Босиком за ветром

Босиком за ветром

В свете луны рельсы матово блестят – две бесконечных линии, ведущие в неизвестность, всегда рядом, но никогда им не соединиться.

Справа змеится стальная лента реки. Слева вверх уходит почти отвесная стена. Кусты на уступах напоминают пушистые серые кочки. Ветер, играя, раскачивает их и напевает. В его голосе мне слышится пронзительный зов волынки, печальное журчание флейты и успокаивающее дыхание кларнета.

Огромная луна висит напротив меня, как будто ей скучно там, на небесах. Наверное, ей, как и мне, хочется послушать песнопения ветра, а может, и полюбопытствовать – кто это бродит ночью, в одиночестве, вдоль железной дороги?

Место – то самое.

Тот же валун – формой он напоминает конскую голову – выступает метрах в трёх над моей головой. Сейчас мне туда не добраться – не хватит сил, я всё ещё очень слаба, – но давным-давно я сидела на нём, перепачканная желтоватой грязью, и смеялась. От счастья.

Солнце улыбалось с поразительно-голубых небес, под ногами извивалась серо-синяя громада поезда, а за спиной сидел тот, о ком нельзя вспоминать.

Хотя… сегодня можно всё.

Именно сегодня, когда ветер выводит жалобно-томную мелодию для меня одной.

Вспомнить, как дыхание обжигало кожу на затылке, когда ты шептал: «выходи за меня». Как горячие руки скользили по коже, стаскивая с меня джинсы, как они удерживали меня на краю, не давая упасть. Как мы, подобно папуасам, голыми ползали среди кустов, собирая одежду, и, не одеваясь, валялись на траве у реки, болтая ни о чём и обо всём сразу.

Тогда мы ещё не знали, что каждый год будем возвращаться на это место и вспоминать себя, безумных и счастливых. Что счастье наше, скреплённое бумагами и печатями, будет длиться недолго – несколько сухих слов на латыни подведут ему итог.

Там, за этой чертой, будет ещё многое. Будут дни и ночи, проведённые рядом, но уже не вместе, будут попытки держаться и поддержать, будет борьба, долгая и безуспешная. Проигранные дни лягут между нами, как шпалы, соединяя, но не в силах приблизить. Будут две линии и бесконечный путь, только направления у нас будут уже разные. Тебе туда, где жизнь, веселье и смех, а мне… движение к покою.

Сегодня я достигла конца пути. Ты где-то там плачешь над моим телом. Я знаю – слёзы просохнут. Они лишь дань тому, кем ты был когда-то, а не знак твоего горя. Ты давно выбрал свой путь. По-прежнему один, хоть и вьются вокруг разные тропки. Но меня это уже не тревожит.

Мне невероятно легко.

Мои ноги босы, но ничто их не ранит.

Осталось проститься.

Оставить себе на память самое лучшее, что было, и снова в путь. Туда, куда зовёт меня ветер.

Святая Анна

Он долго сидел в кафе на берегу, наблюдая, как последние искры заката остывают в воде. Потом слушал ворчание невидимых в темноте волн и ждал…

Перед ним свеча, бутылка шампанского в серебристом ведёрке и букетик фиалок, перетянутый розовой лентой.

– Это вам, – официант положил на стол сложенную самолётиком салфетку, зажёг свечу и откупорил шампанское.

– Благодарю, – отпустил он официанта.

Сделал глоток вина и с трудом, потому что руки сделались вдруг совершенно чужими, развернул лимонного цвета бумагу.

«Сегодня на нашей берёзе появились первые жёлтые листья, как будто она грустит вместе со мной. Иногда мне кажется, что она понимает меня лучше, чем люди.

На рассвете я рассказывала ей про Белград. Про то кафе, где было всего девять столиков. Я надеюсь, ты помнишь? Помнишь наше место возле входа – никто кроме нас там не сидел? А фиалки? Хозяин украшал ими наш уголок, после того, как я призналась ему, что это мои любимые цветы.

Подумать только – я же поначалу его побаивалась! Из-за голоса – он напоминал мне рёв быка. Только из-за «Святой Анны» и ходила туда.

Не забыть мне этот торт до конца жизни – нежнейший бисквит под корочкой молочного шоколада, украшенный лепестками фиалок! Даже маленький кусочек этого сладкого совершенства был способен сделать меня счастливой. И ты…

Твой взгляд. Тебе удавалось смутить меня, не говоря ни слова. Улыбка. Тысяча солнц не может согреть меня так, как она. Присутствие. Рядом с тобой я чувствовала, что начинаю светиться сама.

Тебя нет. Остались только воспоминания, тоска и записки. Мои маленькие крылатые вестники. Это глупо, но я верю, что ветер уносит их прямо к тебе – на небеса. Поэтому и пишу, чтобы ты знал – я помню и люблю».

Мужчина спрятал салфетку на груди и сделал знак официанту.

– Кажется, я могу заказать чудо? – уточнил он.

– Разумеется, одно маленькое чудо – подтвердил официант, ненавязчиво выделив: маленькое.

– Тогда вы знаете, чего я хочу?

Официант кивнул, расправил крылья и взмыл в небеса.

Когда сорвалась звезда, и, вспыхнув, посеребрила черноту небосвода, она загадала желание.

Знак. Всего лишь знак. Знак того, что её письма не исчезают бесследно.

Ничего, увы, не случилось.

– Счёт! – потребовала она, решительно смахнув слёзы.

– Подарок от заведения, – улыбающийся официант поставил перед ней картонную коробку.

– Надеюсь, это не бомба, – попыталась она пошутить, развязывая розовую ленту.

Под крышкой оказался торт, бисквит в панцире молочного шоколада, украшенный лепестками фиалок.

Новая жизнь

Серебряными могут быть ложки, монеты, подсвечники, но драгоценности – только золотыми.

Напольная ваза для цветов эбеново-черная, покрытая тончайшим росчерком свинцово – серого рисунка, наполнилась до половины. Часики, кольца, браслеты и прочая спрятались в ее уютной тишине, и притаились в ожидании. Рано или поздно стихия, разразившаяся в доме, должна была наиграться и стихнуть, вылившись в неизбежные в такой ситуации слезы.

Однако случилось непредвиденное. Несчастные украшения прокатились на лифте, подышали свежим воздухом, и к своему стыду и удивлению, оказались на помойке. Мокро, холодно, противно, а самое главное – стыдно.

Так все они, предназначенные подчеркивать красоту, начали новую жизнь. Все, кроме дешёвого, серебряного кулона, самой пошлейшей формы – сердечка, хозяйка прятала его на дне шкатулки. А доставала очень и очень нечасто. Всегда пьяная, зарёванная, без макияжа. Никогда не надевала, только ласково шептала непонятное, глядя в темноту за окном.

Ведовство, если, конечно, это было оно, заканчивалось. Наступал день, а с ним и время настоящих ценностей. Разных – для работы, праздников, вечеринок, прогулок, но всех их объединяло одно – золото.

Какие бы бури не гремели в по-девичьи уютной квартирке, что служила им домом, они заканчивались. Наступала долгожданная тишина, и украшения извлекались на свет божий, чтобы подчеркнуть изящество хрупких пальцев, совершенство напоенной солнцем кожи, безукоризненность груди. А единственный серебряный отщепенец влачил жалкое существование.

Серебро победило только потому, что у него появился союзник – лохматый, пропахший дымом, с голосом, полным нежности и печали.

– Ты?.. – на удивление спокойно встретила его хозяйка, но если прислушаться, можно было уловить в её голосе намёк на звук, похожий на тот, что издают металлы, если в сильный мороз плеснуть на них кипятком. Еле уловимый хруст, за которым следует взрыв.

Воистину сокрушительный скандал сотряс дом несколько недель спустя, когда пришёл тот, кому драгоценности были обязаны своим появлением в доме. Не в том – с некрасивой, рано увядшей женщиной, а с цветком, красота которого у многих вызывала зависть и восхищение.

Крики, вопли, звон бьющейся посуды, удар… и тишина. Тишина, что страшней любой истерики.

И вот она, новая жизнь! Особенно невзрачная после того, как бомж – они так надеялись на него – даже не потрудился заглянуть в вазу, устроил на ней свой зад и…

Любовь, подснежники, весна!

Ноты, как капли прохладного весеннего дождя, лёгкими прикосновениями пробегаются по коже, ласково смывают грусть, очищают душу, заставляя её играть свежими, чистыми красками.

Мелодия мощным потоком подхватывает нас и уносит в волшебную страну.

Там в загадочной полутьме мерцают розовые светлячки гирлянд, плывут ароматы первых весенних цветов, кружатся танцующие парочки, играют эмоции, носятся вихри первых ослепляющих чувств.

Его глаза сияют ярче, чем огни свечей. В их манящей темноте вижу себя. Улыбаюсь и в ответ получаю улыбку – в ней тепла даже больше, чем в весеннем солнце. Всем существом впитываю любовь, нежность и то грандиозное, пьянящее чувство, что обычно называют счастьем.

Счастье – плыть в потоке мелодии, чувствовать тепло его рук, вдыхать аромат кожи…

– Неужели ты отдашь это? – сдавленно шепчет Сущность.

– Отдам, – не сразу, но всё же я говорю это.

Принимая дар, Сущность замирает в восхищении. Помедлив, молча отдает мне честь и исчезает в вихре Водоворота Возрождений.

Мне тоже пора. Но я задержусь ещё чуть-чуть…

Позволю себе последний раз заглянуть в сокровищницу памяти. К ней не будет доступа там – в воплощении. Теперь только она будет хранить следы того, что могло бы быть. Зато тот, кого не будет рядом, будет жить.

Думала, будет больно. Но боли нет – только пустота.

Тяжелая поступь Рока заставляет содрогаться небеса.

– Что ты наделала? – гремит голос, призывая к ответу.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать глубину Его гнева. Бояться уже нечего, самое дорогое я уже потеряла – добровольно.

– Ты знаешь, что я сделала и зачем, – шепчу я.

Не потому, что страшно, а потому, что пустота, как слишком тугой воротничок, сжимает горло, тянет, мешает вдохнуть…

– Я всего лишь спасла самое ценное из того, что ты выделил мне на воплощение, – настаиваю я.

Пауза – долгая, как чья-то жизнь, повисает над небесами, впитывая разлитое море высшей ярости, страх проплывающих мимо Сущностей и моё упрямство, на котором и держится вся затея.

– Его может и не быть.

Молча дёргаю плечами, не отводя взгляда от Водоворота. Обычно он светится золотом и багрецом, но сейчас переливается всеми цветами радуги и пытается разделиться на несколько частей.

– Останешься здесь, в ожидании его возвращений, или пойдёшь тенью бродить по земле? – деловито спрашивает Тот, кто определяет наше существование.

Моя напускная храбрость моментально испаряется, когда приходит понимание, что шансов прийти в воплощение с тем, кого люблю, не будет больше никогда…

Чтобы сдержать крик, сжимаюсь в комок.

– Оставлю тебе память. Это будет наказанием. Тебе придется придумать, как с этим жить.

Не успеваю поверить, что права на воплощение меня не лишат, как меня подхватывает вихрь.

– Спасибо, – запоздало кричу я, уносясь в воплощение.

Уверена – Он услышит.

Рок так легко не обманешь.

Мы встретились – в аэропорту. Я и тот, кого провидение выбрало для меня и назначило быть вечной любовью. Узнала его, не видя лица – по движениям, по характерному наклону головы, по игре света в русых волосах. Он встречал девушку с красными волосами, что буквально повисла на нём, заставляя его смущенно краснеть. А я ожидала «любимого» шефа, который, как и всегда, задержался возле очередной юбки.

На секунду наши взгляды встретились… Людской поток исчез.

Мы оказались под навесом мокрых еловых ветвей. Мои ладони холодные, как талая снежная вода, отогреваются в его руках и держат несколько полупрозрачных пушистых цветков. Они свидетели первого признания и нашей наивной клятвы любить – пока смерть не разлучит нас.

Там – в той несостоявшейся жизни, клятве суждено было сбыться. В этой её не случилось.

Но зато он получил шанс – жив и здоров, стоит передо мной, обнимает девчонку, а от смущения ещё никто не умирал.

Состроив максимально стервозное выражение лица, презрительно приподнимаю брови, намекая, что считаю сцену пошлой, а участников идиотами.

И ведь он понимает меня! Без слов!

Краска заливает его щёки. Он торопливо увлекает подружку за собой к выходу, а мне оставляет море тоски и жгучую, как при инфаркте боль.

Шеф хлопает меня по плечу, сваливает на меня ручную кладь и передаёт почётное право толкаться в очереди за багажом. Прежде чем исчезнуть вместе с очередной рыжеволосой бабой – ну, любит человек рыженьких – заговорчески шепчет: «Кто говорил, что будет легко?»

Смотрит на меня чёрными бездонными глазами. Понимаю, Кто сейчас передо мной, и тёплый, солнечный день пробирает сорокоградусным морозом.

Знаю, сейчас у меня есть шанс передумать, вернуть то, что добровольно потеряла... И эта возможность сладким опийным дурманом кружит голову. Так хочется поверить ему, погрузиться, в то счастье, что так щедро предлагала нам судьба. Но стоит вспомнить, чем всё закончилось...

Отказываюсь, хотя сердце даёт остановку.

Можно сказать, это почти легко – в первый раз. Прокушенная от боли губа не считается. Но что будет потом, когда придёт час последнего третьего шанса?

Что будет дальше – не знаю.

Сегодня смириться мне помогут бутылка кьянти, первые весенние цветы, музыка, что ласкает душу, как прохладный весенний дождь и мечта о прекрасной, но несостоявшейся любви.

Враг мой

Враг мой! Видеть тебя отрада. Не быть с тобой – наказание.

Сердце трепещет и стонет, мается без тебя. Мир выцветает, выстывает. Слёзы. Бессонные ночи. Воспоминания. Тоска: едкая, злая.

Ты весь мой. Самый красивый – будь моя воля, испепелила бы наглых девиц, что пытаются строить тебе глазки.

Иду к тебе навстречу, и улыбка сама по себе расцветает на лице. Ты сегодня неотразим: длинное чёрное пальто, под цвет разбойничьих глаз, белоснежная рубашка подчёркивает загар, бордовый галстук такого же оттенка, что и розы в твоих руках. Всё идеально – только вихор смешно топорщится на голове, напоминая о временах, когда мы ещё не были врагами и беззаботно носились наперегонки.

– Всё хорошеешь и хорошеешь. Лет через пятьдесят твоя красота затмит солнце, – с этими словами протягиваешь мне цветы.

– Через пятьдесят лет на этом же месте. Надеюсь услышать подтверждение, – хихикаю как шестнадцатилетняя девчонка.

– Легко! – подхватываешь меня и кружишь, кружишь.

А когда я совсем теряю голову – целуешь. Глаза твои горят огнём, и вся моя внутренность отзывается на этот пламень. Требует утащить тебя в прохладный гостиничный номер, сорвать одежду и любить так, чтобы потом неделю сидеть было больно.

Враг мой! Как же я люблю тебя!

Это длится вечность.

С тех самых пор, как мы учились летать. Не забыть мне, как ты поднимал меня после каждого падения – отряхивал пыль с моих одежд, вытирал слёзы, прикладывал подорожник к разбитым коленкам. Как будил по ночам, чтобы вместе смотреть, как рождаются звёзды. Как целовал мои ладони, перед тем как бросить меня на моей стороне баррикад, но с собою не звал, чтобы не лишать меня света...

Любовь заполняет мой мир – звенит в перестуке дождя, шепчет шорохом листвы, баюкает танцем снежинок.

Враг мой! Целую тебя, стараюсь запомнить ощущения, звук, запах.

Они останутся со мной – нежность твоей кожи, сила объятий, стук сердца. Сердца, которому уже не звучать больше. Сердца, что пронзает мой клинок.

Слышу грохот, визг, ругань. Кто-то бегает, суетится, вызывает доктора. Бесполезно! Ангелы не делают ошибок. Тебя уже не вернуть, враг мой.

Я стою на коленях, прижимая тебя к своему сердцу, баюкаю, как ребенка, который мог бы появиться на свет, будь мы людьми.

Мои белые одежды пропитываются красным. А я смотрю в Небеса – далёкие, торжествующие. Одним демоном стало меньше.

Ещё одна победа в бесконечной войне, что ведём мы за души людей. Тебя нет, возможно, тысячи людей обретут Свет.

Ради победы не жаль отдать свою жизнь.

Зачем она мне, если тебя больше нет, враг мой?

Ноктюрн

– Не бойся, тебе понравится, – шепчешь лукаво ты, плотно завязывая мне глаза.

И я вынуждена повиноваться только лишь потому, что утром легкомысленно пообещала выполнять все твои желания. Хотела сделать тебе самый лучший подарок ко дню рождения. Вроде бы просто, но трудности начались сразу же, как только вернулась с работы и обнаружила приготовленный тобою наряд.

Красное и чёрное! Мысленно отвешиваю себе оплеуху. Разве можно было надеяться на что-то другое?!

Пришлось отложить привычные пастельные одёжки и надеть на себя это. Меня устраивают только чулки. Нравится, как ты голодными глазами следишь, за шелковистой тканью, что скользит по коже. Узкая чёрная юбка, украшенная ярко-красными, блестящими пуговицами, обтягивает как вторая кожа.

Надевая блузку цвета кармина, радуюсь тому, что это не корсет, как было в прошлом году. Впрочем, тогда было очень даже неплохо. Пока наношу на губы алую помаду, распускаешь мои косы. После этого я окончательно становлюсь похожей на девицу нетяжёлого поведения.

По ямочкам, играющим на щеках, догадываюсь, что тебе нравится содеянное. Очень хочется объяснить, что мы выглядим странно – ты в строгом сером костюме и я.… Но нельзя. Праздник же! Твой праздник. Поэтому даю завязать глаза и покорно шагаю за тобой, цепляясь за твою руку.

Ты привозишь меня куда-то, где совершенно непередаваемый запах. Больше всего он напоминает аромат старой пудреницы, которую ты хранишь в память о бабушке. Ведёшь за собой. Сначала осторожничаю, но постепенно привыкаю, и бродить с завязанными глазами становится весело. Приятно, когда тебя заботливо направляют, придерживают, помогают...

Оказывается, быть беспомощной не так уж плохо. Ты усаживаешь меня, а я начинаю догадываться, где мы находимся. Только в театре бывают такие мягкие, плюшевые кресла, ощущение свободного пространства и акустика, при которой слышен каждый шорох и вздох.

– Ты здесь самая красивая женщина, – говоришь тихим, вкрадчивым голосом и гладишь мой затылок, там, где находится узел, но повязка остаётся на месте.

– Надеюсь, не единственная? – улыбаюсь в ответ.

– Для меня, да.

По голосу слышно, что ты тоже улыбаешься. Ради этого можно и потерпеть непривычную одежду, неизвестность и страх упасть. Последнее время ты слишком загадочный, как будто даже озабочен, и улыбка стала редкой гостьей на круглом лице. Жаль только, что не могу её сейчас видеть.

Я мечтаю сорвать повязку, поймать улыбку губами... но...

Ноты прохладные, гладкие, упругие ударяют по нервам, завораживают чистотой и нежностью. Мелодия так прекрасна, что почти осязаема. Облаком парит над головой, опускается на сердце прохладным осенним дождём. Шопен: ноктюрн № 2 ми-бемоль мажор.

Сейчас я очень рада, что глаза завязаны, и даже не потому, что по лицу бегут слёзы. Благодаря этому я как будто одна в этом зале, в целом мире, я снова на небесах.

Я снова та, кем была когда-то – лучшая наставница Небес, способная любую душу направить самым коротким путём к очищению и свету. Впрочем, нет. Кроме той, что застыла передо мной в позе смирения. Стыдно, но приходится признать, что я в растерянности, потому что не понимаю, не могу уразуметь, что происходит с доверенным моему попечению воспитанником. Провинившийся должен испытывать сожаление, должен хотеть исправиться, а он…

Это ж надо же! Сбежать с благодатных Небес и вернуться на землю! И для чего?! Чтобы пробраться в концертный зал и ночь напролёт играть на рояле, пугая охрану и порождая множество слухов. При этом не испытывать ни капли раскаяния! В этом, безусловно, моя вина. Столько лет работать с душой и не суметь добиться от неё отклика. Конечно, у каждого небесного наставника есть подопечные, которые мало поддаются воздействию. Но у меня-то всего один! От этого вдвойне обидно. Занимать место лучшего наставника и знать о таком пятне на белоснежнейших одеждах.

Про себя молю Создателя послать мне терпения и мудрости. Все усилия пропадают даром. Почему?

– Наставник, мне очень стыдно, что доставил вам огорчение, но я скучаю по музыке и ничего не могу с собой поделать.

Вздрагиваю.

«Неужели я задала вопрос вслух?»

– Но почему? – моё удивление настолько велико, что его легко можно прочитать в голосе. – Небеса наполнены мелодиями, мне иногда кажется, состоят из них. Каждый день мы славим музыкой Творца, ты мог бы участвовать в этом, но вместо этого ты бежишь на землю и…

Вспоминаю о предыдущей выходке души и замолкаю.

В прошлый раз они вместе с ещё одним возмутителем спокойствия пробрались в сферу восхваления, «одолжили» там несколько инструментов и заставили ураган на земле звучать оркестром. После этого инцидента несколько Стражей лишились своего места. Меня спасло лишь то, что буря разразилась над морем. Вторую душу, которая до меня побывала ещё у троих наставников, поместили на карантин. Этот был помилован.

Душа явно хочет высказаться, но что-то смущает её.

– Говори! – требую я.

– Это н-немного не то, – слегка заикается он, когда-то давно на земле душа была душой мужского рода, – одно дело участвовать в восхвалениях, а другое – сесть за рояль и заставить бездушный инструмент ожить, звучать, так как будто в нём и заключены все твои стремления, чувства, переживания. Нажимать на клавиши, а слышать, как поёт твоя душа.

Он весь загорелся, таким огнем, каким многие освещаются только в присутствии Создателя. Глядя на просветлевшую душу, с огорчением поняла, что все годы нашей совместной работы, я упускала такую важную деталь. Душа, оказывается, любит музыку, так же сильно, как и Небесного Отца...

