свиньи ту питомку, а дразнил и пугал. Наслаждался ее страхом.

Через какое-то время глаза Босяшки привыкли к темноте, и те крохи лунного света, проникающие сквозь щели, очертили верстак. Увидела девочка и лампу, валявшуюся на полу и поваленную крышку. Никаких призраков.

Встав, прижимаясь к стенке, она дрожа и пошатываясь, маленькими шажочками приблизилась к бочке. Сначала подняла лампу и поставила на верстак. Потом засунула свиную голову обратно, стараясь не глядеть вовнутрь.

(боссяяяяяяшка босяяяшка ну конец тебе паршивка ох накажу сучонка паскуда)

Тут она услышала голос тятеньки наяву. Слов не разобрала, но услышала смех. Неужели призрак притворился тятенькой?

Потом до нее дошло, что голос Иштвана Рудаша доносится снаружи. Забыв про спички, она рванула к подкопу - как нашла его сразу, шут знает.

Полезла, упираясь и суча ногами, застряла и задохнулась от страха. Сейчас тятенька ее увидит тут, и что будет, ой что будет!

Но пропустил ее лаз, будто выплюнул. Мокрая от пота и слез, чумазая, Босяшка побежала встречать домашних, размазывая кулачками грязь по щекам.

По небу плыла луна и цвет ее напомнил о цвете волос Рожики - тусклая и увядшая желтизна, взамен прежнего чистого золота.

***

Босяшка бегала за Рудашом, как собачонка, и поскуливала что-то, а он даже внимания на нее не обращал. Один приехал тятенька. Буркнул, что, дескать, маменьке плохо стало, поэтому там и осталась у родственника вместе с детишками.

Босяшка и сама хотела бы очутиться у родственников. Да где угодно, только не здесь. Они сбегали с Рожикой прошлым летом к матери-Рудашихе, и суетливая добрая старушка накормила картошкой с паприкой.

Правда отправила весточку сыну, мол, забирай нахлебниц своих, кормить, что ли их буду. И через какое-то время пожаловал хмурый тятенька на телеге. Так что доброй бабуля была только с виду - та еще скареда.

Сейчас же Босяшка жалась в своих лохмотьях в сенях и опасалась даже сопеть. Оставшиеся от старших детей обноски ей полагалось носить, хотя ими и укрываться-то было противно - вонючая рванина.

Уснуть Босяшка тоже боялась и слушала, как Рудаш разговаривает сам с собой, как стучит кулаком и стаканом по столу, как плещется вино в бутыли.

Еще Босяшка слышала, как револьвер заряжает тятенька. Он и к виску приставлял его не раз, ежели детишки маменьку прятали на сеновале. И поверх голов палил.

Что же там Чернуха? Ведь если она вернется, как говорил Акош, то нужно будет ее в загоне закрыть. Хорошо, что тятенька поздно пришел и не стал проверять. А вдруг все-таки еще выйдет?

Даже не спросил он ничего. Как же бочка-бочка и Рожика? Зубки у Босяшки стучали, и она дотягивала лохмотья выше носа, стараясь не выдать своего ужаса.

Так и не поела ничего, все маменьку ждала. Будь она тут, рассказала бы Босяшка ей, показала... А так... еще саму засолит Рудаш. Значит, надо до утра переждать, а потом бежать. Сейчас даже помыслить не могла Босяшка о том, чтоб драпать по улицам, тогда уж ее точно призрак сожрет, что в темноте прячется.

Босяшка не заметила, как провалилась в тревожную полудрему и видела маму на фоне шевелящейся горы. Вороны летают, гвалт стоит. Мама звала Босяшку издали, махала рукой, кивала и улыбалась. Ей так никто в жизни не улыбался. Рядом с мамой и Рожика стояла, ее Босяшка узнала по волосам. Не раздумывая, бросилась сиротка навстречу маме - настоящей, родной! Только сколько бы ни бежала Босяшка, нагнать маму и сестричку не могла, а потом споткнулась и упала в красную землю и кристаллики распороли ей ладони и мордашку в кровь. Босяшка подняла голову и увидела перед собой кричащее лицо. Тут и дошло до нее, что гора-то сложена из голых обглоданных тел, и вопят казары, когда выклевывают им птицы глаза, когда рвут их тела на части...

Вздрогнула Босяшка и открыла глаза - над ней фигура нависает. Тут же на живот наступила фигура, дышать тяжело стало. Соленые слезы текли взаправду, не только во сне. Все щеки мокрые.

- Ты за свиньей недоглядела?

- Доглядывала, тятенька, ой доглядывала, - прошептала Босяшка. И тут же тятенька схватил ее босую ногу пальцами и дернул. Босяшка вылетела из лохмотьев, как огрызок яблока из луковой шелухи, а тятенька наклонился над ней и пробормотал, дыша перегаром:

- Сс-учоночка... п-подь сюда...

- Не надо! - попыталась отползти Босяшка, но тятенька навалился на нее, тяжело дыша, и пригвоздил к полу. Большим своим пальцем надавил прямо на рану в ладошке, которую сам же и сделал, бросив из печки жар.

- Думаешь, не знаю, что в сарай лазила? Жандармам донести думаешь, падла? Я из тебя кишки выпущу тоже, как из Рожики! Ну-ка, п-подь сюда малая...

- Не надо, тятенька!