«Нет! Не так же! – заставляю себя не лгать самой себе, как бы неприятно это не звучало. – Больше, гораздо больше...»

Нужно что-то предпринять, но что? Подумав и не найдя ответа, решаю поискать ответов там, куда душа так стремится.

– Я не совсем понимаю, что нам делать, – осторожно признаю я, – мне кажется, ты должен показать мне то, что отвлекает тебя от очищения и заставляет нарушать правила.

Осеняю его благодатью, и мы переносимся на землю.

Оказываемся в маленьком скверике возле старого здания в готическом стиле. Высокий шпиль разрезает небеса цвета лазурита, кованые фонарики приветливо светятся, кирпичные стены, украшенные белой оторочкой снега на выступах, смотрятся празднично.

– Что это? – оборачиваюсь я к душе, – и вижу, что он смотрит на меня с откровенным восхищением. Я так давно не бывала на земле, что успела забыть, какое впечатление на людей производит ангельская красота. Слегка поднимаю брови, чтобы дать понять, что мне не совсем приятно такое внимание.

Душа совсем по-человечески краснеет. Мне приходится напомнить себе, что сейчас мы почти люди, поэтому душе трудно бороться с искушением. При этом с сожалением понимаю, что труды, направленные на просветление, прошли совершенно бесследно для этой души. Стоило ему на время получить подобие человеческого тела, как инстинкты не заставили себя ждать.

Не могу удержаться от вздоха, в котором нечаянно проскальзывает разочарование. Вижу, что душа понимает причину моего огорчения, и краснею точно так же, как и он за минуту до этого.

– Пойдём, уже! – из-за смущения получается грубовато, но сейчас не до нежностей. Открывая дверь, отключаю сигнализацию и камеру возле входа, а охране посылаю спокойный, целебный сон, такой, что сможет помочь их душам очиститься и укрепиться.

Мы оказываемся в небольшом зале. На сцене притаился монстр, хранящий в объемном чреве множество мелодий, тот самый, что не одну сотню лет смущает моего подопечного. Рояль!

– Можно? – хрипло шепчет душа.

Он не видит меня и не слышит моего ответа. Медленно, как загипнотизированный подходит к инструменту и осторожно гладит его деревянный бок. Движение получается таким, что я снова краснею.

Ох, уж эта человеческая природа!

Открывает крышку и легко пробегает пальцами по клавишам. Это выглядит как приветствие. Инструмент радостно отзывается ему в ответ. Впечатление, как будто старые, добрые друзья встретились после долгой разлуки.… Замечаю на глазах души слёзы и чувствую подозрительное стеснение в груди. Эта сцена слишком интимна для меня. Самым лучшим вариантом было бы оставить душу одну, но мой долг не позволяет мне этого – мне надо разобраться, что происходит с душой. Чтобы не мешать, я сажусь на пол, спиной упираясь в ножку рояля, и оставляю их вдвоём. Сидеть без поддержки крыльев немного неудобно, но всё это мелочи по сравнению с тем, что сейчас происходит там за моей спиной.

Долгое время он просто перебирает ноты. Прислушиваясь к их звучанию, представляю себе разговор двух старых друзей, которые не виделись много-много дней, – немного сбивчивый, радостный. Им так много нужно сказать друг другу!

А мне нужно подумать. Подумать над тем, что я буду делать, когда мы вернёмся на Небеса. Неожиданно мне становится понятно, что душе не найти там просветления. Мысль настолько кощунственная, что я стараюсь прогнать её, как можно дальше. Но все мои усилия заканчиваются тем, что она всё быстрее возвращается обратно. Божий Дар так силен в нём, что душа может просветиться, только воплощая его. Сколько бы я не старалась, он так и будет сбегать туда, где может найти приложение своему таланту. Единственный возможный для него путь возвращение на землю, чтобы дарить свет, создавая его в музыке.

– Это невозможно! – кричит одна часть меня – здравомыслящая, другая же, очарованная нежным лепетом клавиш, непоколебимо уверена в этом. Я принимаю решение, как раз в тот момент, когда прекрасная, печальная мелодия заставляет рассудок умолкнуть.

Разум вернулся ко мне, когда ноктюрн, что заставил меня пойти против воли Небес, оборвался, отрезанный тяжёлыми дубовыми дверями. И я поняла, что моя слишком бурная реакция на любимую музыку перепугала тебя на столько, что ты обратился за помощью. Некоторое время вокруг нас суетятся женщины в малиновой театральной униформе, потом появляется дядька в белом, криво застёгнутом халате.

Он щупает холодными, шершавыми пальцами моё запястье, что-то спрашивает, а я заставляю себя отвечать. Получается плохо – слёзы настолько опустошили меня, что у меня совершенно не осталось сил. Но вместе с ними ушла тоска по покинутым Небесам, сомнения, боль. Стало так легко, что, кажется, ещё чуть-чуть, и я снова смогу взлететь.

Оказывается, мои страдания не были напрасны.

Вернув душу на землю и позволив ей снова стать человеком, я нарушила законы Небес. Меня судили. Вынесенный приговор был вполне закономерен – лишение благодати и изгнание на землю. Мне давали шанс на помилование – вернуть, скрытую мною от всех ангелов небесных душу, но я отказалась.

Никогда не забыть мне, как я несусь вниз, разрывая облака, ломая невидимые человеческому взгляду преграды, и, со всего маху – об землю!

Смотрю в небеса. Их больше нет для меня, ослушницы. Есть только белёсая пакля облаков, редкие снежинки и музыка. Её я слышу. Пытаюсь дотянуться, но тело… моё новое тело сопротивляется, кричит от боли и не пускает.

Вот оно моё наказание за ослушание – жизнь в темнице, которая хоть и слаба, но назад не отпустит. Очень долго я хотела только одного, чтобы моё тело могло умереть.

Мне пришлось смириться и с новой жизнью, и с новым телом, и с людьми. Но никто, даже ты не мог избавить меня от тоски и сомнений. Лишиться места на Небесах – оказалось не самой большой бедой, гораздо труднее было жить, и не знать имела ли моя жертва хоть какой-то смысл.

Сегодня благие Небеса сжалились надо мной. Благодаря тому, что ты не забыл, про мою любовь к ноктюрнам Шопена, я встретила душу, о чьём таланте теперь шепчутся не только на Небесах.

Он, конечно, не видел меня, и даже если бы увидел, то не узнал бы, я вынуждена была стереть ему память о Небе и о себе. Но мне наставнику два века потратившему на возвращение души на путь истинный не возможно не узнать того, кто умудрился перевернуть мою жизнь. Содеянное оказалось не напрасным, он смог найти путь, чтобы дарить свет людям. Радость, моя настолько велика, что практически лишает сознания.

Не помню, как мы оказались на кухне. Я сижу и порчу хлеб, отщипывая от него корочки и пытаясь построить из них замок, а ты, нацепив мой любимый фартук с зайчиками, варишь для меня какао.

– Как ты? – немного виновато спрашиваешь меня.

– Лучше, чем ты можешь себе представить. Это было… чудесно, – совершенно искренне отвечаю я.

Вижу, что от моих слов тебе стало легче. Это хорошо. Не хочу, чтобы ты тревожился напрасно. Так чудесно сидеть в тишине, поджав под себя ноги и смотреть, как любимый человек возится у плиты.

Ставишь на стол мою любимую оранжевую чашку до самых краев наполненную ароматным напитком. Достаешь красную коробочку из кармана, и прямо так, в фартуке, опускаешься на одно колено.

– Я представлял себе это несколько иначе. Но раз тебе уже лучше, всё равно спрошу: ты будешь моей женой?

Я смотрю в сияющие чёрные глаза и понимаю, что была права во всем, с самого начала мира и до этого момента.

– Если ты надеялся, что я откажусь, то жестоко ошибся, – улыбаюсь в ответ, – конечно, да!

Жил-был художник один

В небольшой квартирке в старинном доме цвета выдержанного бургундского жил человек настолько скромный, что не считал себя художником.

Страсть к живописи проснулась в нём в раннем детстве, в тот момент, когда он впервые взял в руки восковые мелки. Тогда же на свет появилось его первое творение, нарисованное со всей душою и со всем возможным усердием. Но признания оно не получило.

Увидев, чем занят сын, мама сначала громко кричала, а потом долго смеялась. Родителям пришлось передвинуть диван, чтобы закрыть «красоту» от посторонних глаз, а Костик с тех пор получил неограниченный доступ к бумаге и карандашам.

Неизвестно почему, но страсть к рисованию к двадцати пяти годам превратила Костика, не в знаменитого художника, а в Константина Петровича – учителя рисования, черчения и ОБЖ в средней школе номер семнадцать. Рутинная работа с недорослями всех возможных разновидностей стремилась убить в нём тягу к живописи, но та не поддавалась, потому что в жизни Константина Петровича имелась тайна.

Именно благодаря ей он оставался художником, и обладал мечтательно-рассеянным видом. Романтический облик, сочетаясь с высоким ростом, симпатичным лицом и неожиданно низким звучным голосом, заставлял вздыхать и шушукаться женскую часть школьного коллектива и старшеклассниц.

Тайна выглядела как эфемерное и нежное существо с прехорошенькой мордашкой и золотистыми кудрями. И хотя внешне она походила на одну девочку, в которую Костя был тайно влюблен в девятом классе, к обычным женщинам и даже обычным людям Тайна никакого отношения не имела.

Муза, а это была именно она, с людьми общалась редко, а чаще парила в высших сферах, куда простым смертным доступа нет.

К Костику, так она его называла, Муза заглядывала лунными ночами. Требовала вина, непременно розового полусладкого, и конфет. Не брезговала она и чаем со сгущёнкой, тортами, мороженым, но больше всего любила чернослив в шоколаде.

Когда она появлялась на подоконнике, усаживаясь рядом с вечно недовольным кактусом, Константин Петрович забывал о том, что он обыкновенный школьный учитель, поднимался через люк на чердак, в свою мастерскую и там творил.

Муза уничтожала сладости, делала ехидные замечания и вообще всячески мешала работать. Будучи страшной сумасбродкой, она заставляла Константина Петровича превращаться в лошадку Игого и катать её на себе. Именно поэтому пол его мастерской был застелен мягким ковролином, который когда-то был серым, но из-за проказницы, любящей баловаться с красками давным-давно превратился в поляну самого сюрреалистического вида.

Пошалив, Муза улетала, оставляя измученного Константина делать уборку и любоваться написанными полотнами, где рождались сверхновые, океаны бились в неистовой буре, а покой таился в сумерках, под пылающим от множества звёзд, небом.

Взяв себе скромный псевдоним Рафаэль, он выкладывал фотографии работ в интернет-галерее, имел множество поклонниц и даже несколько поклонников, но не мог продать ни одной картины. Константин Петрович старался не огорчаться, понимая, что есть множество людей, которые способны писать лучше, чем он, но иногда всё же вздыхал, так как цены на краски и кисти в магазине «Художник» заставляли его задумываться над собственным бюджетом.

Неизвестно сколько бы длилось его тайное счастье, если бы не пришла зима. Не снежная и морозная, как положено, а мокрая, слякотная и промозглая. Не просто пришла, а с лучшими подружками – вирусными инфекциями.

Константин Петрович, даже не обладая могучим здоровьем, болел редко. Но если это случалось, то страдал основательно и долго – с высоченной температурой, насморком, болью во всём теле и тяжким, изматывающим кашлем.

В этот раз он свалился с температурой потому, что его старые ботинки не выдержали сырости и приказали долго жить прямо посреди улицы. Пришлось спешно искать ближайший обувной магазин. Он выбрал самую тёплую обувь из всего, что смог найти, но ноги уже были промочены, а время упущено, и коварная простуда надолго уложила его в постель.

Он лежал немощный, одинокий и грустный, мечтая о капельке участия и горячем чае с лимоном, как делала мама, когда он был маленьким. Муза заглядывала к нему сквозь кружевные занавески, укоризненно качала головой и уносилась назад, оставляя Костю печалиться дальше. Поэтому, когда дверной звонок пропел ему о появлении гостьи, он нисколько не встревожился, а даже обрадовался.

Маргарита Николаевна, пятью годами старше Константина, «тянула лямку» в той же самой школе, занимая пост завуча. Явилась она узнать, как здоровье учителя рисования, когда он выйдет на работу и не требуется ли помощь. Помощь требовалась. И уже меньше чем через час Костя спал, растроганный заботой, напоенный вкуснейшим чаем и кучей лекарств, за которыми Марго сбегала в аптеку.

Каково же было его удивление, когда он проснулся и обнаружил свою квартиру непривычно ухоженной, окна закрытыми плотными шторами – он ими никогда не пользовался, чтобы Музе удобнее было находить его дом, – а на кухне Марго, занятую приготовлением очень аппетитно пахнущего бульона.

Маргарита Николаевна не заметила его появления. Она как раз нарезала зелень под музыку, что гремела у неё в наушниках. Поэтому Константин Петрович мог спокойно любоваться стройной фигурой в непривычной глазу одежде – лосинах и майке, вместо делового костюма. Тонкий трикотаж оставлял очень мало места для фантазии поэтому, когда она обернулась, ему стоило огромных усилий оторвать взгляд от груди – под майкой не оказалось бюстгальтера.

Наконец, ему удалось победить себя и посмотреть в тёмные, как ночь за окном, глаза Марго – в их глубине плясали лукавые огоньки. Это заставило его окончательно смутиться. Поэтому он так и не спросил, что она делает в его квартире в такой поздний час.

Когда же она одним движением стянула майку, открыв его глазам груди, украшенные вишнёвого цвета сосками, вопросы окончательно улетучились.

В эту ночь Константин Петрович не только забыл о нездоровье, но и не заметил печальной мордашки, которая заглянув в знакомое окно, увидела там то, что заставило её изрядно смутиться и покраснеть.

Позднее Муза ещё несколько раз возвращалась к знакомому дому, но Константин Петрович занимался более интересными делами. Муза иногда подолгу наблюдала за происходящим, но возвращалась всё реже и реже.

Однажды днём, когда дома никого не было, она пробралась на чердак. Ей трудно было бы объяснить, зачем она это сделала. Может быть, хотела найти что-то, что позволило бы вернуть назад весёлые деньки, когда художник любил мечтать, отправляя фантазию в дальние дали, за урожаем волшебных фантазий и видений.

Чердак неуловимо изменился. Там всё так же пахло красками, деревом и лаком, а ковролин ласкал босые ступни, но выглядел совсем иначе, лишившись таких знакомых разноцветных клякс и высокохудожественных разводов. На небольших окнах появились жалюзи. Холсты и наброски, раньше разбросанные по углам, перебрались во вместительный шкаф, а их место заняла пара удобных кресел. Комната стала чистой, уютной и, по мнению Музы, унылой.

Муза пожала плечиками, удивляясь, как в такой скучной атмосфере можно творить. Но взгляд на мольберт открыл ей глубину произошедших изменений. Вместо пейзажа с планетой, греющейся в лучах чёрного солнца, она увидела изгибы обнаженного женского тела, в экстазе погружающегося в пучину.

Долго Муза сидела на полу, спиной опираясь на кресло, думая о былом, и цвет её крыльев менялся вслед за мыслями, всё больше наливаясь печально лиловым. Несколько слезинок скатилось по прекрасному личику, двумя маленькими жемчужинами они прокатились по полу и исчезли в тени кресла.

Очнулась Муза только когда услышала, как загремели ключи возле входной двери, открыла чердачное окно и поспешила ретироваться. Оглянувшись в последний раз, успела заметить Маргариту Николаевну, сердито глядящую ей вслед.

Много лет спустя Муза присела отдохнуть на роскошном балконе модного отеля – он умудрился устроиться на таком небольшом кусочке побережья, что балконы подобные гордым парусам плыли прямо над водной гладью, открывая усталому путнику удивительные красоты. Однако никто, кроме Музы не желал тратить время на созерцание, только она и довольная луна наслаждались тишиной и покоем.

Музе помешала девушка – она вышла на балкон полюбоваться, как щедро разлитое лунное серебро, сдобренное золотыми, голубыми и сиреневыми искрами, окутывает притихший, полусонный мир, высвечивая в нём новые грани. Музу она не приметила потому, что видеть её может далеко не каждый. Зато Муза с любопытством разглядывала курносое лицо, освещённое не столько луной, сколько внутренним жаром.

– Эй! Ты где? – услышали они раздражённый мужской голос, в нём отчётливо слышались нотки высокомерия и алкогольного дурмана.

Обе почти синхронно вздрогнули и оглянулись на балконную дверь. Девица передёрнулась от отвращения, но ей удалось очень быстро его подавить. Муза встрепенулась потому, что неожиданно для себя, узнала голос.

Ничего, кроме певуче-музыкального баритона не осталось в обрюзгшем мужчине от бывшего учителя рисования. Бывший художник изрядно заматерел, напоминая заигравшегося, капризного плейбоя, но Музу узнал моментально.

– Ты? – прохрипел он, то ли радостно, то ли удивлённо.

Муза взмахнула прозрачными крыльями, давая понять, что да – это именно она.

Константин Петрович пытался найти слова, чтобы выразить радость от встречи, рассказать, что все эти годы ему очень не хватало Музы, похвастаться собственными достижениями. Без неё он умудрился стать очень известным художником и научился извлекать из этого неплохие дивиденды. Но мысли его разбегались в разные стороны, не желая слушаться подвыпившего хозяина. Тогда он сунул руку в карман и вытащил связку ключей от квартиры.

Ах, эта квартира, где они провели вместе немало приятных минут! И этот до боли знакомый брелок – старинная золотая монета, к ней присоединилась изящная цепочка с двумя маленькими жемчужинами, теми самыми, что он нашёл и сберегал столько лет.

Муза не замечала чувств, овладевших Константином Петровичем, она смотрела на девушку, которая изумленно, но совершенно спокойно изучала удивительную гостью, сидящую на кованых перилах балкона. Искорка взаимопонимания пробежала между ними.

Муза повернулась к мужчине.

– Отпусти девушку, ей нечего здесь делать.

– Пусть валит на все четыре стороны, – согласился грубиян.

Но брови Музы гневно сошлись к переносице и заставили его опомниться.

– Прости, – пристыженно пробормотал он Музе, а девушке, засунул несколько купюр за ворот платья и бесцеремонно бросил, – исчезни!

Девица не заставила себя долго ждать и быстро растаяла в темноте, на прощание они услышали стук каблуков и звук закрывающегося замка.

Обрадованный Котик – его так часто называли богатые заказчицы, хотел что-то сказать, но шум крови в ушах мешал сосредоточиться. Муза же ничем не пыталась помочь ему. Она молча сидела и любовалась на лунные блики, резвящиеся в воде цвета полночного агата.

Если бы Константин Петрович отвлёкся от своих переживаний, он смог бы заметить её печаль. Однако этого не произошло. Он бессвязно бормотал, размахивал руками и смеялся над чем-то, совершенно не обращая внимания на дорогую гостью, и очень быстро ей наскучил.

На прощанье Муза подлетела к нему и легко прикоснулась губами ко лбу.

– Это тебе больше не нужно, – отрезала она, забирая бережёные ключи, взмахнула крылышками и растаяла в свете первых лучей солнца.

Разгневанный великосветский гений, попытался перехватить её руки, но ярость ослепила его, огненным шаром прокатилась по пищеводу и взорвалась кровавым фейерверком перед глазами. Он промахнулся, покачнулся и почувствовал, что оседает на пол. Боль милосердно погасила сознание.

Неподалёку в голубоватых предрассветных сумерках девушка и Муза бродили, держась за руки по острым камешкам пляжа, наблюдая, как набегающие волны пытаются дотянуться до их босых ступней.

Воздушые замки

Высоко-высоко – там, где солнце парит над облаками, где оттенки огня разлиты от горизонта до горизонта, парят они – воздушные замки.

Их стены сделаны из твоих самых светлых надежд, их двери смотрят на все стороны света, их грани сшиты из потаённых движений души.

Всем сердцем своим ты стремишься добраться туда, где видишь свободу, куда обыденность не может дотянуться, туда, где воздух, свет и паутина.

Паутина – свитая из тысяч и тысяч мыслей, становится живым канатом, способным удержать бесконечное множество миражей – идеальных, холодных, прекрасных. Она может опутать даже небеса, но не поможет тому, кто болтается в воздухе, цепляясь за порог собственной выдумки.

Радужный мир

В нежнейшей синеве невиданной вселенной укрылась чёрная прореха. В ней тьма игралась светом, пылью, тишиной. Природа там доверилась Творцу – его фантазии, душевному полёту и капризам. Он создал новый, светлый мир – прекрасный, гармоничный, но...

Создание без крыльев, цвета клёна, горящего по осени, уснуло там.

Изнеможённое. Больное. Странное.

Его лепили. Дарили красоту, изыски, необычность. И получилась смелая мечта и дерзость, но...

Проклятие проникло в планы. Непонимание лишило радости Творца, заставив отвернуться от Создания.

Покинутый!

Укрыла его ветхая ряднина от холода и жара униженья. Задумчиво чудное смотрит в никуда. Ушастой головой качает, смеётся и вздыхает. Поёт иль шепчет, всё продолжает бесконечный разговор с невидимым. Нечасто улыбнётся и снова загрустит.

Боль и тоска в слезах по грубому лицу бегут. И так эмоции сильны, что красят слёзы в лаванды цвет прелестный и тоскливый. Собравшись облаком, утраты обретают жизнь и волю. Скрываются за гранью тайной, что выбрана судьбой печальной – для одинокого.

И небо золотое, что жаждущим сулит забвенье, тишину, – бессильно. Несчастный смотрит вверх в ухмылку мрачную графитового цвета. Кричит до хрипа, дрожи, немочи!

А эхо, издеваясь, уносит вопли в искажённое пространство.

– Вернись, вернись ко мне! – зовёт Создание.

Но слышит хохот призрачный. Ни слова от Творца.

К земле, сожжённой горем, приникнув, лепечет о любви, как будто бредит. И только дождь спасает, дарует забытье.

Вопросы вечные: зачем и почему, ответа не найдут.

Создатель ветреный не помнит о творении.

Кофейная чума

Промозглый туман укутал городок плотным покрывалом. Фонарь в вытянутой руке казался огромным светлячком летящим впереди. Громко проклиная мерзкую погоду, что задержала их в порту, Капитан продолжал шагать к знакомой двери. Дёрнув за ручку, оказался в небольшом помещении, в нём сосредоточились все запахи мира. Пряные травы, перец, шафран и бог весть что смешались и образовали редкостное полотно ароматов. Вдыхать его было почти наслаждением.

Запахи отвлекли Капитана настолько, что он не сразу заметил, что в глубине едва освещенного помещения происходит драка. И даже не драка, а настоящее смертоубийство. Оборванец в диковинных лохмотьях умудрился свалить хозяина лавки на пол и собирался придушить.

Капитан оценил обстановку. Бродяга явно был сильнее, и шансы его на окончательную победу стремительно увеличивались. Старому знакомому требовалась помощь, но Капитан не спешил, прикидывая про себя, сколько хитрый барыга успел скопить за долгие годы. Можно было неплохо поживиться, покопавшись в сундуках давнишнего приятеля.

В том, что он легко справится с бродягой, Капитан не сомневался, но… Вспомнив о цели своего визита, понял что придётся вмешаться. Старый мошенник всегда держал свои источники в тайне, поэтому, чтобы не остаться без надёжного поставщика, Капитану следовало поспешить.

Поправив массивные золотые перстни на правой руке, он бесшумно подобрался к увлеченной парочке, и одним точным ударом в висок свалил бродягу. На голове противника появилась дополнительная вмятина, точно соответствующая одному из капитанских украшений. Больше признаков жизни, он не подавал, но Капитан на всякий случай, вытащил тело за порог и закрыл дверь на задвижку.

Изрядно потрёпанный хозяин кое-как уселся, привалившись спиной к прилавку, и осторожно тёр изрядно помятую шею. Его длинное бесстрастное лицо с совиными глазами ещё не приняло привычного ему землистого оттенка, и отчётливо отливало синевой. Линялая косынка, что обычно прикрывала голову, куда-то подевалась и седые космы в беспорядке рассыпались. Глядя на только что спасённого им человека, Капитан с удивлением понял, что тот не так уж и молод.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, оценивая возможности противника, пока Капитан не вспомнил с какой целью пришел. Вытащив из потайного кармашка сияющую жемчужину размером с виноградину, протянул её торговцу. Увидев товар, тот моментально ожил. Придирчиво осмотрев перламутровую красавицу, обронил:

– Десять!

Мысленно обругав проходимца и его предков последними словами, Капитан выхватил драгоценность и сделал вид, что уходит.

– Стой! Дам дюжину и не одним зерном больше.

По голосу капитан понял, что цена окончательная. Взглянув на сокровище, проклял проходимца, обрекая его на вечные муки в аду, и вернулся в стойке. Поняв, что Капитан согласен на обмен, хозяин с трудом поднялся. Затем он долго возился, открывая затейливым ключом один из своих шкафчиков.

Капитан отметил, что в этот раз ящик для хранения снова поменялся. Хозяин вытащил объёмный холщовый мешок, который намертво приковал к себе взгляд Капитана. Заметив реакцию покупателя, только усмехнулся.

С трудом оторвав взгляд от сокровища, Капитан заставил себя сосредоточиться на торговце.

– Не боишься, что я, как твой предыдущий товарищ, захочу тебя прикончить?

– Если бы хотел, я бы уже валялся в канаве. Где ты найдешь, такой первоклассный товар, когда эти зерна закончатся?

– Этого мне хватит надолго.

– Ты уверен? Сможешь себя сдерживать, имея такой запас?

Открыв мешок, лавочник вдохнул исходящий от зерен аромат. На несколько секунд лицо его ожило, утратив знакомое выражение усталого презрения. Капитан невольно втянул в себя воздух, и был награжден лишь лёгким отзвуком дразнящего запаха. Смакуя его, он отчетливо осознал, что не сможет противостоять искушению.

Мрачно положил на стол жемчужину.

– Вот так-то лучше, – удовлетворённо улыбнулся хозяин. – Приятно иметь дело с цивилизованными людьми. А не с мошенниками, пытающимися всучить мне, что попало, лишь бы получить пару зёрен.

Он высыпал на стол дюжину коричневых высушенных на жарком солнышке семян и заботливо сложил их в маленький мешочек.

Ловким почти не заметным движением Капитан спрятал вожделенную добычу.

– Интересно на чём бы ты наживался, если бы не было кофейной чумы, что погубила почти все деревья?

В ответ на его слова хозяин неприятно улыбнулся.

– О да! Мне крупно повезло, что чума почти полностью уничтожила эти адские деревья. И ещё больше повезло, что у выживших деревьев семена обрели новые свойства. Не так ли?

На секунду он замолчал, как будто ожидая ответа. Но капитан угрюмо молчал.

– Или мне повезло, что на свете есть куча идиотов, которые сначала не ценят то, что имеют, а когда потеряют, пытаются вернуть с помощью галлюцинаций?

В его глазах появилась ненависть настолько жуткая, что даже Капитан, давно привыкший ко всякому, ощутил холодок между лопаток. Не желая показывать свой страх, он молча отвернулся и направился к выходу. Даже закрывая дверь, он чувствовал тяжелый сверлящий спину взгляд.

В небольшом номере уютной чистенькой гостиницы, на широкой кровати в забытьи покоится тело крепкого сильного мужчины. Его одежда, выдающая его принадлежность к рыцарям моря, в беспорядке разбросана по номеру. Его кожа необычно бледна, только небольшие коричневые пятна покрывают кожу на лице. Его тело абсолютно неподвижно, двигаются только прикрытые веками глаза.

Капитан счастлив. Он бредёт по белому песку отлогого берега. Море поёт ему песню, ласкает его голые ступни. Рядом с ним идет самая прекрасная женщина в мире, в синих глазах которой, как и в море, можно утонуть. На руках он держит двухгодовалую малышку, что доверчиво прижимается к нему всем тельцем и безмятежно ему улыбается.

Гадание на кофейной гуще

Чёрная густая жижа расползается по щербатому блюдцу.

От времени фарфор пожелтел, кайма потускнела. Ощущение, что это не глина, а кость. От густого, дурманящего запаха меня подташнивает, сердце тяжело бухает и гонит отраву по артериям. Вместо кислорода мозг получает неизвестно что. Яд уносит во тьму. Только хриплый надрывный голос старухи держит на поводке и не дает сорваться.

– Будет-будет тебе счастье, девочка. Получишь своего желанного. Только долг платежом красен. Помни об этом!

Открываю глаза. Темно. Тихо.

Нет ни ужасной горбатой старухи, ни ее облезлого кота с холодными зелеными глазами. Нет удушающего аромата кофе, он стал ненавистным из-за кошмаров. Я не шевелюсь, чтобы не потревожить мужа. Но он все же просыпается. Смотрит с тревогой.

– Снова тот самый сон? – киваю, потому говорить нет сил.

В ответ он молча притягивает меня к себе, баюкает, как маленького ребенка. Так я всегда сплю спокойно.

Топать до женской консультации далеко, но я специально хожу туда пешком. Мне нужно больше гулять, так советует доктор. Иду не спеша. Изучаю трещины в асфальте, первые желтые листья, что желтыми маячками поблескивают в зеленой траве. Спотыкаюсь, когда чувствую знакомый запах.

Кофе!

Как я его ненавижу!

Мне удалось истребить его дома, на работе. Но вот он подкрадывается ко мне посреди полупустой аллеи, шаркает ногами полусогнутой старухи в цыганском платье. Чёрный платок прячет опущенное лицо. Я застываю, понимая кого встретила…

Желтые глаза впиваются в меня. Беззубый рот шамкает:

– Должок!

Тяжелый одуряющий запах ударяет в нос. Давит, доводя до изнеможения. Срываясь во мрак, ощущаю, как горячая, липкая жидкость бежит по ногам.

Вечеринка на Хеллоуин

Праздник приходит под шёпот уснувшей листвы, перебранку дождя, и протяжные всхлипы ветра. Незаметно подкрадывается в сером тумане. Укутывает город, открывает дорогу в мир, скрытый от глаз.

Говорят, что к лучшему, что мы не видим то, что происходит там «за завесой», говорят, что мёртвым нет места среди живых. Много чего болтают, но разве это важно? Важно, что полог приподнимается!

Мы встречаем торжество на крыше нашей девятиэтажки. Вход туда заграждает дверь и массивный замок. Ключ у меня есть. Чтобы его добыть, мне пришлось совершить преступление. Подкупить дворника дядю Гришу, заваркой и пряниками, чтобы он позволил мне сделать копию.

Ключ он дал. Только выражение его глаз мне не понравилось. Так же он смотрел на Мышонка, когда крышка люка сдвинулась под его копытом. Мы с тобой тогда ещё не знали, что бывает, когда лошади ломают ноги.

Почему так высоко? Подальше от праздничной разряженной толпы, от кривляния и безобразных масок. Как будто ворота открываются не в мир мёртвых, а внутрь людей, и уродство, которое они вынуждены всегда прятать, выползает, принимая самые нелепые формы.

Чтобы отметить праздник, я покупаю что-нибудь новое, обязательное серое, чтобы подчеркнуть оттенок грозовых туч, как ты когда-то поэтично выразился о моих глазах. И виски. От другого алкоголя, у меня срабатывает рвотный рефлекс. А блевать на крыше, где всегда ощутимо тянет ветерок, не очень приятное занятие. Впрочем, не только на крыше.

Поэтому виски, яблочные пирожки и тыквы, они надежно закрывают свечи от ветра. Кто сказал, что эта ночь для нечисти? Её можно провести по-разному.

Так уютно сидеть на сквозняке, вдвоём под пушистым пледом, чувствовать тепло твоего тела, наблюдать за Бесиком, что носится по крыше, задрав хвост трубой. Абсолютно чёрный, он легко сливается с тьмой, только глаза блестят. Ты всё время рассказываешь шёпотом смешные истории, а я тихонько, чтобы не спугнуть волшебство, смеюсь. Меня до сих пор удивляет твоя способность, находить что-то потешное в самых обыденных моментах жизни.

Очень весело слушать про мой первый пирог и изюмом и грецкими орехами. Я очень старалась, но моё первое кулинарное чудо не стал, есть даже вечно голодный бездомный пес, которого мы с тобой тогда прикармливали. И про то, как мы три дня изучали инструкцию к карнизу, пытаясь понять, как его повесить. Или как в художественной школе на пленэре, ко мне подбежал белоснежный кобель лайки, задрал лапу и пометил.

Мне нравятся чертенята, что появляются в глубине твоих глаз, когда ты описываешь выражение моего лица.

С тобой всегда легко. Не только смеяться. Легко верить, что так будет всегда, даже когда наступает рассвет, и в сиреневой тишине врата готовятся рассыпаться стайками облаков.

На прощанье легко целуешь мне веки, не давая слезам пролиться, а Бесик трется об щеку, и вопросительно мурчит. Как будто спрашивает смогу ли я еще год продержаться.

– Конечно, смогу, – обещаю я.

Смогу, пока есть ночь, когда размываются грани.

Вечеринка с тайнами

– Тайны! Надо же! Тема их вечеринки – тайны! – деланно рассмеялась та самая новенькая в розовом, что не понравилась мне с первого взгляда. Зачем только Гри привела её с собой?

Как назло именно в этот момент перестала играть музыка, и каждый находящийся в комнате услышал. Даже не слова – интонацию: вызывающую, скандальную.

Тишина на пару секунд сковала собравшихся. Двадцать с лишним пар глаз уставились на меня. Ведь инициатором вечеринки была я, а значит, мне и предстояло успокаивать гостью.

Чёрт бы побрал умника, который придумал правило разрешающее приводить на собрания новых единиц! Я понимаю, новые лица должны появляться, но не прямиком же с улицы. Для начала будущие адепты должны хотя бы познакомиться с общностью, а уж потом оказываться в самом центре событий. Пусть даже традиционная карнавальная вечеринка событие не первого порядка.

Мы приходим сюда отдохнуть, поиграть, пообщаться, а тут никому неизвестная статисточка начинает насмешничать над темой. Можно подумать, её легко придумать, учитывая, что в общности собраны самые разные единицы.

В последовательностях намного проще – единица находится строго на своём месте, выполняет предписанную роль и общается с теми, кто когда-то выбрал согласно своим стремлениям эту же последовательность.

В общности осуществляется случайная выборка, из которой интегрируется качественно новая функция, члены общности отбираются уже согласно этой функции. Но всегда остается это проклятое правило – проверки функции неизвестным. Как будто устоявшаяся общность может кому-то помещать.

Живешь себе, привыкаешь, становишься уже почти одним целым, не единицей, но общностью и тут появляется неизвестный и запускает режим проверки.

Одно сомнение и весь процесс интеграции может дать сбой, общность перестанет выполнять функцию и попросту распадется на отдельные единицы. Несчастные пытаются спасти дорогое. Но фактически: повторная интеграция равносильна превращению количественных характеристик в качественные, то есть возможна, но крайне редка. Слишком много для этого требуется энергии. А каждой единице энергия нужна в первую очередь для работы в последовательностях.

Сдерживая злость, неторопливо подплываю, к незнакомке, что сейчас изо всех сил старается поднять коэффициент флуктуации. Протягиваю бутылку с шампанским, чтобы наполнить почти опустевший бокал, он сейчас бешено, вращается вокруг оси в тонких пальцах той, что пытается отыграть роль.

– Разве вы не считаете тайны интересной темой? – интересуюсь у нахалки.

Голубые с поволокой глаза смотрят на меня насмешливо, как будто роль уже отыграна, интеграция нарушена или направлена в другое русло.

– От чего же? Тема интересная! Но, чтобы ей действительно быть такой, каждый из присутствующих должен раскрыть подлинную тайну, а не придумывать. Вот это было бы интересно и необычно, каждый скрывающийся под маской смог бы проявить необычные свойства.

– Но придумывая, каждый сможет проявить фантазию, – пытаюсь мягко, без споров увести разговор в нужное русло.

Противница, понимает мою уловку и победно улыбается. Улыбка собирает несколько тонких складок в уголках губ. Как ни странно это идет её небольшому, состоящему из сплошных треугольников лицу. Рот, немного напоминающий лягушачий, меняет очертания, увлекая за собой впалые щеки, «твёрдый» подбородок, торчащие скулы. Лицо неуловимо меняется, становится если не милым, то привлекательным, и, конечно, интересным.

– Зачем проявлять часть себя, нужно показать личность с неизвестной стороны. Так чтобы окружающие смогли оценить каждую единицу по-новому.

«И что нам даст переоценка?» – хочется спросить мне, но я сдерживаюсь.

– Хорошо, я поняла. Мы должны раскрыть подлинные тайны. Рассказать о себе то, чего никто в общности о нас не знает. И я, как организатор, должна попробовать сделать это первой.

Роль статистки отыграна, пусть и не так, как она хотела, всё внимание достаётся мне.

– Хочу признаться в том, что эта общность для меня третья, и она стала для меня самой дорогой. Настолько дорогой, что больше всего на свете мне хочется, чтобы она существовала ещё долго, и никакая проверка функций, не смогла бы нарушить её равновесия. Хочу признаться в том, что я только что угостила новенькую отравленным шампанским. Она умрёт, а мы будем существовать дальше – долго и счастливо.

Через минуту она заснёт, и уже никогда не проснётся. В наших силах продолжить вечеринку в привычном русле, не поддаваясь неизвестному фактору. Девушку никто не хватится ведь интеграция не перейдёт в новое русло, а значит, она не нужна.

Ещё хочу добавить, что с моей стороны это обычное милосердие, ибо чуть больше года назад, я была в её положении и знаю, что такое потерять общность. Это очень страшно и больно, поэтому мой, возможно кажущийся кому-то слишком смелым поступок, вполне оправдан.

Благодарю всех за внимание.

Когда моя речь заканчивается, неумелая статисточка уже спит. Опасность позади. Ряды наши снова смыкаются, и вечеринка продолжается.

Остаётся немногое – вытащить тело и отправить его в дезинтегратор.

Что поделаешь – на войне, как на войне.

Любовь извечная

Эмиль засучил потёртые рукава сутаны и протянул руки к огню. Сиреневое трескучее пламя нисколько не повышало температуру в склепе, но согревало тех, кому повезло его добыть.

– Может, о любви поговорим? – предложил он, покосившись на Магду. Та застыла в любимой позе. Ноги согнуты, руки обхватывают ноги и смыкаются в районе щиколоток, подбородок на коленях, глаза устремлены на огонь.

– А что о ней трындеть? Всё до нас сказано. Тыщу раз! – буркнула она и недовольно передёрнула плечами.

Старое кресло без ножек, возмущённо скрипнуло под ней, как будто в поддержку.

– Да это-то понятно, а всё равно хочется. Февраль на дворе. Слышишь, как ветер перешёптывается с деревьями? Будто бы у них появились секреты. А солнце? Оно снова играет в сосульки...

Взгляд Магды, до этого неподвижный, внезапно ожил, пробежался по Эмилю сверху вниз – по спутанным чёрным кудрям, по воротничку давно утратившему белизну, по тощим щиколоткам торчащим из-под сутаны и остановился на валяных домашних туфлях.

– Знаю я, почему тебя на любовь потянуло. Никак не забудешь, как молоденьким девицам грехи отпускал? – усмехнулась она. Смешок прокатился по склепу, разбудив эхо, которое немедленно забубнило на разные голоса.

Эмиль обиженно поджал ноги и отвернулся. Если бы не холод, их вечный враг, уполз бы в свою конуру. Магда прекрасно знала, как он переживает из-за того, что похоронили его в этой нелепейшей обуви, но редко находила в себе силы сдержаться и не намекнуть, особенно когда злилась.

А злилась она часто, потому что Эмиль, всё никак не мог оставить свои воспоминания из жизни святейшего представителя Ватикана, вольного казнить и миловать, карать и спасать, направлять в жизнь вечную, не забывая и о земном.

– Если бы не любовь, меня бы здесь и не было, – обронил уязвлённый повеса.

– Причём тут любовь? – Магда свела брови к переносице, как всегда делала, когда начинала сердиться. – Ты бы застыл уже, если бы не я, лежал бы мумия мумией до самого второго пришествия или на сугрев бы пошёл. Повезло тебе, что я Маришку свою искала…

Тут голос Магды дрогнул и оборвался. Судорожным движением она поправила дырявую шаль, что обнимала худые плечи. Рука сама собой дёрнулась к горящим бирюзовым пламенем глазам и остановилась на полпути, как будто не зная, что делать.

Другая рука с длинными холёными пальцами, что при жизни владельца, не раз смущали взоры дам, перехватила её, поднесла на миг к губам и прижала к щеке.

– Вот я и говорю – любовь, – Эмиль мягко выделил последнее слово и замолчал.

Так они и сидели, прижимаясь друг к другу, слушая новую мелодию ветра и глядя, как в пламени тает берцовая кость того, кому не удалось до смерти сохранить внутри себя пламя вечной любви.

Дева и её барашек

Я слегка качнулась вперёд и тихим голосом, так тихо, как только могу, чтобы никто не понял, о чём я, сказала:

– Сегодня я хочу порцию горячего салата с сердцем, мозги с горошком и штрудель, – произнесла чуть ли не по буквам, чтобы официантка поняла без вопросов, что именно я имею в виду.

Как ни старалась – меня всё же услышали. Восемь голов одновременно повернулось в мою сторону. Я мило всем улыбнулась и сделала вид, что всё идёт как обычно.

Хотя… Кого я пытаюсь обмануть?

Сёстры давно уже знают, кто в нашем стаде паршивая овца. Вот и сейчас восемь взглядов остановилось на мне. В них разочарование, злость, понимание, презрение – эмоций много, но ни в одном нет удивления. Словно сёстры давно уже знали, что так и будет.

И вот – свершилось!

Перепуганная официантка несёт мне заказ, и я, наконец-то, могу поесть. И это не привычная нектар и амброзия. Это пища людей. Стоит начать, и пути обратно не будет.

Те, кого называют моей семьёй, смотрят внимательно. Молчат. Никто не собирается отговаривать беспутную младшую сестрёнку от безумства. Просто сидят и ждут.

Сейчас лица их спокойны и почти безмятежны, но я помню их другими…

Придвигаю к себе тарелку с салатом, беру вилку, насаживаю маринованный огурчик, подношу к губам, закрываю глаза и откусываю малюсенький кусочек. Он слегка похрустывает, почти так же, как песок на зубах…

Вспоминаю.

Лицо Алекто. Бледное, перепачканное глиной, бесконечно усталое. Глубоко посаженные глаза цвета только что выброшенной на берег морской травы смотрят внимательно. Она как будто ждёт чего-то. А я лежу на куче земли, из которой меня только что выкопали, и смотрю на небо – по нему ветер разбросал белые пушинки облаков.

В тот час, час моего рождения, мне единственный раз удалось её удивить. И даже ничего не пришлось делать. Я просто лежала, глядела в небо и наслаждалась ароматом сосновых шишек. Тем, кто родился не под землёй, не понять каково оно – свободно дышать.

Алекто ждала. Возможно, истерики или вопросов. Ей, самой старшей, никто не помогал вырваться из лона матери, не успокаивал, не объяснял. Она сделала всё сама. И откопала остальных. И растолковала сёстрам, кто мы. Дочери земли – зачатые, когда кровавые слёзы неба, упали на неё.

Подумать только, если бы Кронос не рассердился на отца и не поразил его копьём, нас никогда бы не было.

Я слушала рассказ Алекто и думала: «Как это прекрасно – никогда не быть. Лучше, чем быть тем, кому для жизни нужны чужие муки».

Кусочек сердца на вилке. Глянцево-блестящий от соуса, хорошо прожаренный, чуть приперчённый…

Мания – самая красивая среди нас. Не лицом. Все мы похожи. Движениями, походкой, чем-то ещё. Она ходит так, словно танцует – под неслышную другим музыку. Мне нравится наблюдать за ней. Да и не только мне. Те, к кому она приходит, не могут оторваться. Мания протягивает руку, и они вместе окунаются в пульсирующий ритм. Танец с ней не остановишь. Разве что когда сотрёшь ноги до костей, уронишь последнюю каплю крови и выплюешь сердце ей на ладони.