Она визжала, а потом вцепилась зубками тятенькину кисть, которая сжимала рукоять револьвера. Но Рудашу тому хоть бы хны, шарит мозолистой ладонью по ладному крохотному тельцу, сопит и кряхтит. Босяшка помнила, как Рожику он точно так же щупал, и та плакала, отбивалась, а он все ухмылялся, входя в раж. Об этих ласках маменьке, стало быть, ни-ни.

Кто ж спасет теперь, кто поможет?

Послышалось «хру-хру». Рудаш сначала не обращал внимания на свинью, потом выбросил руку в сторону. Грянул гром, сени осветила вспышка. Босяшка вроде и зажмурилась, а все-таки успела увидеть над собой щетинистую морду крестьянина со звериным оскалом и... Чернуху на пороге.

Ночь вспорол грохот, еще один, а затем защелкало сухо.

- Что ж это... - пробормотал Рудаш, вставая. - Шут тебя забери...

Свинья, такая огромная, загородила почти весь проход и перла в хату. Бока ее ходили ходуном и чуть не касались стен, пол заливала кровь. Босяшка сидела ни живая, ни мертвая, и знай, глазела на вернувшуюся свинью.

А та издала пронзительный визг и вцепилась в бедро остолбеневшему Рудашу.

Тот даже не понял, что происходит. Горячая кровь брызнула в лицо Босяшке, и она сразу зажмурилась. Рудаш нелепо взмахнул руками и упал навзничь, загрохотал по полу. В комнатах глухо приземлился револьвер. Свинья уже вгрызалась ему в горло и проворно чавкала и утробно хрюкала. Казалось, улыбается и щурится довольно, что хоть сейчас вдоволь наестся, наконец, а то гоняет питомка там, где трава толком не растет.

Рудаш уже не кричал, а хрипел, и кровь толчками вытекала из раны. Глаза остекленели и смотрели в потолок, где тут и там висела паутина. У маменьки уж совсем сил не было в последнее время на уборку. Рудаш ослабевшими руками пытался столкнуть с себя свинью, а она знай, похрюкивала, вгрызаясь. Пировала, значит.

Должна была испугаться Босяшка. Но она застыла и смотрела широко раскрытыми глазами, как двигаются бока свиньи. Видела, как стучат натруженные кисти тятеньки по глиняному полу, видела, как расползается темное пятно.

Пол глиняный. Маменька придет и спросит: «Какая холера его намочила?». И тогда тоже Босяшке достанется.

В хутор вползало утро. Солнце огромным шаром выкатилось на небо. Босяшка посмотрела безучастно на сарай, вышла за ворота и побрела по дороге. Долго шла или нет - кто знает. Набрела на свиней Акоша, да и сам пастушок сидел на дерюге и краюху хлеба жевал. Тут же во рту у Босяшки слюна собралась.

Но тут дошло: Чернуха тятеньку жрала! Кровь из него текла.

Тут же согнуло девчонку пополам и вырвало в траву. Акош подхватился, спрашивает что-то. Слезы Босяшкии «у-у-у», вот и весь ответ. Закрыла бедняжка лицо ручонками и сучила чумазыми ногами.

- Б-больше жар не кинет... - сквозь слезы проговорила она. - Тятенька!

- Не кинет, конечно, не кинет. Собачье отродье!

- Чернуха его заела, паскуду.

Они долго так сидели в поле, и по небу плыли облака. Пастух протянул Босяшке недоеденный кусок хлеба, она покусывала угощение как мышка, а слезы подсыхали на ее щеках. Потом он протянул ей фляжку, чтоб попила и умылась.

- Пойдем, покажешь, - вздохнул наконец Акош.

***

Долго стоял Акош, цокая языком. Тут уж правда что сказать - крови много, лежит покойник. Тряпкой прикрыл лицо и рану, а то уж больно страшные. Босяшка и вовсе боялась в дом заглядывать. А ну как встанет сейчас тятенька и накинется на них.

- Жандармов надо бы, - в сотый раз повторил Акош. - Ох, буча подымится... Да ты не бойся. Другие тебя возьмут, бить не будут. Чего ты видела хорошего тут? Он и Рудашиху смертным боем бил всегда, и детей лупцевал. Чудо, что ты живая осталась. У-у, зверина!

Босяшка не знала, что ответить. Потом дернула пастуха за рукав, потащила за собой. Чернухи негде не видать, Акош зря вилы схватил. Хоть и бахвалился, лицо-то пожелтело у самого и глаза ввалились, как мертвеца-Рудаша увидал.

- Рожа как объедена, гос-споди... Как человек кусал.

А уж когда Акош крышку бочки поднял, его стошнило в грязь. Потом выпрямился кашлял, вытирая рот. Выломанная дверь стояла нараспашку, скудный утренний свет залил дощатый пол и стенки сарая. Сколько не смотрела Босяшка, никакого призрака сейчас не видела. Пусто в углах.

- Рожика не убегала. Тятенька ее засолил. Тележку бы... да мешок. Сестричку вернуть чтобы.

Акош долго смотрел на девочку. На чумазое лицо, на сарафанчик, перемазанный кровью. Потом сунул ей вилы и быстрым шагом вышел со двора.

Босяшка осталась утирать слезы и дрожать возле входа. Из-за туч выглянуло солнце, лучи его играли на крупицах соли, оттеняя золотистые пряди Рожики, свисавшие из бочки.

Вот и начался осенний день в венгерской степи - кусачий, хмурый, злой.