Она вкладывает мне в ладонь камень – серый, шероховатый.

– Давай, Фурия! – приказывает мне шёпотом. – Бросай!

Но я не могу. Не могу бросить камнем в человека. Не могу исполнить свой долг – заставить страдать того, кто совершил преступление.

Тот, кого мне нужно призвать к искуплению, сидит возле ложа мёртвой женщины, держит её за руку и безотрывно смотрит на багровые пятна, что проступают на её шее. Я разглядываю его. Думаю, как же он красив, этот мальчик, убивший собственную мать. Он резко оборачивается, будто услышал, наши взгляды встречаются…

От неожиданности я выпускаю камень из руки. Тот стремительно летит и ударяет преступника в грудь. Я невольно вскрикиваю. Но тот, кого я должна терзать, лишь содрогается. Одинокая слезинка срывается со щеки.

– Быстрее! – шипит Мания.

И хоть я в ужасе, всё равно успеваю поднести хрустальный сосуд, чтобы сберечь её. Единственную! Слезу раскаяния.

Чаша так велика, а мне нужно её наполнить. Потому что наша амброзия – это слёзы тех, кто совершил преступление, наш нектар – их муки. А без еды мы умрём.

Приходит время второго блюда. Кусочек бараньего мозга буквально тает во рту, наполняя меня бесшабашной радостью…

– Дура! Какая же ты всё-таки дура! – Лицо Мегеры перекошено от злости. Она хлещет меня по щекам, остальные сёстры стоят полукругом за её спиной и наблюдают. – Как ты могла?! Связаться с человеком?! Тебе что? Больше не с кем по кустам обжиматься?! Ты должна заставить его раскаяться. А ты!..

Она вытирает ладонь о подол хитона, и на лице её – омерзение. Словно испачкалась в чём-то отвратительном.

– Оставь её, сестра, – мило щебечет Тисифона. Языками пламени струятся её волосы, завораживая, успокаивая, обманывая. – Пусть губит своего любимчика ради собственной похоти. Барашек будет ей благодарен, за радость умереть нераскаянным.

Сёстры уходят, единые в своём негодовании. Я остаюсь – соляным столбом посреди небесного сада. И не воля сестёр сковывает меня, а всего лишь понимание. Понимание, на что я обрекаю того, кого сестра назвала барашком. Смерть без раскаяния – вечные муки тому, кто вопреки разуму сделался дорог.

Штрудель – сладкий как грех, ласкает рецепторы…

У Прозерпины – единственной из нас глаза серые, как зимнее море, встревоженное Бореем. Сколько раз я завидовала ей – не счесть. Ведь ей достаточно встретиться взглядом с преступником, чтобы он разрыдался. Правда, они стараются этого избежать. Я же смотрю.

Кроме как в них, мне негде увидеть того, кто был моим искушением. Барашком, которого я чуть не сгубила. Человеком, который помог мне узнать, как много спрятано в простом слове – люблю. Жизнь его закончилась. И что мне осталось?

Сестра гладит меня по голове, молчит, давая выплакаться, и исправно собирает слёзы. Слёзы эринии, слёзы боли, отчаяния – они слишком ценны, чтобы дать им пропасть. Сёстры сберегут их до самых трудных времён.

Снова и снова льются они потоком, как и тогда, когда я отпустила его. И я не знаю, как их остановить... Точнее – знаю.

Надо всего лишь почувствовать тепло родного тела, положить голову на плечо, на секунду прикоснуться губами к коже…

Но этого больше никогда не будет.

Не будет сонного дыхания рядом, разговоров взахлёб, не будет молчания…

Я снова рыдаю, царапаю лицо, кусаю от отчаяния руки. Но боль не даёт облегчения.

Трапеза окончена. Я откладываю ложку и в последний раз смотрю на лица тех, что были моими сёстрами.

«Мира вам. И радости», – хочется сказать мне, но я молчу. Знаю – они не поймут.

Я больше не часть их мира. Больше нет мне нужды навязывать волю, заставлять терзаться, упиваться страданием… Я попытаюсь дарить утешение тем, кто страдает.

Получится или нет – не знаю.

Надеюсь, что да.

Жизнь покажет, а потом смерть унесёт меня туда, где на цветочных лугах гуляет мой барашек.

Трудная работа

Думаете у патологоанатомов нет сердца? Думаете, они такие же бесчувственные, как те, на кого они тратят рабочее время?

Я вот много лет в морге работаю, чего только не наслушался! И на чужом несчастье наживаются, и дерут не по-божески, и ни стыда, ни совести у них нет. Так и хочется послать… к министру здравоохранения!

Ни одного доброго слова. А то, что напарник мой – Вань Саныч четыре часа на родственницу их потратил: подлатал и накрасил так, чтобы она спящей казалась, это не достойно даже дежурной благодарности? Колбасу, небось, когда покупают, не жалуются.

А соскакивать по звонку и бежать встречать очередного «клиента»? А вскрытия? А запах? А писанина? А люди, которые сторониться начинают, услышав ответ на вопрос о работе? Я-то ко всему привычный, а Саныч молодой, интеллигентный, реагирует.

У нас так нельзя. Чтобы выжить, эмоции отключать приходится. Ведь не будешь от каждого покойника шарахаться, визжать и падать в обморок, как девица эта. Явилась на нашу голову! Рыженькая такая, с виду симпатичная. Ножки – загляденье!

Сначала меня терзала, ногтями своими ярко-красными чуть дырку не провертела от нетерпения. А потом началось!

– Чем это у вас тут пахнет? А где трупы? А можно посмотреть?

А потом малахольную изображать! С ног валиться, да так, чтобы юбочка задралась, и резинки от чулок видно стало. Какой мужик на такое не среагирует? Но потом-то зачем скандал устраивать? Чурбаном бесчувственным обзывать?

Слушать противно. Да я бы не слушал, но разве я виноват, что провода мои по всему моргу протянуты, чтобы голос мой все в здании слышали?

Ведь я кто? Никто. Звонок.

У меня тоже чувств нет, только обязанности. Мне ещё повезло, объяснительные писать не нужно, если вдруг ошибка.

Вот я и зазвонил, будто жмура очередного доставили, когда понял, что скандал не шуточный затевается. Девице убираться пришлось.

А Вань Саныч что? Он уже не удивляется – я ж ему не в первый раз помогаю. Вышел, покурил да дальше работать.

Хранитель звёзд

Что клошару делать ночью у кафешки?

Да объедков ждать, конечно же!

Бенджамин, мой старый приятель, никогда не забывает о тех, кому не посчастливилось заработать пару су, чтобы купить себе хлеба.

Хороший мужик, только со вкусом у него проблемы. Выкрасить в цвет охры стены собственного кафе, да ещё расставить над столиками безумно-яркие зонтики? Синий мне вообще-то нравится, но…

Хотя, возможно, это его жена. Вот поэтому я и говорю: со вкусом у него проблемы!

Не кафе, а мечта безумного импрессиониста! Как и звёзды, что буйствуют на южном небосклоне.

Что в этом юге такого, что даже звёзды сходят с ума?

А что уж говорить о ссыклях, что являются на юга с длинноволосыми парнями, жаждущими их тела?..

Потом бродят по улицам и заглядывают в глаза встречных, молча вопрошая: «Почему? Почему всё не так…». Пугают собак и бездомных, которые собираются хорошенько поужинать.

Так и вертится на языке вопрос: «А на что ты надеялась, дура? О чём думала? Неужто ты думала, что он тратит бабло и тащит тебя в гостиницу, чтобы читать тебе стихи или рассказывать сказки про розовых единорогов?».

Но Найда скулит тихонько.

Вот откуда у обычной дворняги, правда, с примесью кровей немецкой овчарки, столько настырности? Зря я её Ангелой не назвал. Но раз нашёл – значит Найда.

Нет бы шугнуть дурную деваху, она с деликатностью бульдозера и изяществом носорога напоминает мне. Как будто я сам не знаю, кого спасать надо, а кого нет! Все бабы такие – никакого уважения!

– Эй, малая! – окликаю девицу, про себя надеясь, что она струхнёт и драпанёт подальше.

Но дурёха в полном ауте, даже инстинкт самосохранения перестал работать. Пожалуй, эта старая немецкая сука права, – придётся поднапрячься.

Замерла на секунду, лопатки дрогнули под нарядной зеленью полупрозрачного платьица на тонких бретелях, потом оглянулась.

И снова эти глаза, как у того чудовища, что кольцо прелестью называл, да и тощая, как он.

Тьфу! Что за девка?! Ни титек, ни ума!

– Давай выпьем, малая, – предлагаю я. И смотрю, как она плетётся ко мне, с трудом переставляя длинные и тонкие, как у жирафа ноги.

Я б тоже в таких запутался. Но ей подрасти сначала нужно.

Она пьёт граппу, словно воду, не пьёт – хлещет! Как верблюд, который только из пустыни. Даже завидно.

Когда Жирафкины ноги перестают её держать, я беру один из стульев Бенджамина, усаживаю и показываю на небо.

– Ты звёзды видишь? – спрашиваю, хотя не увидеть эти пылающие, как глаза пьянчуги с похмелья, шары не возможно. Но с этими малолетними, которые без навигатора даже мамкину сиську не найдут, ни в чём нельзя быть уверенным.

Она кивает, поправляет зачем-то растрёпанные волосёнки, и тянет подол поближе к коленкам. Это хорошо, значит, ещё соображает хоть что-то.

Каждая из них – человеческая душа! – пытаюсь я изобразить таинственный шёпот, чтобы до дурынды дошло быстрее. – Когда человек впадает в уныние, он её гасит. Не сразу, но звезда становится всё холодней, холодней, а потом гаснет. И появляется чёрная дыра. А ты знаешь, сколько нужно энергии, чтобы взорвать чёрную дыру? – спрашиваю я её

Она мотает головой.

– Много, – зачем-то говорю я.

«Или это уже граппа?»

– Так что ты давай, не порти нам небо, итак нормальных звёзд почти не осталось. Одни карлики.

Жирафка смотрит на небо. На небо, где как назло звёзды принялись соревноваться, кому светить ярче. Ну, разве не дуры?!

Но девица этого не замечает. Хотя кто этих малохольных знает?

– Я больше не буду, – обещает она, потупившись, как нашкодившая первоклашка.

– То-то! – говорю я как можно значительней, и грожу ей указательным пальцем, а сам думаю: «Руки помыть надо». – Сейчас я тебе такси поймаю. Езжай домой. И смотри мне – звёзды не портить!

Она согласно кивает и преданно смотрит мне в глаза, как Найда моя, когда вкусняшку пытается выклянчить.

– Молодец! – киваю я и, бросив последний взгляд на Жирафкины ноги, оставляю Найду её сторожить.

Когда такси уезжает, могу, наконец-то, перевести дух.

Трудное это дело спасение звёзд. У меня даже лысина вспотела, а Найде хоть бы хны, валяется довольная, блох ловит.

Теперь можно поесть спокойно, и, пожалуй, можно выпить. Сегодня на небе не начнёт гаснуть, пусть и небольшая, звезда – это надо отметить!

"Королевская обувь"

«Королевская обувь», – гласила вывеска. Скидки от пятидесяти до семидесяти процентов на всю коллекцию.

«Именно то, что мне нужно! – подумала Марина, – до зарплаты ещё слишком далеко…»

Попав под первый весенний ливень, туфли раскисли настолько, что восстановить их оказалось невозможным. Пришлось отправиться на поиски новой пары обуви.

Времени, как и денег в обрез, пока дочка учится рисовать – минут сорок, самое большее. И тут этот павильон с броским названием. Если бы не объявление о скидке, она не решилась бы даже войти.

Увидев торчащую над кассой плешивую голову продавца, на некоторое время остолбенела. Смотреть неловко, но и не смотреть на карикатурно-уродливую физиономию оказалось невозможным. Маленькое лунообразное лицо украшал несоразмерно длинный нос, а правую половину рожи, стянул вверх шрам, похожий на след старого ожога. Но ярко голубые глаза смотрели радостно и самое главное – благожелательно.

– Приветствую, прекрасную посетительницу! – громогласно объявил мужичок и скрылся за стойкой. Слегка растерявшись от напора, Марина – после того как от нее ушёл муж, её никто не называл прекрасной – оглянулась назад, ожидая увидеть неизвестную. Красавицу, которую так сердечно встречал карлик, но в магазине никого кроме неё не было. С выставки фотографий взирали радостные лица, видимо довольных покупателей, в лучах подсветки гордо парили элегантные образцы предлагаемой обуви, а за стойкой слышался какой-то странный шум, больше всего похожий на щёлканье семечек на раскаленной сковородке.

Наконец, странный дядька, одетый в тёмно-зелёный костюм и горчичного цвета рубашку, раскачиваясь, как матрос на суше, выбрался из-за стойки. Ростом он оказался Марине ровно по пояс. Если бы не каждодневное общение с дочерью и её сверстниками, она, скорее всего, испугалась бы и дала дёру. А так просто остолбенела и позволила себя усадить на пуфик винно-красного цвета.

– Вижу, вам нужны туфли! – объявил карлик, таким тоном, как будто это была самая очевиднейшая вещь на свете. Ловко расшнуровал её кеды и начала измерять Маринину ногу портновским метром, который до этого болтался у него на шее.

– Прекрасно! – провозгласил он, измерив ногу вдоль и поперёк, не забыв о щиколотке, – у нас есть то, что вам необходимо.

Через несколько минут слегка ошалевшая от бесцеремонности Марина примеряла изящные туфли из нежнейшей угольно-чёрной кожи. Сидели они идеально, а в ногах появилась необыкновенная легкость, какая бывает, когда снимаешь узкую неудобную обувь, после того как проходил в ней целый день, и надеваешь удобные домашние тапки.

– Сколько? – почти шёпотом спросила она, не представляя, что будет делать, если из-за нехватки денег, придётся вернуть назад чудо.

Карлик снова метнулся за стойку и усиленно зашуршал там чем-то.

– Семьсот рублей! – радостно улыбаясь, объявил он, складывая в коробку её кеды, как будто нисколько не сомневался в том, что она расплатится.

От радости Марина готова была плясать. Цена превосходила самые смелые предположения о скидке.

– Вам – нашей первой покупательнице сегодня – подарок! Туфли для вашей принцессы, – протянул ещё одну коробку карлик, окончательно ошалевшей от радости Марине. Внутри лежали чёрные детские туфли, украшенные рисунком из бабочек.

Откуда карлику известно о существовании дочери и размере её ноги Марина не спросила. Улыбаясь от уха до уха, поблагодарила продавца и поспешила забирать дочку. Она как раз спускалась по лестнице, когда новая туфля до этого плотно обнимающая ногу соскользнула и покатилась вниз по ступенькам, увлекая за собой похолодевшую от ужаса хозяйку.

Короткий полёт в темноте. От страха глаза крепко сомкнулись. Удар! К счастью, обо что-то мягкое. Короткий, болезненный стон, перешедший в сдавленный звук, похожий на шипение кота, завидевшего соперника. В первое мгновение Марина порадовалась, что осталась цела. Только потом задумалась о том, кто же стонет, если ей нисколько не больно. Открыв глаза, поняла, что лежит сверху на мужчине, который обеими руками держится за низ живота.

– Что с вами? – испуганно спросила она, поднялась и попыталась поднять пострадавшего.

– Ничего особенного, – выдавил он.

Но буквально через секунду в тёмных глазах вспыхнули искорки. Заговорщически улыбаясь, он осторожно уселся на пол и вытащил из-под себя злополучную туфлю.

– Кажется, я только что повстречал свою Золушку!

Колокольчики над входом в «Королевскую обувь» мелодично зазвенели, возвещая о завершении сделки. Продавец выбрался из-за стойки, подошел к полочке, где стояла та пара туфель, что подошла Марине, и поставил на неё фотографию, с которой улыбалось три беззаботно счастливых лица.

Если бы Марина зашла в павильон сейчас она обнаружила бы, что карлик стал ростом заметно выше её дочери, розовая плешь покрылась лёгким пушком, и даже нос стал как будто короче.

Кукла

Сидеть в коридоре было скучно.

Елена Петровна притащила сопротивляющегося Димку в больницу и ушла вместе с доктором в синем костюме. На голове у доктора красовалась смешная шапочка с утятами. Шапочка Димке понравилась, а вот доктор нет. Оставшись в одиночестве, Димка тоскливо ковырял грязновато-серую лангету, она появилась на его руке, после очередного визита к врачу и вот уже две недели служила ему надежной помощницей в драках.

Заниматься было совершенно нечем. На всякий случай, сосчитал двери, их по-прежнему оставалось семь, изучил разноцветные плакаты, но и там не нашел ничего интересного. Знакомое до каждой трещины в линолеуме унылое помещение, пропитанное неаппетитными запахами, казалось ему самым скучным местом на земле.

Когда одна из дверей открылась, он быстро прикинулся спящим, но сквозь полуприкрытые ресницы, наблюдал за тем, что происходит.

Из кабинета появилась целая делегация. Впереди шёл круглолицый мальчишка в серых штанах и красивой зелёной рубашке. Димка любил этот цвет, наверное, потому что давным-давно еще, когда он жил дома, у него была большая зелёная игрушка, больше всего похожая на динозавра. В первый же день Димкиного появления в интернате старшие мальчишки отобрали её, и больше он её не видел.

Задумавшись, он не сразу заметил, что голова мальчишки перевязана. Разглядев бинт, он вспомнил картинку из книжки, которую случайно где-то видел. На ней был нарисован высокий дядька в сером длинном пальто с точно такой же повязкой на голове. Только у дядьки лицо было худое и решительное, а у пацана обиженное и капризное. Особенно бросались в глаза надутые как у девчонки губы.

За мальчишкой шла женщина. Увидев её, Димка позабыл обо всём на свете – настолько красивой она ему показалась. Очнувшись, он решил, что она похожа на ангела. Он видел их на картинках в разноцветной Библии. Книгу принесли в интернат, где он жил, толстые и мрачные тётки.

Ему показалось, что от женщины идёт свет, который не скрывали ни покрасневшие глаза, ни припухшее расстроенное лицо, ни растрёпанные, но такие же золотистые, как у ангелов волосы.

Ласково приобняв мальчишку, она долго разговаривала с доктором. А Димка завороженно наблюдал за ней – смотрел, как шевелятся губы, как она слушает доктора, слегка склонив голову в бок, отчего ему хорошо было видно блестящую серьгу в её ухе.

Глядя на неё, Димка чувствовал острую зависть по отношению к этому полноватому неуклюжему чудику, которому так легко можно было прилепить кучу обидных прозвищ. На миг ему захотелось оказаться на месте счастливого пацана. Чтобы его точно так же гладили и прижимали к себе, будто он невесть какая драгоценность, которую никак нельзя отпустить хотя бы на секунду.

Почувствовав Димкин взгляд, женщина оглянулась и посмотрела прямо на него. На миг он испугался, что сейчас будет разоблачён, но продолжал усиленно изображать из себя спящего. И, не смотря на волнение, успел разглядеть, что глаза у неё светлые-светлые, как вода. Сбившись с мысли, она некоторое время изучала Димку, а потом что-то спросила у доктора.

Димке показалось, что спрашивает она про него. Он очень хотел бы знать так это или нет. Но после очередной драки со старшаками, потерялся его слуховой аппарат, и он почти ничего не слышал.

От обиды засвербело в носу и очень захотелось его почесать. Приходилось терпеть, чтобы не выдать себя. Димка отвлёкся и пропустил окончание разговора. Опомнился только когда они – мальчик и женщина прошли мимо. Напоследок, он только увидел хрупкую прямую спину, затянутую в серое пальто и почувствовал нежный аромат абрикосов.

Коридор опустел. Димка почувствовал разочарование. Как всегда, когда он чувствовал себя обиженным или несчастным, рядышком появилось оно – гадкое, серое и лохматое – Чудовище. Оно стало преследовать Димку с тех самых пор, как мама увезла его на обучение в интернат.

Подобравшись совсем близко, Чудовище пристально изучало Димку своими круглыми жёлтыми глазами. От этого взгляда внутри у Димки появилась неприятная тянущая боль, ладошки стали влажными, кончики пальцев слегка посинели, а горло перехватило так, что стало тяжело дышать.

Чтобы справиться с настырным монстром, который напоминал Димке огромного безухого и бесхвостого кота, он сел на кушетке и стал глубоко дышать. Но в этот раз излюбленный метод не помог – из-за кашля. Его сразу же скрутило, стоило ему попытаться набрать в простуженную грудь больше чем обычно воздуха. От натужной попытки прокашляться засаднило горло, а из глаз потекли слёзы.

Чудовищу нравилось, когда Димка задыхался. Оно обожало наблюдать за Димкиными мучениями, особенно за тем, как он плачет. Когда он плакал, а первое время, тоскуя по дому и маме, делал это часто, Чудовище раздувалось и начинало переливаться. А ещё оно росло.

Впитывая Димкину тоску, оно становилось всё больше и больше. Происходило это довольно медленно. Но за полтора года пребывания в интернате, из небольшого, меньше Димкиной ладошки кусочка серой мглы, Чудовище выросло до размеров собаки чуть больше таксы.

Первое время, занятый мыслями о доме, Димка не обращал на него внимания. Но теперь уже не мог не замечать, и даже стал его побаиваться. Вот и сейчас ему показалось, что Чудовище хочет наброситься на него. Но тут ему повезло, в коридор вышла Елена Петровна и, не особо церемонясь, потащила его в кабинет к доктору.

В другое время Димка обязательно сопротивлялся бы, но сейчас проявил покорность – не хотел оставаться один. Чудище побаивалось взрослых, и когда кто-то из них находился рядом с Димкой, пряталось.

Доктор быстро осмотрел Димку, но потом, вместо того, чтобы отпустить его, долго что-то писал. Снова заскучавший Димка занялся кусочком обоев, который выглядывал из-за набитого бумагами шкафа. Но Елена Петровна моментально заметила его манипуляции и резко отдёрнула его от стены.

Димка видел, как зашевелились её густо накрашенные розовой помадой губы. Догадаться, что она приказывает ему прекратить, было несложно. Но сейчас в кабинете врача он мог быть непослушным, потому что при посторонних ему ничего не грозило. А вот в интернате ему бы досталось.

Подлиза – прозвище Елены Петровны, она получила его за привычку угодливо лебезить перед начальством – была непревзойденной мастерицей воспитательных щипков.

Димка хотел было продолжить своё занятие, но в этот момент приоткрылась, заставив его отвлечься. На секунду промелькнула та самая женщина из коридора и сразу же исчезла, притворив за собой двери. Димка проводил взглядом доктора, который вышел к ней в коридор, сожалея о том, что не может выбежать вместе с ним.

Посмотрев на Елену Петровну, он хотел оценить, не удастся ли ему проскочить мимо неё, но испуганно вздрогнул, заметив ласково льнущее к ней Чудовище. Самым страшным было то, что она даже не замечала наглой твари. Сидела со скучающим лицом и, поджав и без того тонкие губы, рассматривала что-то в окне.

По телу проползла клейкая волна ужаса, Димка чуть было не закричал, но в этот момент вернулся доктор, заставив мерзкого гада ретироваться. Войдя, врач всунул в Димкины руки большой пакет и продолжил заниматься своими бумагами.

Оцепеневший от страха Димка, не сразу понял, что сумка предназначена именно ему. Он спокойно дождался окончания приёма. Но когда пришли две тётки в халатах и попытались увести его с собой, и он по привычке, без особого азарта стал вырываться, пакет упал на пол, и его содержимое рассыпалось.

По полу прокатилась дюжина весёлых оранжевых мандаринов, разлетелись конфеты в красивых блестящих упаковках, и поверх всего оказалось странная пластмассовая кукла.

Только, когда Димку заставили собирать рассыпавшееся, он догадался, что всё это великолепие подарила ему та, похожая на ангела женщина. Он даже подумал, что она добрая волшебница. Сложив сладости в пакет, он добровольно поплёлся за тётками, они повели его в палату по гулким больничным коридорам.

Куклу он прижал к телу левой рукой, потому что лангета мешала Димке нормально взять её, но не мешала разглядывать.

Высокий кукольный колпак ярко-красного цвета придавил пластмассовые жёлтые волосы, торчащие вокруг круглой головы. Бессмысленные ярко-голубые глаза весело блестели над розовым ртом, нос почему-то отсутствовал. Туловище куклы состояло из зелёной пружины. К ней крепились несуразно большие руки, а снизу торчали ноги в синих ботинках. И украшал всё это безобразие большой оранжевый бант, заменяющий кукле шею.

Кукла показалась Димке странной и уродливой, но было что-то завораживающее в её уродстве. Она невольно притягивала взгляд, как лицо толстого Антохи, половина которого была изуродована ожогом.

Димку привели в палату. Она ему сразу не понравилась – пустая, холодная, подозрительно пахнущая. Будь он в обычном своём состоянии, тёткам пришлось бы потратить немало усилий, чтобы водворить его сюда. Он даже представил себе, какие у них будут лица, если вместо того, чтобы покорно ждать, когда ему приготовят постель, он бросится убегать.

Картинка получилась смешная. Но в момент, когда он уже приготовился к прыжку за дверь, он вдруг заметил, что глаза куклы, на миг ожили и хитро подмигнули ему. От удивления он застыл на месте.

Димка считал себя взрослым человеком. Недавно ему исполнилось пять лет, а в последней драке ему удалось побить двоих пацанов из старшей группы. Да так, что потом он три дня голодный сидел в темнушке – комнатке, где в их группе хранились вёдра, тряпки и швабры для уборки. А значит в сказки, что по ночам игрушки оживают, он уже не верил. Но кукла вела себя странно.

Посмотрев на тёток, он попытался определить, заметили они что-нибудь или нет. Но те были заняты и на Димку не обращали никакого внимания. Закончив с кроватью, одна из них помогла Димке раздеться, а другая незаметно подкралась и одним ловким движением воткнула ему укол.

От неожиданности Димка заорал. К тому же было настолько больно, что он почувствовал, что нога, чуть выше которой впилась ему игла, отнимается. Поэтому кричал он долго и не столько из-за боли, сколько из-за страха, что останется без ноги.

Сделав дело, тётки ушли – выключили свет и оставили его в темноте. Боль в ноге отпустила, оставив жжение в том месте, где вошла игла. Встав с кровати, Димка взял куклу, лежащую на стуле, и быстренько нырнул под одеяло – холодный воздух заставил его задрожать. Покрутив куклу в руках, он убедился, что это обыкновенная игрушка, положил её рядом с подушкой и заснул.

Проснулся Димка от ощущения, что кроме него в палате кто-то есть. От страха противно забурлило в животе. Но помня о том, что он уже совсем взрослый, он сел на кровати и стал вглядываться в темноту.

Различив возле кровати мерзкую морду Чудовища, он чуть не закричал. Остановило его только то, что челюсти намертво свело судорогой. Он так и сидел, застыв от страха, молча глядя в светящиеся глаза…

Кукла вдруг встрепенулась, поднялась и бесстрашно двинулась на встречу к Димкиному мучителю. Чудовище, встретив неожиданного противника, сердито зашипело. Но храбрый воин бросился прямо на него.

Кукла схватила Чудовище своими несуразными руками, повалила его на пол и озарилась тусклым, изумрудным светом. Монстр шипел, хрипел, вырывался, но у него ничего не получалось. Лохматая его шкура пошла пузырями, как будто он кипел. От него валил пар, и он становился всё меньше и меньше. Кукла же всё крепче прижимала его к себе.

Затем нежданный защитник ослепительно засиял, Димка невольно зажмурился. Услышал хлопок, звук похожий на хрип, и… всё исчезло.

В палате снова стало темно. Сколько Димка не приглядывался так и не увидел больше ни своего нового друга, ни его жуткого врага.

Когда утром его разбудили, он первым делом обыскал палату. Куклу он так и не нашёл, но возле кровати валялся искореженный кусок разноцветной пластмассы с дыркой по середине, размером с пятирублёвую монету.

Отодрав от лангеты кусок бинта, он просунул его в дырку и сделал себе талисман, который решил всегда носить в память о странном на вид отважном герое, что спас его от страшного Чудовища.

Медсёстры и дети в коридоре смеялись над ним, но Димка не обращал на них внимания, он знал, что основное испытание ждёт его впереди. При возвращении в интернат ему ещё предстояло доказать право носить талисман.

Но теперь Димка был уверен, что он справится так же, как маленький храбрец, что хоть и недолго, но был с ним рядом.

Желание

Интересно, если бы в наше время проводились публичные наказания, нашлись бы желающие посмотреть?

Глядя на благообразные лица тётушек, чинно потягивающих чай из чашек цвета кобальта, подозреваю, что нашлись бы. Уверена, что ни рабочие будни, ни домашние заботы, ни дети не смогли бы препятствовать их любопытству. Тому, что заставляет внимательно следить за коллегами, друзьями и соседями, подмечая мельчайшие детали в поисках скандала.

В моих руках такая же чашка: тончайшая, фарфоровая, предмет гордости бабушки и моих детских мечтаний.

Как мне хотелось когда-то дотронуться до чуда, насладиться его лёгким, переливчатым звоном, поднести к губам... Чай, разлитый в эти чашки, в моём воображении превращался в нектар, а чаепитие в ритуал – увы, участвовать в нём могли только взрослые.

Может быть, поэтому чаепитие много лет оставалось моей любимой игрой, выдержать, которую мог только лишь один человек – Мишаня. Именно он мужественно пил мутную воду из крошечных пластмассовых чашек и по-настоящему ел пироги, слепленные из глины, приносил на десерт землянику и помогал донести до дома мои сокровища.

Когда-нибудь, – думали мы – мы будем пить чай из пылко обожаемых мною чашек каждый день. Ох, уж эти мечты! Почему именно самые простые оказываются самыми невозможными?

Бабуля обещала подарить вожделенный сервиз на нашу свадьбу.

Достигнув возраста, когда уже можно получить из бабушкиных рук заветную чашку, я понимаю, как много потеряла в детстве. Потому, что так и не решилась воспользоваться одним из бабушкиных дежурств, нарушить запреты и выпить чаю из желанной посуды. Возможно, моя память пополнилась бы воспоминанием из тех, что приходят на помощь, когда жизнь проверяет нас на прочность, позволяя, несмотря ни на что, верить в чудо.

Сегодня чуда не будет. Будет только ароматный чай, хрустальный перезвон несбывшихся мечтаний, боль, тихо, но неотвязно скребущая грудную клетку изнутри, и любопытные взгляды.

За вечер я ответила на сотню бессмысленных вопросов. И, казалось бы, заслужила передышку, когда можно посидеть за столом, молча попить чаю и вспомнить, как могла часами восхищенно рассматривать обыкновенный фарфор…

Но не все думают так же. Главный вопрос так до сих пор и не прозвучал. Двадцать пять лет, а до сих пор не пристроена! Как не спросить-то? Мне ли не знать, как жжётся неудовлетворенное любопытство?

– Марусенька, ну, теперь, когда диплом получила, можно уже и замуж выйти?

Тётя Таня, та, которая Ивановна, а не Алексеевна. Их на самом деле даже три, но третья живёт на Камчатке и на мелкие сборища, такие, как окончание детками институтов, не является, к счастью. Да и закончен вовсе не институт, а затрапезное культпросветучилище, как метко выразился папенька при моём туда поступлении. Эта тётя Таня уже много лет работает завучем в школе, имеет большую волосатую родинку на правой щеке, двойной подбородок и дядю Колю, под железным каблуком своих по-особенному деловых туфель.

Говорят, вспоминать нечистого к ночи – не к добру. Тем более, такой ночи, когда вся нечисть стремится на шабаш, чтобы повеселиться. Оглядев насторожившиеся лица тётушек, которые старательно делают вид, что им всё равно, поняла, что никак нельзя отделаться коротким ничего не значащим ответом.

– Тёть Тань, я бы с радостью. Но с нашими законами разве выйдешь замуж? – отвечаю негромко, но во внезапно повисшей тишине, слышно отлично.

Серые, украшенные не совсем ровными стрелками а-ля Анжелика глаза радостно вспыхивают.

– А каким образом наши российские законы тебе мешают выйти замуж? – интересуется тётушка и оглядывается по сторонам, ища поддержки у окружающих.

Окружающие – тётя Нина любительница сладостей, что очень хорошо видно по её рукам, вместо чашки и ложки они держат два кекса, украшенных башнями из взбитых сливок, и даже пальцы напоминают розовые, пухлые помадки, перетянутые золотыми кольцами. И тётя Софа, у которой в чашке вместо чая нарзан, а вместо угощения бесконечные разговоры о болячках, синхронно кивают.

– Как каким? – делано удивляюсь и напускаю на себя максимально скорбный вид – я ведь лесбиянка, а у нас в стране однополые браки запрещены. К сожалению.

Чтобы не рассмеяться, прячу глаза и делаю большой глоток чая. В этот момент в наступившей тишине с оглушительным звоном падает на стол мельхиоровая ложечка.

– Мару-у-у-ся! – страдальческий то ли зов, то ли стон матери добивает меня окончательно.

– Ой! Я, кажется, утюг забыла выключить! – неожиданно «вспоминаю» я. – Извините, мне придётся вас покинуть.

Быстро соскакиваю с места и, воспользовавшись общим замешательством, почти успеваю скрыться.

Возле самой калитки меня перехватывает сухая, но всё ещё твёрдая рука.

– Не спеши так, деточка, – приказывает бабуля.

Разве можно ослушаться женщину, которая три десятка лет умудряется держать в страхе всех будущих медиков нашего города?

– Подарок принять забыла.

В темноте мне не видно, что происходит, но я чувствую, как что-то холодное скользит по коже и обвивает шею, подобно змее в поисках тепла.

– Спасибо, баб. Не надо было, – смущённо шепчу я.

– Надо! – отрезает бабуля. – У тебя жизнь новая начинается – это надо отметить. – Чувствуется, что она хочет добавить ещё что-то, но не решается.

– Ладно, иди, – после раздумья решает она.

И я с радостью подчиняюсь.

Вот тебе и самая короткая ночь в году!

На улице темень, в соседних домах ни малейшего проблеска, ближайший островок света под фонарём, на перекрёстке. Слышно, как сердито шумит река на перекатах, редкие порывы ветра бросают в лицо запахи мокрого песка, водорослей и свежего коровьего навоза.

Молюсь про себя, чтобы не вляпаться в «лепёшку», осторожно шагаю в сторону пустынного перекрестка, в центре которого успокаивающе гудит трансформаторная будка. Какой-то затейник, скорее всего из деревенской шантрапы, сделал возле будки скамейку из пары чурок и широкой доски.

Новые лодочки до того натёрли ноги, что хочется плакать. Вместо того чтобы вызвать такси, я усаживаюсь и с облегчением стаскиваю туфли. Прохладная трава ласкает ноги. Что-то подозрительно похожее на блаженство охватывает меня, заставляет позабыть обо всём на свете. Хочется лечь на скамейку и смотреть вверх, как по небу цвета золы, медленно ползут облака, похожие на клочья антрацитовой протоплазмы. Но, к счастью, не успеваю.

– Девушка, закурить не найдётся? – глупейший вопрос отрывает от созерцания.

Если бы не голос, широкие плечи и резинка от трусов с надписью Кельвин Кляйн, нахально выглядывающая из-под джинсов, приняла бы за девчонку. Уж слишком симпатичная мордашка, такие подростки любят вывешивать в интернете качестве аватарки. И стрижка модная, как будто из салона вышел. Парнишка явно не из местных, скорее из дачников, что облюбовали наш – как пишут в объявлениях о продаже «уютный уголок на берегу реки» – и отгородились от окружающей красоты высоченными заборами.

«Сидел бы и дальше в своём огороженном раю, пока тебе местные шею не намылили», – подумала я.

– Прости, не хотел напугать, – заявил малолетний курильщик, бесцеремонно усаживаясь на скамейку рядом.

На некоторое время я лишилась дара речи из-за ударной дозы парфюма. Она, словно ядовитый газ, обрушилась на мои несчастные рецепторы, вызвав обильное слезотечение.

– Ты чего? – удивлённо крикнул он вслед, когда вместо ответа я соскочила со скамейки и рванула в темноту, забыв про обувь. Первый же камешек, что вонзился в измученную ступню, моментально вернул память.

Пришлось, прихрамывая, возвращаться обратно. Малолетка сидел на скамейке, спиной опираясь на стену трансформатора, а моих туфель нигде не было видно.

– Потеряла что-то? – спросил он невиннейшим голосом, и я поняла, что он абсолютно точно знает, где моя обувь.

– Что тебе надо? – вариант ехать домой босиком не показался мне привлекательным.

– Для начала закурить, – заявил воришка, бесцеремонно разглядывая меня. Что-то было в его взгляде такое, что заставило меня пожалеть о том, что я выбрала слишком эпатажный наряд. Обтягивающая белая футболка в сочетании с лиловой пачкой и гетрами цвета чернослива предназначались для тётушек, чтобы им было что обсуждать, а не для ночных бесед с незнакомцами.

– А если я не курю? – полюбопытствовала я, невольно втягиваясь в непонятную мне игру.

– Твоё право, – пожал плечами парнишка, – но раз таскаешь не нужные тебе сигареты, то вполне можешь поделиться.

В меня словно анестетиком плеснули. Кожа одновременно и похолодела, и потеряла чувствительность, как будто готовясь к защите. Действительно, в моей сумке валялась пачка сигарет, которую я сегодня утром отобрала у подружки. Собиралась выкинуть, но забыла.

– Только не спрашивай, откуда мне известно про сигареты в твоей сумочке, про фотографию в твоём кошельке, про ночные посиделки в обнимку с плюшевым медведем, которого ты бережёшь, потому что это ОН подарил.

Давно я не слышала столько сарказма и никогда не думала, что местоимение можно произносить как ругательство. Парнишка явно подготовился к встрече.

Но мне это не интересно. Ещё не дослушав, решила, что добраться до родительской дачи смогу и босиком. Развернулась – и упёрлась в невидимую вязкую субстанцию. Она пружинила под руками и не позволяла выйти за пределы освещённого круга.

Некоторое время топталась вдоль стены, пытаясь найти слабину, пока окончательно не убедилась – не вырваться. Всё это время спиной чувствовала взгляд парнишки. Но доставлять ему удовольствие истерикой или глупыми вопросами не стала.

Поняв, что придётся играть по его правилам, выдохнула, чтобы сдержать ту часть себя, которая билась в панике внутри, достала сигареты и бросила ему. Попасть не надеялась: с моим-то астигматизмом! И без очков. Но то, что я называю вредностью, заставляло, как говорят, выёживаться, несмотря на заведомо проигрышную комбинацию.

– Умница! – похвалил меня пленитель, протянул руку, и пачка улеглась ему точнёхонько в ладонь. Вытащил сигаретку, посмотрел на неё задумчивым взглядом, и её кончик самостоятельно воспламенился.

«Дэвид, блин, Копперфильд!» – подумала я.

– Ошибаешься. Я тебе не балаганный фокусник, – ответил он на мою мысль, с удовольствием затягиваясь.

– Ну, он-то, наверное, может позволить себе не стрелять сигареты у женщин, – не осталась я в долгу.

Вытащила из сумочки пакет, который на всякий случай таскаю с собой, расстелила его на траве и уселась, как собеседник, опираясь на стену. Получилось удобно, потому что та перестроилась, образовав подобие спинки кресла.

– Мы будем обсуждать, что я могу или не могу себе позволить? Или сразу перейдём к тому, кто я и что мне нужно?

Отвечать я не стала. И не потому, что не интересно. Старалась держать лицо, как папенька учил. «Что бы ни случилось, держи себя в руках и не паникуй! Иначе сделаешь только хуже, и прежде всего самой себе».

– Ты слышала, наверное, о духах природы? Вы привыкли называть нас – домовыми, лешими, водяными… бесами. Я – путник, дух дороги. Помогаю людям в пути, или не помогаю… – Тут он прервался, задумчиво изучая очередную сигарету.

– В основном, конечно, помогаю, если тот, кому нужна помощь, не забывает поблагодарить. Вот так я к курению и пристрастился. Почему-то мужики чаще всего одаривают пачкой сигарет. Хотя я бы предпочёл парочку девственниц, – мечтательно протянул он, глядя на тающий в воздухе дымок.

Тут я не выдержала и фыркнула, даже не так страшно стало.

Он словно вспомнил про меня и криво ухмыльнулся.

– Смешно ей. Могу и тебя использовать по назначению, – пригрозил он.

– Как? Превратишь в девственницу и сам себе подаришь? – тут я не выдержала и засмеялась. Хохотала долго – до слёз и боли в животе.

Он ждал, внимательно изучая меня, словно учёный морскую свинку, перед тем как отрезать ей лапы.

– Тебе не страшно? – полюбопытствовал бес.

При слове «страх», что-то свернулось внутри, и смеяться сразу же расхотелось.

– Страшно, – призналась я, заставив собеседника торжествующе улыбнуться, – чего ты хочешь?

– Ты в пути, и тебе нужна помощь. Я могу помочь.

– Если ты о туфлях, оставь их себе. Они всё равно мне жмут.

– Ты прекрасно знаешь, что я не об этом. Но если ты настаиваешь, я приму твой дар. Да будут твои пути лёгкими и приятными! – речитативом добавил он. Ты хочешь изменить свою жизнь, поэтому на тебе этот знак, – указал он на кулон, что бабуля подарила мне на прощание.

Кулон как кулон – скорей всего старый, потому что золото, потемнело от времени – ромб с вплетённым в него узором. Вроде бы ничего выдающегося.

– Ничего я не хочу менять! Я сегодня диплом получила, а в понедельник на работу выхожу. Буду библиотекарем, как и мечтала. Квартира у меня есть, деньги тоже. Ты ошибся! А кулон – не мой. Мне его бабуля подарила.

Парнишка насмешливо смотрел на меня из-за завесы дыма, который как и я не мог выбраться за стены купола. То, что вязкая субстанция образует именно купол, я догадалась благодаря дыму, который поднимался до определенного момента вверх, а потом остывал и начинал движение обратно.

– Совсем ничего? Даже то, из-за чего ты плачешь по ночам, не можешь поладить с родственниками и общаешься только с девчонками?

Я зачем-то попыталась выцарапать ему глаза. Ничего, естественно, не получилось. Он совершенно спокойно удержал меня, несмотря на субтильный вид. И попытка ударить ногой в пах тоже не увенчалась успехом. Не так-то просто стукнуть, как следует, босой ногой. У меня получилось отбить себе конечность, но недостаточно сильно – боль физическая не смогла перевесить то, что сжигало меня изнутри.

Пламя, наконец-то, вырвалось на свободу, с восторгом пожирая то, что удавалось сберечь от него долгие годы. Кажется, я кричала. Не помню. Как не кричать, если с тебя сдирают кожу, но ты ещё жива. Если там, под оболочкой, ты прятал от себя то, что больше всего на свете хотел забыть.

Предательница-память воспользовалась моей беспомощностью, подхватила бьющееся в припадке сознание и поволокла в логово, сплетённое из тех воспоминаний, что я много лет старательно избегала.

Май мы встречали на реке. Не в том месте, где к ней жмётся наша родная улица Приречная, а на пару километров вверх по течению – в царстве леса. Там за стволами деревьев теряется ощущение близости человеческого жилья. Прохладно, даже когда стоит жара, и редкие горбушки снега прячутся в тени сосен до июля. Ароматы первой травы, согретых солнцем ёлок, сырой полусонной земли дурманят, заставляют частить пульс и мечтать.

Лежать и греться на солнышке так хорошо, что, когда на лицо падает тень, открывать глаз не хочется. Тем более, я знаю, кто это. По лесу люди ходят по-разному: кто-то шумит, как бульдозер, кто-то вышагивает, как на параде. Есть те, кто скользят как лодка по воде, почти не оставляя следов, а он ходит, как будто танцует.

– Вставай, лентяйка! Уроки делать надо, – садится рядом со мной на старенькое одеяло и легко касается моей щеки.

– Не встану, – улыбаюсь я в ответ, ловлю его руку, лицом прижимаюсь к запястью.

Несколько секунд молчим, наслаждаясь присутствием.

– Экзамены не сдашь, – укоряет он, распуская мои волосы. Каждое утро я скручиваю их в тугой узел, чтобы не мешали. Но стоит нам остаться вдвоём, и он «расколдовывает» меня, превращая из «пани зануды» в обычную девчонку – во всяком случае, мне он так говорит. За два года это обратилось в ритуал, поэтому я подставляю голову и довольно мурлыкаю.

– Что толку от экзаменов? Главное, на двойки не сдать, в десятый класс меня всё равно возьмут, – пытаюсь увернуться я, – это тебе учить надо.

– Если ты не сдашь экзамены, твой отец с меня шкуру спустит, – напоминает он. И мы оба знаем, что это правда.

– А если не сдашь ты, тебе придётся идти в армию, – вздыхаю я, сажусь и достаю ненавистный учебник алгебры.

– Сегодня я получил от твоего отца согласие на то, что ты пойдёшь с нами в поход, при условии, что у тебя не будет троек, – роняет он совершенно безразличным голосом.

– Что, правда? – выдыхаю я, забыв об учебниках.

Сейчас мне больше всего хочется говорить об этом, но Мишка сидит, нарочито серьёзно уставившись в учебник. Солнце золотит вихры цвета гречишного мёда, заглядывает под ресницы в глаза серо-синей речной глубины, согревает гладкую кожу рук. Он весь сосредоточенный, спина ровная, лицо строгое, если бы не морщинки в уголках губ, нипочём не догадаться о смехе, что распирает его.

Наконец, он не выдерживает и хохочет, упав на спину. Я дуюсь, подбираю не свой учебник и делаю вид, что занята.

– Это же не твоя книга, что ты там вычитываешь? – одним движением он отбирает у меня книгу и валит на спину. Я пытаюсь вернуть томик обратно, но не получается. Несколько минут мы возимся в безуспешной борьбе.

– Вот как вы к экзаменам готовитесь! – настигает нас ехидный голос.

Это моя младшая сестрёнка Настёна – самое любопытное и зловредное существо на свете, верный папенькин шпион, от которого у нас никак не получается скрыться.

Мы оба буквально подпрыгиваем и практически синхронно краснеем.

Экзамены мы сдали. Мишаня лучше всех в классе, а я умудрилась набрать достаточное количество баллов, чтобы получить четвёрку по математике. И отец сдержал обещание.

Папин джип остановился возле школьных ворот. Мишка сразу выскочил, вытащить вещи из багажника, а меня отец задержал.

– Я надеюсь на твоё благоразумие, дочь, – с нажимом на «благоразумие», высказался он.

– Конечно, пап, – сделала я максимально серьёзные глаза, молясь про себя, чтобы он скорее отпустил меня.

Какие могут быть «глупости», когда с нами помимо Мишаниной училки будет ещё трое предков из родительского комитета? Но папеньке такие вещи лучше не говорить, чтобы не тревожить.

Нас встретил Мишкин друг Стёпка – они долго разговаривали. Я стояла чуть в стороне, наблюдая, как родительская машина исчезает за поворотом. Как только это случилось, Мишаня схватил меня за руку и потащил в противоположную от школы сторону. Остановились мы только, когда оказались за гаражами, где нас никто не мог увидеть со стороны. Хоть Мишка и тащил оба рюкзака, отдышаться требовалось мне, потому что бежали мы быстро.

В тупичке между красных железных стен мы неоднократно прятались от учителей. Под кособокой черёмухой притаился продавленный диван, который мальчишки притащили с помойки, и несколько обшарпанных стульев и табуреток оттуда же.

Мишка молча забросил рюкзаки на диван, уселся сам и притянул меня к себе. Молчали долго – я ждала, что он скажет, а он внимательно изучал моё лицо. И хотя он улыбался, глаза у него сделались непроницаемо-серыми, почти чёрными, что с ним бывало только, когда он сильно волновался.

– Тебе идёт, – начал он, дёрнув меня за хвост.

– Ага, давай тебе сделаем, – предложила я, накручивая на палец его отросшие кудряшки, – чтобы ты не походил на еврейского мальчика.

– Хочешь превратить меня в еврейскую девочку? – притворно нахмурив брови, спросил он.

– Мне кажется, что ты об этом только и мечтаешь, – надула я губы, делая вид, что обиделась.

– Ничего, скоро меня остригут, недолго бегать осталось, – легкомысленно заявил он, заставив моё сердце сжаться.

Каждое напоминание о том, что скоро ему придётся пойти в армию, потому что ему исполнилось восемнадцать, а отсрочку на поступление отменили, острым шипом вонзалось мне в кожу, оставляя маленькие, но болезненные ранки. И чем меньше оставалось у нас времени, тем болезненнее я реагировала, несмотря на попытки убедить себя, что за год ничего страшного с нами не случится.

– Эй! Я вернусь! Ты даже не успеешь соскучиться, – пообещал он мне, поднимая мой опущенный подбородок.

Мне пришлось до боли прикусить губу, чтобы сдержать навернувшиеся на глаза слёзы.

– У меня подарок для тебя есть, – попытался он отвлечь меня, вытащил из рюкзака бордовую квадратную коробку и пропел – та-та-та-дам!

Внутри на подложке из нежно-розовой ткани лежала чайная пара цвета золотистого южного жемчуга.

– Хотел найти, что-то похожее на сервиз твоей бабушки, но такое сейчас не продают. Как мы с тобой – ты моя красавица чашка, а я блюдце – чтобы тебя поддерживать.

Некоторое время мы сидели молча, наблюдая, как на фарфор падают прозрачные капли.

– Ну, не реви. Ты ещё захочешь убить меня, когда узнаешь, что я сделал! – заявил он, заставив меня отвлечься. – Я вчера позвонил класснухе и сказал, что тебя не отпустил отец, поэтому я не иду. А ещё у меня ключи от папашкиной квартиры, а он сейчас на выставке в Питере.

Доходило до меня долго. За это время он успел покраснеть, а потом побледнеть.

– Если не хочешь, пойдём, скажем, что нам удалось уболтать твоего папика, – пристыженно пробормотал он, с такой силой дёргая рукав моей энцефалитки, что я подумала: «Оторвётся!».

– Если отец узнает, в армию ты пойдёшь на костылях, а мне придётся сидеть под арестом до сорокалетия, – напомнила я, вызвав бурю эмоций.

Вмиг просиявший, Мишаня соскочил с дивана, подхватил меня на руки, и кружил до тех пор, пока я пообещала, что меня вырвет прямо на него.

– Я с пацанами договорился. Они нас прикроют, – успокоил он меня и потянулся за телефоном, – сейчас вызову такси. Ради тебя я готов ползти в армию на коленях! – радостно заявил он и чмокнул меня в висок, придерживая одной рукой, чтобы я не свалилась из-за идущей кругом головы.

Провожали его толпой. Глядя на радостные лица вокруг, я думала: «Почему всем весело, а мне тоскливо так, что хочется выть»? Даже его родители ни разу не разругались в тот день. Это было удивительно, учитывая, что много лет подряд они развлекали соседей постоянными скандалами, и даже развод не смог примирить их.

Глядя на них, я смогла заставить себя держаться спокойно. Терпела, стараясь не испортить другим настроение. Мишка даже в этом помогал мне. Таскал меня за собой за руку, не оставляя больше чем на пять минут, а когда меня, несмотря на жару, начинало знобить, прижимал к себе, согревал, целовал в макушку, и меня отпускало, но ненадолго.

Перед тем, как запрыгнуть в поезд, притянул к себе – на миг, я услышала биение его сердца, чмокнул легонько в губы, публично нарушая родительские запреты, и исчез.

Потом – ожидание, безбрежное как море и такое же горькое. Единственная моя радость случалась перед сном, когда очередной листок календаря исчезал в мусорной корзине. Листочков осталось совсем немного, когда случилось восьмое августа и в телевизоре на фоне жёлтых полей замелькали танки.

Двенадцатое августа началось с бешеного гомона воробьёв. Сквозь него я услышала родной голос.

– Маруся! – позвал он меня, заставив соскочить с постели и броситься к окну.

Я долго не могла поверить глазам, не увидев его. Услышанный мною голос был настолько реален, что мне пришлось выйти на улицу, чтобы убедиться, что это галлюцинация, а не очередной Мишкин розыгрыш.

После не смогла поверить звериному вою – спустя две недели он раздался за соседским забором. Глядя на царапающую землю, безобразно расхристанную Мишкину мать, я думала – «Она сошла с ума!». Не верила взглядам окружающих и тишине, что окружила меня, подобно туману. Лишь мир вокруг меня выцветал потихоньку, лишаясь цвета, вкуса и запаха.

Родители, испуганно наблюдающие за мной, казались странными, шарахающиеся знакомые – чудиками, одноклассники, которые отказывались со мной разговаривать – ненормальными.

Не знаю, сколько я смогла бы продержаться на неверии, если бы сестрица не сделала мне подарок ко дню рождения – взяла меня за руку и увела на кладбище.

Чтобы забыть час, когда я сидела на скамейке, напротив памятника со знакомой фотографией, и смотрела, как с сияющих в солнечном свете деревьев срываются золотистые листья, я пожертвовала бы частью мозга, но не получалось. Кладбищенский смотритель не дал мне тогда разбить голову о гранит, а после я очень долго находилась под надзором.

Как из огня я вырвалась из воспоминаний, но легче не стало. Захотелось исчезнуть. Рассыпаться на мелкие кусочки и уже навсегда стать частью пустоты, что крадётся за нами, ожидая часа, чтобы навсегда поглотить.

Но, увы, она оставляет меня гореть дальше. Сквозь собственный вой я слышу гипнотизирующее бормотанье, чужие руки поднимают меня с земли, втискивают в руки бумажный платочек.

– Хочешь кофе? – предложил бес, когда я немного успокоилась.

Вытащил из темноты сияющий красным лаком термос и налил коричневой бурды в стаканчик.

Я высморкалась и кивнула.

Использованный платочек тут же сгорел прямо в моей ладони, но огонь не обжёг. Дым рассеялся, а небо начало наливаться нежной синевой. Сейчас, когда купол исчез, я могла бы попытаться сбежать, только мне не хотелось.

– Откуда это? – поинтересовалась я, осторожно отпив крошечный глоток обжигающе-горячего, приторно-сладкого напитка.

– Дальнобойщики, – коротко ответил искуситель, думая о чём-то своём.

Если бы прохожие увидели нас сейчас, приняли бы за влюблённую парочку. Из-за утренней прохлады мы сидели совсем рядом, укрываясь его ветровкой.

– Тебе хватит силы, чтобы вернуть человека обратно? – решилась уточнить я, допив свою порцию кофе.

– Не мне. Я только посредник. Ты же понимаешь, кто будет исполнителем контракта?

– Понимаю, – подтвердила я.

– Для него нет ничего невозможного. Получишь любимого на семь лет. Без подвохов. Семь полных лет благополучной жизни. Придёт время – острая сердечная недостаточность или исчезновение без вести на твой выбор. А милый твой будет жить дальше, но после твоего ухода его жизнь будет зависеть только от него. Помогать ему никто не будет, но и вредить тоже. Пойми: нам невыгодно обманывать, иначе никто никогда не захочет заключать с нами сделок.

– Я верю. Я могу загадать любое желание, и оно исполнится на семь лет?

– Ты права, – кивнул бес, закрутил крышку термоса и снова спрятал его в воздухе.

– Нам нужно подписать договор или ещё что-то?

– Нет. Мне нужно вслух произнесённое согласие, образец ДНК – лучше всего капельку крови, для идентификации, и, собственно, само желание, что нужно исполнить – тоже вслух.

– Так просто? Я думала, нужен особенный ритуал, – удивилась я.

– Обычно нужен. Но сегодня особенная ночь. Она сама ритуал – ритуал победы тьмы над светом, поэтому сегодня нам можно всё. Более того, сделки, заключённые в эту ночь, наша сторона старается выполнить так, чтобы максимально удовлетворить заказчика.

– Ну вот, ты заговорил, как клерк из посудной лавки, – захихикала я, – давай переходить к делу. Я согласна на то, что будет исполнено одно моё желание сроком на семь лет, после чего моя душа перейдёт в твою власть.

– Подтверждаю, – совершенно буднично заявил мой напарник, уколол мой безымянный палец ланцетой для глюкометра, выдавил крошечную каплю крови и позволил ей упасть на свою ладонь, – она немедленно впиталась, не оставив никаких следов, – говори желание.

– Я хочу, чтобы семь лет на Земле не было войны. Не просто войны между государствами, а любой, включая улицы, и чтобы люди, которые не погибнут во время этих войн, жили мирно и счастливо, пока не умрут от старости, – выпалила я, опасаясь, что меня остановят.

На несколько томительных минут повисла тишина. Мы по-прежнему сидели очень близко друг к другу. Но ощущение спокойствия ушло.

– Я ведь могу признать договор недействительным, – в голосе зазвучали грозовые нотки.

– Я знаю. Но я должна была попытаться, – кивнула я, пристально изучая свои руки.

– Ты согласилась на сделку, и твоя душа тебе больше не принадлежит. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – преодолев очередной приступ паники, согласилась я.

– Почему?..

– Э-э-э… – я попыталась подобрать слова, чтобы доходчиво ответить. – То, что ты предложил – мечта. Миллион раз, ложась спать, я молилась и просила бога, чтобы произошедшее оказалось сном. Ты не представляешь, какое разочарование ждало меня каждое утро. Я не хотела жить…. И не жила…

Книги заменили мне реальность. Я приходила в книжный магазин и покупала сразу штук двадцать – больше просто утащить не могла. Первую открывала, как только получала чек. Домой возвращалась, читая на ходу – пару раз меня чуть не сбили.

Отец пытался мне запрещать, возил к психотерапевтам. Они-то, наверное, и посоветовали ему оставить меня в покое.

Четыре года – я только читала. Меня знают продавцы во всех окрестных книжных. А я не помню ничего, кроме тех картин, что возникали перед моими глазами во время чтения. Это покажется банальностью, но книги научили меня понимать чужую боль. Не как собственную, с ней я так и не смогла поладить, но научили не желать страдания другим.

Семь выторгованных лет будут для меня не счастьем – мукой! Я буду знать, что время закончится и придётся расстаться. Не хочу переживать это ещё раз, и не хочу, чтобы другие испытали подобное…

Тут эмоции захлестнули меня, и я снова разревелась, хоть и пыталась сдержаться.

– Ну, и дура! Могла бы получить для себя немного счастья, а так… – устало прервал он мои рыдания.

– Могла, – обречённо согласилась я.

– Не передумаешь? – спросил он, поднимаясь. Я осталась одна на импровизированной скамейке.

– Нет, – прогнусавила я в ответ, потому что нос заложило.

– Тогда, пожалуй, я рискну, – задумчиво протянул он.

Не успела я спросить, что это значит, как он поднял руки, как будто закидывая невидимый топор, а потом ударил этим топором в землю.

Грянуло так, что у меня заложило уши, а глаза ослепли из-за вспышки багряного пламени.

– Твой договор принят и в течение трёх суток будет исполнен, – загремел у меня в ушах почти неузнаваемый голос.

Бесконечно долго нас крутило невидимым смерчем. Затем всё оборвалось, и мы оказались выброшенными на мокрую от росы траву. В ушах слегка звенело, и вообще самочувствие было примерно таким же, как после десятичасового перелёта.

Но парнишке явно было хуже. Он как будто похудел сразу килограмм на пять. Оливкового цвета глаза смотрели на меня чуть ли не умоляюще.

– У тебя в сумке шоколадка, – еле слышно просипел он.

Костеря на чём свет стоит бардак в сумочке, я несколько бесконечных минут искала необходимое.

Съев шоколадку, он ожил немного. Но выглядел всё равно плохо – под глазами залегли лиловые тени – так и лежал на земле, не пытаясь встать и улыбаясь, как сумасшедший, которому удалось вырваться на свободу.

– Что с тобой? – решилась я спросить спустя некоторое время.

– Ничего, – ответил он мне беззаботно и даже весело, – за такой контракт с меня шкуру спустят, причём неоднократно, – остаётся только дождаться, когда за мной явятся.

– В смысле? – попыталась я разобраться.

– А без смысла! – отозвался он, продолжая лежать на траве и смотреть в расцветающие небеса. – Мне было поручено заключить одну сделку, а я принял совершенно другие условия. За это меня накажут. Но я очень рад, что подложил им такого жирненького поросёночка. Пусть теперь расхлёбывают! – засмеялся он.

– Что с тобой будет? – полюбопытствовала я.

– Ничего хорошего, но по сравнению с тем, что было – это всё ерунда. Думаешь, почему меня к тебе послали? Не просто же так!

Я пожала плечами.

– Ты похожа на девушку, которую я любил и ради которой продал душу, – голос его сорвался, – её казнили на моих глазах, но это было только начало.

Он заскрипел зубами.

– В аду не слишком изобретательны по части наказаний. Да это и не нужно. Если человек не слишком одарён воображением, есть стандартный набор. Но лучшие мучители для нас мы сами, – тут он закрыл глаза и замолчал надолго.

Я придвинулась ещё ближе и укрыла его ветровкой. Утреннее солнце светило уже ярко, но воздух, хоть и пропитался его золотым сиянием, ещё не прогрелся. Птицы с утра затеяли азартную перебранку, которой мог бы позавидовать даже рынок в разгар торговли, издалека послышалось мычание возвращающихся «с поля» коров.

– Много тысяч раз я видел одну и ту же казнь. Та, ради которой я готов был на что угодно, сгорала на моих глазах, и ничего! – ничего я не мог поделать. А когда моя душа охладела настолько, что это зрелище перестало меня трогать, меня послали сюда, собирать жатву. Вот я им и собрал! – показал он неприличный жест. – Жаль, совсем нет сил, я бы им ещё пару сделок заключил – остановил голод, чуму и техническую революцию!..

«До чего же он зол!» – ужаснулась я.

– Только таких дур всё равно больше не найдётся, – тут он посмотрел на меня, – езжай домой, а то тут скоро веселуха начнётся.

– Мне тебя, что, одного оставить?

– Нет, конечно. Нас будет двое – я и моя тень, – заявил он, глядя на меня как на умалишённую.

– Я не могу тебя бросить.

– Не дури! – сердито приказал он, – отваливай! Мне хочется одному побыть.

Я улеглась рядом с ним на землю и перетянула на себя часть ветровки, так оказалось намного теплей.

– Тебе тоже попадёт, ты же меченая. А так есть шанс, что не сразу, – жалобно протянул он. – Уезжай, пожалуйста.

– Поехали лучше ко мне, хотя бы в тепле дождёмся наказания, – предложила я.

Он ничего не ответил, только дрогнули длинные ресницы.

– Вот и славно, у меня дома тортик есть и кофе, и даже мороженое найдётся, если будешь себя хорошо вести. Подружка моя уехала на каникулы, поэтому ты никому не помешаешь. Заодно и соседок моих порадуешь,а то им обсуждать нечего.

Не дожидаясь ответа, я вызвала такси.

Ветка мимозы

– А помнишь? – простой вопрос. Как жаль, что я не могу задать его тебе.

Весна нынче ранняя. Настолько, что даже обогнала календарь. Последняя декада февраля порадовала метеорологов очередной аномалией. Как они умудряются забывать, что погода, она женского рода?

Ранняя весна, тепло, охапка солнца и тоска.

Все мы будто пьяные этой погодной аномалией. И молчим. Как будто мы пошиты хрустальными нитками: тронь – и зазвенит. Заговор молчания. Поэтому весна может делать из нас всё, что пожелает. А мы будем трусливо ждать, когда солнце сгонит снег и покажется... Ничего не покажется! Ведь мы никогда не признаемся, что одиноки.

Я стала такая же, как и все. А помнишь, мы верили, что будем... нет, не знали, кем мы будем, но верили, что солнце будет с нами?

Я помню солнце в твоих глазах. Помню, как ты щурился и улыбался. С тобой было тепло. Даже на морозе.

А помнишь наши эксперименты с бутылкой? Взорвётся или нет? Взорвалась как миленькая. Мы всего лишь налили воды и оставили её в мартовской ночи. Бабушка ворчала на нас за стекло.

Помнишь снежки? Как мы красили их разноцветной водой? Перевели все мои краски, но, затаившись во льду, они были так чисты и прекрасны.

Ты так и остался для меня цветом, навечно замороженным в глубинах...

Почему я ною? Ведь я так не люблю нытиков! Просто сегодня восьмое, и племянник подарил мне веточку мимозы. Мой собственный племянник! Он уже выше меня. Ровно настолько, насколько был выше ты, когда дарил мне мои первые цветы...

«И треснул мир напополам...» – строчка из глупой песни. Но ведь разлом, он через меня идёт. Нет, не сердце. Сердце ерунда. Его залечить можно. А вот склеивать людей ещё не научились.

Я убежала спасаться. Сказала, что курить. Здорово, что остальные в нашей компании – зачем мне понадобилось ехать с семейством смотреть на нерп, даже мне неизвестно – правильные, и не травят себя.

В одной руке ветка мимозы, в папиросной бумаге, повязанная жёлтым бантом, как будто на концерт. А другая рука держит сигарету и вместо того, чтобы делать то, что надо – выписывает кривые зигзаги перед лицом. Пытается затереть мокрые следы преступления и никак не попадёт куда надо.

– Эля, ты где? – слышу я. И понимаю, это капут! Сейчас меня увидят, а всё, что было надёжно спрятано, оно, вот оно...

Остаётся только одно – бежать! Без оглядки. Да и не на что там оглядываться.

Дороги, похожие на ледяные реки, ведут меня за собой. Неосторожно доверившись им, я забываю, как коварен лёд...

Больно! Больно так, что небо на несколько бесконечных мгновений становится тошнотно-лиловым. И я отчётливо слышу крик, но не свой. Горланят вороны. Огромная стая. Кружат вокруг меня и орут. Оглушительно громко. Откуда они взялись?

И потом эта девчонка. Как будто сбежала из немого кино. Дедушка любил такое смотреть. Наверное, потому что врать без слов сложнее. В ней всё было выразительно. Шапочка-таблетка из каракуля, коса пышная, а уж глаза... выразительнее двустволки, направленной в лицо.

– Вам помочь? – спросила она меня.

– Мне никто уже не поможет, – наконец-то призналась я. И закрыла глаза, потому что мир вокруг меня поплыл, как нагретый пламенем воздух. А вороний грай достиг совсем уж невиданных высот.

Эля открыла глаза и испугалась. Она лежала на кровати в маленькой комнатушке, заставленной аппаратурой. Остро пахло дезинфекцией и чем-то ещё типично больничным. Тревожно запищало справа. Она повернула голову и увидела монитор, по которому плыли кривые волны и мелькали цифры. Красная показывала сто тридцать и навязчиво мигала.

До сих пор такое она видела только в кино.

Дверь открылась, в комнату вплыла высокая и при этом совершенно не хлипкая, а можно даже сказать здоровая женщина в форме медсестры с лотком в руках.

– Вы уже пришли в себя? – зачем-то спросила она, фальшиво улыбаясь. – Успокойтесь. Вам не надо волноваться. Вы в больнице. Мы сообщим вашему мужу. Он приедет и заберёт вас домой.

Всё так же улыбаясь, хотя глаза у неё были совершенно равнодушные, медичка откинула одеяло и вонзила ей иглу в бедро.

Эля даже не успела возразить. Единственное, что успела, так это разглядеть гипс на собственной руке.

– Я не замужем, – попыталась возразить она, но заснула.

Я спала и понимала, что сплю. Видимо, умудрилась стукнуться головой, когда упала. Но это было даже хорошо, потому что тоска, змеёй обвившая сердце, затаилась. Там, в груди, ещё ныло, но уже терпимо. А значит, я могла вернуться и не портить родне праздник.

Потом дверь открылась... и я поняла, что стукнулась очень сильно, гораздо сильнее, чем показалось вначале.

Помнишь, такое уже было? Как и в тот день, когда ты подарил мне ту самую веточку, усыпанную мелкими пупырышками цветов. Будто цветку холодно, но солнце расцеловало его.

Отец купил мне ролики. Такие же я видела в мультике, с четырьмя колёсиками, чтобы я могла стоять и не падать. Естественно, мне не терпелось попробовать. И без тебя этого никак нельзя было сделать.

Сначала ты держал меня за руку, а потом у меня стало получаться лучше и лучше, и так до тех пор, пока мне не пришлось тормозить о стену. Кирпичную стену старого коровника, что стоял заброшенный, именно поэтому мы проводили там немало времени. Хруст стоял такой, словно сломалась сухая деревянная палка. Всю дорогу до больницы ты тащил меня на руках, а я ревела, не потому, что мне было больно – боялась наказания.

Потом ты принёс цветок в больницу для меня. А ведь стояла ранняя весна, и снег только начал протаивать в солнечных местах, и не было даже подснежников. А о таких излишествах, как цветы весной, никто и не слышал.

– Какая прелесть! За такую милоту можно что угодно отдать! – скоропалительно заявила я.

– Поцелуй, – тут же потребовал ты.

– Дурак!

Что ещё я могла сказать в ответ? Ведь я думала, что это глупая шутка. Но цветок я спрятала. В учебник биологии. Чтобы соврать, если вдруг спросят, что это гербарий.

Потом во снах, в горьких и обжигающих, как водка, снах, ты наклонялся, твои губы касались моих... и я просыпалась. Просыпалась, корчилась от судорог, начинающихся там, где прячется сердце, и проклинала всех тех, кто придумал сказки.

Сегодня ты явился ко мне в этом не-сне после удара головой. Не таким как всегда – юным, сияющим мальчиком-мечтой, а небритым мужиком, от которого терпко пахло полынью и миндалём. Выше, шире в плечах и сердитей. Много сердитей.

Таких хмурых взглядов я не помню. Точнее, помню, но на меня ты никогда так не смотрел. Только на тех, кто смел, задержаться возле меня больше чем на пять минут. Это было даже смешно.

Почему же в моей мечте ты смотришь на меня, как на Петьку из десятого «б», с которым мы постоянно играли в шашки? Бросил мои вещи на край кровати, уселся, нахохолился и не сказал ни единого слова. А мне так хочется прикоснуться губами к сердитым морщинкам между сведённых бровей...

Элька несколько минут молча разглядывала его, не делая ни малейшей попытки переодеться. Молча. Макс понял: опять что-то придумала. Вздохнул.

– Оденься, пожалуйста, – попросил он, – нам пора идти.

– Куда? – спросила жена, продолжая неизвестную ему игру.

– Домой, куда же ещё! – ответил он. Но она даже не шевельнулась, только смотрела, будто впервые увидела.

Сейчас её трудно было узнать. Привычная уже колючая самоуверенность жены исчезла, словно это был панцирь. Перелом руки. И её не стало. Даже глаза у неё казались больше, чем обычно, из-за лиловых кругов. Она сильно осунулась, и будто бы похудела. А ещё она остригла волосы.

Внутренне готовясь к какой-нибудь выходке, он не сразу обратил на это внимание. Вместо привычных локонов ниже лопаток – удлинённое ассиметричное каре. И он не мог не признать, что оно шло ей. Много раз говорила она ему, что ей будет хорошо со стрижкой, но он не позволял. Не потому что ему хотелось притеснять жену, просто боялся нарушить гармонию в отношениях.

Но отношения всё равно рассыпались. Сейчас он был даже рад, что вместо того, чтобы выполнить утреннюю угрозу, она просто постриглась.

– Тебе идёт, – одобрил он, хоть и с сожалением. Провёл рукой по волосам. На что Эля закрыла глаза и прижалась щекой к его руке, лицо у неё сделалось настолько умиротворённым, что у него сердце покатилось вниз.

Он готов был сидеть так бесконечно, но дверь открылась, и в палату заглянул доктор.

– Здравствуйте. Всего лишь пару вопросов, чтобы убедиться, что с вами всё в порядке! – преувеличенно бодро объявил эскулап, разрушив волшебство. Элька, его Элька, отшатнулась от него и забилась под одеяло. Словно они были подростками, и их застукали на «клубничке».

Вопреки обычаю не стала строить доктору глазки, а держалась непривычно скованно, и постоянно на него оглядывалась.

Это было даже приятно, до тех пор, пока она не попросила его выйти вслед за доктором, чтобы она могла переодеться.

Странным! Всё было странным. Самым странным было то, что доктор, который меня осматривал, не заметил ничего подозрительного. Правда, я ничего не сказала. А, наверное, надо было. Просто не нашла слов, чтобы объяснить, что мне мерещится первая любовь. Да ещё и невыносимо чётко, так, как будто он действительно был рядом.

А ты... Ты снова был рядом, так же как и раньше, когда мы были неразлучны. Мы снова стали словно два колеса одного велосипеда. Так бабушка нас называла, после того как ты учил меня кататься. Только помимо второго колеса, для меня ты был ещё и мотором, и навигатором. Когда тебя не стало, я прекратила понимать, куда мне двигаться, а главное зачем.

И вот мне повезло стукнуться головой, и ты вернулся ко мне – самой прекрасной на свете галлюцинацией.

Доктор потребовал, чтобы мы вернулись через неделю. Я подмахнула какую-то бумажку, и мне было приказано, как можно больше отдыхать. А ты ждал меня, снова ждал... Совсем как в школе, когда из-за танцев я заканчивала позже.

Голова шла кругом. Всё казалось удивительно правдоподобным. Даже пришлось выставить тебя из палаты, чтобы переодеться. И ты смотрел на меня так же, как тогда, когда тёть Женя случайно закрыла нас в раздевалке.

Близился конец года, а с ним и контрольные. Мне нужно было сделать задание по математике, а я никак не могла решить два дурацких примера, каждый занимал полстранички в тетради. Ты взялся объяснять, и очнулись мы только, когда услышали скрежет ключа в замочной скважине.

Вообще-то мы не беспокоились, потому что до закрытия уборщица должна была вымыть пол, а значит выставить нас. Но та, видимо, решила немного облегчить себе жизнь в тот вечер. Просто закрыла замок, вырубила свет и утопала. Несколько долгих минут мы смотрели друг на друга в темноте, а потом ты ринулся стучать в дверь. Но нас никто не услышал.

Мой телефон, как специально, разрядился, а твой остался в рюкзаке, и висел он в гардеробе на первом этаже, тогда как мы застряли на третьем.

– Придётся спать здесь, – подвёл итог ты, когда нам обоим стало ясно, что стучать и кричать бесполезно, – завтра нас выпустят.

И глаза у тебя были такие... тогда я ещё не знала, что значит этот взгляд... А сейчас мне стало жарко.

– Бабушка с ума сойдёт, – промямлила я. Невозможность попасть домой не пугала – нет, но вдруг стало совсем грустно. Мне показалось, что и в твоих глазах промелькнула тоска. Но ненадолго.

– Платок есть? – спросил ты.

По вспыхнувшим в глубине зрачков искрам я поняла: что-то придумал.

Получила я тогда по полной программе. Скандал с приездом пожарных машин в школу получился грандиозный. Месяц домашнего ареста и мозговыносительный разговор с мамой на тему секса. Спасибо маме, если бы не та беседа, я бы, наверное, ещё долго не догадалась...

Элька продолжала вести себя странно. Отмалчивалась, цеплялась за руку, пока они шли к машине, позволила усадить себя. Макс, с одной стороны, радовался, потому что ему иногда очень сильно не хватало милой и нежной подружки, какой она была когда-то, пока не закончила универ и не нашла работу, где очень быстро превратилась в деловую женщину. И весьма своенравную. Но это было на неё очень непохоже. Очень.

Последнее время жена усиленно боролась за права и свободу женщин, так что жизнь их превратилась в короткие, но хлёсткие стычки. И он всё чаще ощущал себя скорее классовым врагом, чем мужем.

А когда она замялась на пороге дома, он понял, что травма у Эльки более серьёзная, чем сказал доктор. Провожая её в гостиную, думал о том, стоит ли вызвать врача, но решил отложить. Правда, засомневался снова, глядя на то, как жена бродит по комнате, будто ничего не узнавая.

Потом она наткнулась на фотографии, что стояли на комоде, те самые, что недавно назвала сентиментальной пошлостью и предложила убрать в чулан, и долго их изучала.

Больше всего её заинтересовала свадебная фотография. Она смотрела на неё так долго и недоверчиво, как будто не могла поверить, что всё же согласилась.

Макс не знал, что делать.

Сегодня, когда все отмечали день Матери, который ещё называли днём семейного согласия, их семейная жизнь закончилась. Это было утром.

Элька хотела поехать смотреть на нерп. Но он не мог. Из-за магазина. Там ждали большого наплыва покупателей, ведь в день Матери все дарят друг другу цветы, девчонки никак не могли обойтись без него.

– Я еду в Рощу. Одна! – заявила она, намазывая арахисовую пасту на тост, и глаза её светились злым бесшабашным весельем.

Он как раз проверял список того, что в первую очередь нужно проверить в магазине, и решил, что ослышался. Но натолкнувшись на этот взгляд, понял, что она давно уже всё решила, возможно, даже специально придумала эту поездку в день, когда он никак не мог вырваться, чтобы найти повод, а значит говорить что-то бесполезно.

Хлеб она не доела. Выскочила из-за стола, как будто он гнался за ней, собираясь привязать к батарее, и хлопнула дверью, так что посуда на столе жалобно звякнула. А он сидел, глядя на её любимую чашку из фарфора золотистого цвета, и пытался придумать... Найти слова, не остановить, нет! Хотя бы быть услышанным.

Подходящих не находилось. Впрочем, уже давно... А теперь вот она решила начать жизнь заново – без него. В день семьи в Рощу в одиночку отправлялись те, кто ищет новых отношений. И Мать всегда отвечала жаждущим.

А он... Он теперь был свободен. Рёв Элькиного мотоцикла подтвердил этот факт, а затем фыркнул на прощание и удалился.

«Нужно сообщить в муниципалитет», – вяло подумал Макс. Но сил не было даже встать с табуретки, а уж оповещать мир о разводе... Он знал, что жрецы в любом случае сделают это.

Он так и сидел, пока не позвонили девчонки из магазина. Выставленные праздничные свечи заканчивались, а распаковать новые не хватало времени. И хотя единственное чего ему хотелось лечь и забыть обо всём, пришлось подниматься. Угробить свой любовно обустроенный магазин из-за развода он не мог... хотя уже и не знал почему. Так и бродил, словно заводной манекен, делая то, что не успевали продавщицы, пока ему не позвонили в больницы. На минуту его охватило ликование, ведь если ему, то она не исполнила угрозу. И про утренний разговор она не вспоминала...

Но сейчас внутри снова стало холодать, будто сердце его превратилось в консервную банку для чувств, которую за ненадобность запихнули в холодильник, подальше.

– У тебя чай есть? – спросила Элька, дёргая тоненькую цепочку на шее так, словно хотела оборвать.

– Конечно, есть! – обрадовался Максим, возможности немного побыть одному и подумать. – Ты пока присядь. Отдохни. Я принесу, – засуетился он.

Элька позволила себя усадить, обложить подушками, закутать в плед. И он, уже чувствуя, что будет хуже, чем предполагал, помчался на кухню – готовить чай. Зная, что чашка чая со сливками для жены лучше любого допинга.

Но в этот раз не помогло.

– Я не твоя жена, – очень спокойно и очень уверенно заявила Элька, после того как он налил ей третью чашку. – Меня подменили.

Тут его рука с чайником дрогнула, и Макс пролил кипяток мимо чашки.

– Что?! Что ты несёшь?! – единственное, что он смог выдумать в ответ на абсурдное заявление. Отодвинул чайный столик подальше от дивана и откинулся на спинку, пытаясь сообразить, что делать. Жена явно была не в себе, дрожала вся, несмотря на тёплое одеяло и горячий чай, и глаза такие, как будто вот-вот заплачет. Нужно было звать врача, но он знал, что она не простит ему этого, когда успокоится и придёт в себя. Особенно, если это вдруг отразится на её карьере.

Не придумал ничего лучше, притянул жену к себе и принялся целовать. Обычно это помогало. Даже когда Элька злилась. Но сегодня всё было не так. Когда ей удалось вырваться, тяжело дышали оба, и глаза у неё стали, как у голодного пса при виде колбасы. Но сдаваться она явно не собиралась.

– Ты умер! Разбился! – закричала она. – Десять лет назад. Когда мы...

Тут Элька затряслась всем телом и отвернулась, спрятав лицо в согнутых коленях. Предоставила ему любоваться дрожащей спиной.

– Эля! – попытался достучаться он до жены и попробовал обнять. Но она не позволила. Передёрнула плечами и сжалась ещё больше, так, что позвонки проступили сквозь тонкую ткань водолазки.

Макс подумал, что никогда не видел у неё такой. И волосы... И тонкие полосы шрамов на запястье, что не было спрятано гипсом.

Он знал, откуда такие появляются.

– Ты всё-таки была в Роще?! – хотел спросить спокойно, но не получилось, вслед за ней сорвался на крик. – Зачем?!

Максим разозлился так, что перестал соображать, что делает. Схватил жену за изуродованное запястье, и, видимо, сделал больно, потому что Элька сильно побледнела. Но зато перестала плакать.

– Понравилось тебе?! – рявкнул он, отбрасывая её руку.

– Ты о чём? – спросила она, и он не узнал её голоса. Как будто перед ним сейчас действительно сидел совсем другой человек. – Это... – тут она покраснела. – Это было давно. Мне было совсем невмоготу...

Несколько минут он просто метался по комнате, пытаясь осознать и принять мысль, что жена была с ним настолько несчастлива, что всё-таки решилась попробовать с кем-то другим? Хотя...

Наткнулся взглядом на фотографии. Среди них была и та, которую он возненавидел с самого появления в доме. Элька привезла её из командировки. Чёрно-белое фото, на котором перетянутое множеством узлов обнажённое тело. Он не узнал бы её, если бы не родинка на внутренней поверхности бедра, та самая, из-за которой у него крышу сносило... до появления фотографии. Ему очень хотелось узнать, кто её фотографировал... такой, но не решался. Ведь для этого надо было признать, что его Элька, давно уже не его.

– Хоть уже и поздно, но, может, мы всё-таки попробуем разобраться? – уже почти смирился он.

Всё-таки странный сон оказался сказкой. Немыслимой, волшебной, чудесной... Правда, вначале было страшновато. Это пока я ещё думала, что вокруг меня реальность.

Когда вдруг приходишь в себя в больнице – думаешь, что в таком прозаическом месте сказкам не место. Но если вспомнить, что ты упал и стукнулся достаточно сильно, чтобы сломать руку, то надо понимать, что и с головой может быть не всё в порядке.

Я забыла об этом. Поэтому появление Максима меня так расстроило. Думала, это галлюцинация. А когда поняла, что это всё сон, стало легче.

Во сне не было того дурацкого побега, который закончился так печально. Что с нами тогда было? Я до сих пор не знаю. Как могли мы быть такими безответственными? Помутнение, не иначе.

Снег только-только убрался на обочины, заполнив канавы мутной, но очень шумной водой – она пела на все голоса. Мы слышали эти мелодии и постепенно сходили с ума. А может, это было виновато солнце – тёплое, рыжее, плутовское. А может – гормоны...

Эффект непередаваемый. Мы почти перестали разговаривать. И некоторые думали, что мы поссорились. А нам не было нужно. Мы чувствовали друг друга кожей. На расстоянии...

А когда просохли дороги, мальчишки выгнали мотоциклы, и мы поехали кататься. Куда же ты без меня? Тем более мой домашний арест уже закончился. И я сидела за твоей спиной, прижимаясь точно так же, как осенью, но всё было уже не так. Ветер как будто пытался нас образумить. Но это было уже невозможно.

Особенно после того, когда я не выдержала и незаметно поцеловала маленькую родинку на твоей шее. Всю дорогу, пока мы катили в лес, я мечтала об этом. А когда ты снял шлем, глаза у тебя были пьяные. Но пока мы любовались водопадом, ты не позволил себе ничего такого, просто обнял за плечи и прижал, хотя некоторые из наших товарищей совсем не стеснялись, и я слушала стук твоего сердца, и глаза у меня, наверное, были такие же, как у тебя.

Найти номер на несколько часов в гостинице, где не требовали документов, оказалось несложно. Соврать друзьям, что нам нужно домой – ещё проще. Им было не до нас.

То, что было потом, иначе, как идиотизмом назвать нельзя. Почему мы не догадались вызвать такси? До заправки мы добрались благополучно и целовались там как очумевшие, пока ты заправлял мотоцикл...

Мы видели только друг друга. Но шансов заметить вылетевший из-за поворота бензовоз у тебя не было. И не потому, что ты не смотрел... Небо, тянущееся над дорогой сине-голубой лентой, вдруг распахнулось для нас. Такое бесконечное и прекрасное...

Зачем мне было возвращаться? Но я выжила. Вот только зачем? Наверное, в наказание за глупость. А вот ты... Ты остался в моём сердце. Светом навсегда замороженным внутри. До сегодняшнего дня. Дня, когда я попала в сказку.

В сказке ты остался жив. Ты показал мне шрамы. Четырнадцать штук. Вся правая сторона – сплошной шрам. Я не могла не плакать, пока рассматривала их. От счастья.

В сказке мы жили вместе, и ты был моим мужем. Но счастливы мы не были. И ты не знал почему.

В сказке всё было почти как у нас, но странно. Дико странно. В этом мире всё ещё жили сущности, которым поклонялись с древности. Что-то вроде наших богов. Но если у нас от них остались лишь мифы, то здесь они вполне себе существовали, и иногда помогали людям.

Я рассказала тебе о девице, что предлагала мне помощь, когда я упала. Ты назвал её Сестрой. Её спутники были вороны. В сказке она приходила на помощь незамужним. А та, кто в сказке была твоей женой, чтобы начать жизнь заново, должна была пойти к Матери, в Рощу мимозы. Оказалось, что в сказке они есть в каждом городе или посёлке.

Мы сидели возле камина в твоём доме. Горел огонь, и ты рассказывал мне обо всём. Я тоже... только мне рассказывать было не о чем, десять лет после аварии я не жила. Мне повезло, что эта самая Сестра из твоего мира нашла меня и подарила мне немного счастья. Хотя это не правда, счастья было много. Так много, что мне не нужен был глинтвейн, чтобы опьянеть.

Но ты настоял. Хорошо, что я согласилась. Вокруг нас так вкусно пахло яблоками, апельсинами, мёдом и корицей. Ты сказал, что если я хочу вернуться домой, мне нужно просить об этом Матерь, потому что не знал, как найти Сестру.

Возвращаться я не хотела. Я хотела сидеть рядом с тобой и слушать – вечно. Но кому как не мне знать, что в полночь сказки всегда заканчиваются. Только по правилам сказки, – оказывается, и у сказок бывают правила – к Матери я пока не могла обратиться.

Наверное, если бы не глинтвейн, я бы не сказала тебе об этом. Не решилась бы. Но вино помогло мне разговориться. И я не пожалела о своей болтливости. У тебя было такое лицо... Смешное. Я так смеялась, что пролила вино. Красное вино, не лучшее украшение для белой водолазки, да и для белья тоже. Пришлось всё снять. И снова у тебя был тот самый взгляд. Пугающий и зовущий, одновременно.

Мне хотелось сбежать, но... второй раз упустить шанс узнать, что бывает, когда тебя буквально трясёт от присутствия другого человека, ну было бы, наверное, очень глупо.

Честно говоря, так страшно мне не было давно. Но ты нашёл слова для моих опасений, смог уболтать всех демонов и заговорить все печали. Было здорово. Даже лучше, чем я представляла. Мы были маленькие рыбки, и весь мир был для нас. И было радостно и звёздно.

Так радостно, что мне даже не стало грустно, когда полночь приблизилась, и пришло время ехать в Рощу, к Матери. К той, что раз в году, в день своего праздника, исполняла желания обратившихся к ней женщин. Ты поцеловал меня крепко-крепко и отпустил. Ноги у меня подкашивались, не от боязни, конечно, но я добралась.

Роща оказалась кольцом из деревьев вокруг идеально круглой площадки, выложенной серебристым мрамором. Там было очень тихо. И почему-то светло. Я сняла ботинки: мне показалось, что так надо, а потом легла на спину и стала смотреть в небо. Золотые пушистые цветочки на фоне начавшего синеть небосвода, казались оправой для волшебного зеркала. Я смотрела в него, а оно – в меня.

И я думала о тебе. О солнце в твоих глазах. О радости быть рядом с тобой. О сердце, что, пусть и недолго, но билось только для меня.

Давным-давно я потерялась, и очень долго не знала, куда мне идти. Но ты рассказал, что мне надо к дому. Любить и беречь то, что есть. Поэтому когда небо позвало меня, я была готова проститься.

Главное – знать, что ты есть. Где-то в сказке, но есть.

Я снова открыла глаза. Снова в палате. Но теперь было темно. Светились только экраны приборов. На тумбочке в стеклянной банке из-под детского пюре меня ждала ветка мимозы.

Не стоит спешить и ругать покрытые льдом улицы. Ведь они могут быть дорогой. Дорогой в сказку. Когда, спустя положенный срок после мартовских приключений, Эльку забирали из роддома, не было в целом мире никого счастливей.

А где-то в сказке прекрасный не-царевич отправился в путь, надеясь повстречать Странника. Говорят, он помогает тем, кто в поиске. Остаётся надеяться, что не-царевич когда-нибудь найдёт Странника и отыщет свою Эльку.

Я хочу быть с тобой

Главное, не смотреть направо, только прямо!

Впереди белое пятно интерактивной доски, плотные ряды букв и преподша. Непрерывно крутит на пальце блестящее кольцо и монотонным голосом рассказывает об информационных технологиях. На красивом лице – уныние, прямо-таки вселенских масштабов. Оно и понятно – читать одни и те же лекции обалдуям-студентам, которые мечтают, чтобы это как можно скорее закончилось, наверное, ужасно скучно.

Но мне от этого не легче, если бы она хоть чуточку пыталась привлечь внимание, я смогла бы удержать взгляд на ней и не коситься постоянно направо.

Не дай бог, кто-то заметит!

Чтобы спасти себя от позора, отворачиваюсь налево – к окну.

Ещё вчера небо было голубым, и ослепительное февральское солнце заставляло щуриться и смахивать слёзы. А сегодня... неизвестный художник закрасил небо перламутром. На этом фоне всё кажется неестественно чётким, словно на старой чёрно- белой фотографии.

Редкие крупные снежинки лениво, словно в раздумьях, кружатся в воздухе.

«Хоть бы пошёл снег!» – то ли думаю, то ли умоляю про себя. Лучше смотреть на снег, чем… О нет!..

Мой мучитель справа, уставился на меня. Мои щёки наливаются кумачом.

«Как же ты красив – мой мучитель!» – думаю я, глядя в глаза цвета эспрессо. Такие же завораживающие, многообещающие и дразнящие.

С трудом сглатываю.

– Иванова! Проснись! – хохочет он.

С трудом отрываю взгляд и осматриваюсь. Оказывается, на меня смотрит не только он, впрочем, он-то уже не смотрит, но и большая часть группы. Ещё и Алла Вадимовна. Оказывается, она прекратила читать лекцию и уже несколько минут пытается узнать у меня, что такого интересного я увидела там, за окном.

– Снег, – шепчу я.

Все как по команде смотрят в окно. А там…

Мир, написанный белым и серым, исчез. За окном сплошная стена из лохматых снежинок. Словно на соревнованиях, они проносятся вниз, пеленая землю покрывалом чистейшего лебяжьего пуха.

Несколько секунд в аудитории полнейшая тишина.

– Красиво… – выдыхает Алла Вадимовна, и в голосе её слышится такая тоска, что я невольно вздрагиваю и испуганно оглядываюсь по сторонам.

Никто не заметил. Однокурсники смотрят в окна, и на лицах отражается свет, идущий оттуда. Никогда раньше у них не было таких лиц – ясных и одухотворённо-прекрасных.

– Посмотрели? А теперь продолжим лекцию, – сухо обрывает сказку Алла Вадимовна, словно устыдившись прорвавшихся чувств.

Во время перерыва большая часть сокурсников дружно топает в буфет. Обычно я с ними, но не сегодня. Сегодня я вливаюсь в толпу курильщиков и спешу во двор.

– Иванова, тебе прикурить дать? Или, может, угостить сигаретой? – звенит над головой любимый до боли голос.

– Спасибо, Славик, мне просто нужно подышать, – почти шепчу, но он меня слышит.

– Эй! Ты не заболела? – спрашивает он.

Глупо, но я умудряюсь услышать в его голосе беспокойство. Сердце обмирает на секунду.

– Ты давай, не болей! Завтра контрольная по английскому. Кто ж мне кроме тебя поможет?

Больно! Как же больно…

– Не бойся. Я в любом случае завтра буду с тобой, – обещаю я.

Голос у меня такой, как будто меня душат, но он не замечает. Успокоенный, мой герой бросает меня одну под снегом, и спешит к той, кому действительно принадлежит его внимание.

Секунду я наблюдаю, как он подносит зажигалку к тоненькой сигарете, и, улыбаясь, объясняет задержку, кивая в мою сторону, а потом глаза застилает сплошная пелена, и щёки обжигает огнём.

Чтобы никто не увидел, бреду в обход здания. Подальше и от курильщиков, и от глаз, что могут подметить мою слабость, и от улыбки, что освещает его лицо, но предназначена, увы, не мне.

Иду до тех пор, пока не упираюсь в огромную снежную кучу, что сгребли возле забора. В эту часть институтского двора с торца здания выходит только пара окон – они надёжно укрыты полосками жалюзи. С дороги меня не видно из-за снега, поэтому я могу спокойно выплакаться.

Слёзы быстро высыхают, и просто стою, смотрю, как падает снег. В танце снежинок мне чудится пение гипнотизирующее, успокаивающее. Холодным компрессом они ложатся на моё воспалённое сердце и охлаждают, утешают…

Вытягиваю руки. Красные варежки становятся белыми, когда я вспоминаю старую песенку. Ту, что обещает исполнить желание, если снежинки не растают.

Они и не тают. Как маленькие доверчивые птички, они усаживаются на мои ладони, укрытые тканью, и не спешат покидать.

– Хочу всегда быть с ним, – шепчу я, – хочу, чтобы он дорожил мной больше всего на свете.

Закрываю глаза и заставляю себя поверить, изо всех своих сил поверить в то, что желания исполняются.

В еле слышном шорохе снежинок мне слышится эхо.

– Да, будет так, – напевают снежинки и заводят вокруг меня хоровод.

Вихрь подхватывает меня и кружит, кружит, кружит и кружит.

– Иванова, ты где? – слышу я знакомый голос. И сердце срывается в галоп, в ожидании чуда. – Ты тут не замёрзла?

Славик выскакивает из-за угла, прекрасный и грациозный, как и всегда. И заботливый – настоящий мужик. Мужик, который верными рабынями не разбрасывается.

И растерянно смотрит по сторонам.

– Иванова, ты где? – снова повторяет он. И на лице его преглупое выражение – как у того животного, что любит любоваться на ворота.

– Вот же я! – хочется крикнуть мне. – Почему ты меня не замечаешь?

Но ничего не выходит.

Я больше не могу говорить! Не могу шевелиться! Не могу смахнуть с себя этот дурацкий, холодный снег!

Славик наклоняется ко мне, поднимает, очищает снег.

В его руках я быстро согреваюсь и оживаю.

Он держит меня и внимательно разглядывает. Это так приятно, когда всё его внимание принадлежит только мне.

– Жемчужина, – озадаченно протягивает он, – такая большая…

И снова смотрит и смотрит, перекатывает на ладони, как будто не может оторваться.

– Красивая, – восхищённо выдыхает он…

Моё желание исполнилось. Теперь я всегда с ним – в оправе из платины украшаю мочку его уха. И он ценит меня гораздо больше своих подружек.

Я тебя никогда не забуду

Они сидели друг против друга прямые, стройные, напряжённые, словно два дуэлянта у барьера. Хотя обстановка кабинета – тяжелые тома в обложках из бычьей кожи, хитроумные приборы в футлярах, карты разных масштабов – больше располагала к размышлениям, чем к стычкам.

В подступающих сумерках на письменном столе, что разделял их, как Стикс разделяет два мира, белел прямоугольник конверта.

– Сестра просила, чтобы я передал это, – неохотно процедил хозяин кабинета, – и настаивала на том, чтобы я убедился, что вы это прочли.

Его собеседник иронично приподнял изящно очерченную бровь.

– Не для всех прихоть жены, является приказом, – довольно ядовито ответил он, и даже не дотронулся до послания.

Ситуация сложилась патовая. Хозяин кабинета, уже заметно нервничал, что было видно по побелевшим костяшкам пальцев и прикушенной губе, но заставить противника прочесть письмо не мог.

Его визави, казалось, наслаждался ситуацией, во всяком случае, ироничная усмешка не покидала его губ. Но улыбка никак не касалась льдисто-серых глаз.

Неизвестно чем бы закончилась пикировка, если бы в открывшуюся дверь не ворвалась худенькая рыжеволосая женщина. Её можно бы назвать маленькой, если бы не её уверенность и горделивая осанка.

Оба собеседника поднялись.

– Ваше величество, – склонил голову тот, кто отказывался читать письмо.

Но королева даже не взглянула на него. Она смотрела только на мужа. Безмолвный диалог, закончился раньше, чем собеседник мужа выпрямился.

– Виконт, – сухо обратилась она к непокорному, – в письме очень важные пояснения на счёт вашей дальнейшей судьбы. Если вы не хотите, чтобы вас дальше использовали вслепую, вы прочтёте. Сопротивляться принятому решению у вас не получится, все наши кудесники в сборе и полностью контролируют ситуацию. Если же вам не интересна ваша судьба, дайте письмо мне, я его уничтожу. Уверена, что госпожа Анриэль поймёт, что другого выхода у меня не было.

Виконт задумался на несколько секунд, как бы оценивая ситуацию, потом всё же склонился.

– Ваше величество, вы как никто умеете убеждать! – криво улыбнулся он. – Я разумеется, прочту.

Взял письмо со стола, и, всё так же саркастически усмехаясь, принялся читать.

«Твои пальцы пахнут шоколадом. Они обводят контур моих губ, слегка прижимают и моментально исчезают, стоит мне изобразить поцелуй.

– Хорошо тебе отдохнуть, – дежурно желаешь мне ты, и я остаюсь одна. Одна в доме, что называют нашим. Но я думаю, что на самом деле этот дом для тех, кто живёт с нами.

Ты считаешь их прислугой, но живут здесь они, позволяя нам, время от времени, вторгаться в их жизнь. Может, они придумали нас для развлечения?

Глядя, как ты с улыбкой спрашиваешь о чём-то шофёра, пытаюсь представить, для чего я нужна нашей домоправительнице мадам Ласси. Не иначе, чтобы чувствовать себя образцом добродетели или... чтобы было кого ненавидеть.

Догадаться, зачем нужен ей ты, несложно – достаточно взглянуть на то, как она ловит каждое твоё слово… Странно, но тебя боготворит вся наша прислуга, независимо от пола.

Когда-то, когда я была ещё совсем глупой, мечтала, чтобы мне достался мужчина, в которого будут влюблены все окружающие девчонки. Что ж – мечты сбываются!

Утро нежит кожу прикосновением ещё ласковых лучей. К полудню они исполнятся яростью и будут терзать мир. Я этого не увижу. Пока тебя нет, смогу урвать чуточку сна в прохладной тени гордых платанов, что охраняют дом от зноя. Много лет они несут свою стражу, как очарованные рыцари в вечном ожидании прекрасной дамы, только судьба-лисица подкидывает им всё не тех.

Когда-то влюблённый рыцарь построил этот дом для дамы сердца, а она изменила ему с его сюзереном. С тех пор дом переходит из рук в руки, и ни одна из его хозяек не закончила жизнь благополучно.

Выбирая дом мне в подарок, ты остановился именно на нём. Почему?

– Потому что этот дом похож на сказочный замок. Когда я смотрю на эти розовые стены, на каменные кружева и нелепые башенки, я понимаю, что это самое лучшее место для моей волшебницы-жены. Чтобы творить, ей нужно именно такое спокойное и в то же время необычное место. – Так ты говорил во время помпезной вечеринки в честь новоселья. Но пахло от тебя не шоколадом, а туберозой – так же, как и от твоей новой помощницы.

Соглашаясь на эксперимент с замужеством, я не знала, что работа ценителя живописи настолько сложна – без помощника с ней никак не справиться. И вообще многого не знала. Наверное, именно поэтому институт супружества и называют институтом. Люди, вступившие в него, узнают столько нового... Некуда деть!

Например, я узнала – благоухание тубероз легко смывается шампанским. Буквально шесть бокалов подряд и делается невероятно легко, и незнакомый запах уже не раздражает. А если применять лекарство каждый день, то новые ароматы, которые время от времени просачиваются в дом вместе с тобой, начинают даже нравиться.

Смыть холод, оставшийся на губах, шампанское тоже помогает. В мастерской всегда есть запас моего любимого вина – ты тщательно следишь за тем, чтобы я быстрее спивалась. Стараясь не тревожить слуг, которые сейчас за завтраком перемывают наши косточки, обхожу дом и поднимаюсь по боковой лестнице прямиком в мастерскую.

Мастерскую убирает Матильда, немая грузная тётка из деревушки неподалёку. В нашем доме она появилась благодаря тебе.

– Интересно, как люди не боятся покупать у этой страхолюдины ягоды? От одного её вида можно на неделю лишиться аппетита, – заметил ты, когда наш автомобиль проезжал мимо её линялого зонтика в столицу. Раньше она зарабатывала тем, что выращивала клубнику и продавала на тракте.

Наружность у Матильды своеобразная – коротко обкромсанные волосы, широкие как у штангиста плечи, и ноги колесом, но ходит так, что юбка свистит вокруг толстых лодыжек.

Я уже покупала у неё клубнику, когда мне удавалось вырваться из под опеки, – она казалась мне немного хмурой и невероятно спокойной. До твоего замечания я никогда не задумывалась над тем, откуда взялось это непробиваемое хладнокровие.

Водитель, не очень умный парень – Жером, кажется, – услужливо захихикал, а я почувствовала внутри нечто вроде щелчка. Нечто похожее на озарение снизошло на меня.

– Останови! – потребовала я. Не обращая внимания на твои попытки удержать, на пыль – подол моего белоснежного платья моментально сделался серым – на удушающую жару рванула к лотку.

Клубника рдела на фоне белёсо-серой бумаги кульков, наполняя воздух нестерпимо-сладким благоуханием. Никогда до и после этого вечера я не ела более вкусной ягоды. Ярко-алый сок тёк по моим пальцам, капал в дорожную пыль, заставляя её сворачиваться в тёмно-серые кляксы, раскрашивал моё платье пятнами, похожими на горные маки.

Ты уехал на ту вечеринку без меня, а Матильда отказалась взять сверкающий золотыми боками луидор, на него я могла бы купить весь её урожай. С тех пор она и убирает мою мастерскую, каждую неделю получая из моих рук такую монету.

Раньше я справлялась с этой работой сама, никому не решаясь доверить самое дорогое, но взгляд её круглых как у филина глаз внушает мне уверенность – ради этого не жаль и рискнуть. Она единственный человек, который видит в тебе что-то помимо лучшей в мире упаковки, и это что-то ей не нравится.

Матильда приходит убирать, когда подходит время твоего возвращения домой. Глядя на то, как передёргивается твоё красивое лицо стоит тебе взглянуть на неё, я понимаю, что мне её послал бог.

Ты так любишь всё красивое, совершенное, гармоничное! Вид ходячего безобразия выводит тебя из равновесия, а когда ты выходишь из равновесия – ты зол, но одновременно так прекрасен!.. Хотя нет – прекрасен ты всегда.

Придворные кудесники воплотили в тебе все представления о мужской красоте. Создавая тебя, мы увлеклись и позабыли – красота должна быть не только снаружи. Что ж всем свойственно ошибаться. Главное, не ныть потом, когда приходит время расплачиваться за ошибки.

Утром в мастерской, что защищена всевозможными охранными заклинаниями и в первую очередь от тебя, я не ожидаю никого встретить. Поэтому бутылка с вином падает на блестящий пол и с грохотом рассыпается на тысячу осколков, когда я слышу возмущённое:

– Анриэль!

– Ваше королевское высочество, – улыбаюсь я и пытаюсь сделать книксен.

– Стой! Не шевелись! Ты поранишься! – кричит брат и мечется по комнате в поисках неизвестно чего.

Он называет нас близнецами, хотя между нами разница в четыре года, именно потому, что мы не можем переносить страдания друг друга.

Внезапно мне делается смешно, и я хохочу, как когда-то в детстве, когда мы играли в лошадку. Брат всегда был очень забавным в этой роли, во всяком случае, мне так казалось. Теперь он высочество. Принц-консорт! Но рядом с ним мне по-прежнему можно всё, даже посмеяться над его испугом.

Разве это боль? Разве боль от порезов может сравниться… с жизнью, после того как тебя и отпели, и закопали, и каждый день – ещё один камень в кургане, что жизнь насыпает над могилой?

Останавливаюсь, только когда натыкаюсь на его взгляд – растерянный, беспомощный, полный неизбывной тоски, как у собаки, которая лишилась хозяина.

Внезапно подкатившая безумная смелость покинула меня, а вместе с ней и последние силы, я рухнула на пол, как мешок, набитый тряпьём, и зачем-то разревелась. Наверное, потому что рядом с братом могу позволить себе побыть беспомощной и слабой.

Ты никогда не давал мне подобного шанса.

Поэтому я рыдала и рыдала. Рукав рубашки, той самой, что ты снял с себя накануне, промок от моих слёз, а я всё никак не могла остановиться. Не потому что было зверски больно, когда брат осторожно вытягивал разбитое стекло из порезов, не от пламени, что терзало меня, пока раны мои затягивались. Не из-за смеси ужаса и ярости в его глазах, когда под напором исцеляющей магии рухнули твои чары, и на моём теле стали видны все отметины, что оставил мне ты.… Нет!

Слёзы бежали потому, что я люблю тебя, моё жестокое и капризное творение. Люблю, хотя ты меня ненавидишь, терпишь, потому что дорожишь моим положением в обществе, и жаждешь свободы.

А в глазах брата я видела приговор задолго до того, как раскрылись наши тайны. Приговор, который стал неизбежен, когда ты потребовал у меня выполнить заказ королевы и создать автопортрет. Сколько раз я пыталась тебя убедить – это невозможно. Но когда ты меня слушал?

Я подчинилась, выполнила твоё требование, для придания весомости ему ты использовал кулаки и кнут.

Автопортрет был создан.

Ты даже не взглянул на него. Ведь ты уже давно не можешь меня видеть. Ты отвёз его в подарок королеве и её мужу, который всё ещё мой брат.… Судя по той ярости, что обрушилась на меня этой ночью, впечатление ты произвёл.

Как бы я не любила тебя и не хотела защитить, собственному дару я приказать не могу, ведь он не зависит от меня. Вот и вышла на портрете наполовину женщина, наполовину изломанная кукла, плачущая пурпурными слезами.

Не могу я терзать собственной болью брата, ведь он этого не заслужил. Сколько могла, скрывала – терпела, лгала, изворачивалась. Я знала, что мне не отстоять тебя, если подробности нашей жизни станут известны.

Ты одно из лучших моих творений, результат смелой попытки кудесников стать равными богу и сотворить человека. У нас почти получилось! Единственное, что не смогли мы дать тебе – это душа, возможно, потому, что наши души оказались слишком мелкими и порочными.

Прости меня! Прости за то, что мечта так и не стала явью, прости и тех, кто прекратит твоё существование. Твоё появление на свет – моя вина, слишком уж мне хотелось доказать, что искусство делает людей подобными богу.

Меня не будет с тобой в твой последний час. Я слишком слаба и труслива для этого. Брат поклялся передать тебе моё письмо перед тем, как магия, потраченная на твоё создание, вернётся к хозяевам.

Одно я могу пообещать тебе совершенно точно – я тебя никогда не забуду, и постараюсь сделать так, чтобы никто не повторил мою ошибку».

Читая, он приблизился к окну, как будто для того, чтобы легче было читать в сгущающихся сумерках. Потом несколько секунд невидящим взглядом смотрел в окно. Королева и её муж молча наблюдали за приговорённым, давая ему время осознать прочитанное.

Словно пробудившись, виконт снял с левой руки перстень, тот самый, что жена одела ему на палец во время свадьбы, с фиолетовым аметистом, внутри которого метался серебристый огонь.

– Вот значит как? – задумчиво протянул он. – Значит я всего лишь игрушка для моей дражайшей супруги? Игрушка, которую можно выбросить, как только надоест?

Тут он язвительно расхохотался, глядя в глаза королевы.

– Отличный план, ваше величество. Таким простым способом лишить семейство Эрсуриалов наследника, кроме вашей драгоценной дочурки. А я всё думал, почему у нас нет детей. Теперь же всё понятно. Ваши ближайшие конкуренты в борьбе за власть не должны были получить его никоим образом...

– Молчи! – приказала королева, сорвала с шеи кулон с камнем похожим на камень в кольце виконта, бросила его на пол и растоптала.

Ослепительная вспышка на некоторое время лишила зрения и королеву и её супруга. Вслед за ней ещё пять похожих вспышек осветило покои дворца. Когда волшебное сияние погасло, супруги бросились к месту, где стоял виконт. Там не сталось ничего, кроме большого пятна копоти на ковре.

– Так и должно было получиться? – спросил принц-консорт ту, что в юности была одной из создательниц чудо-человека.

– Не знаю, – пожала она плечами, внимательно разглядывая опалённые ворсинки ковра.

– А вот это плохо, – подвёл итог его высочество, глядя на женщину, что помимо всего прочего была его женой, – я думаю, и это нам тоже следует обсудить.

Дом, который нас ждёт

Дом, что мы могли обрести, но не случилось.

Он ждёт нас там – за занавеской тумана. Где горные ручьи материнским шептанием наполняют не наши сны. Где в знак несбывшейся любви наивно расцветают подснежники. Где каждый камушек – веха не нашей с тобой жизни.

К нему нет пути. Ведь мы его не искали. В нём нет света. Мы его растеряли. Даже двери ему не нужны. Мы в них вмуровали... Чувства? Душу? Себя? Не вспомнить зачем. Мы трусливы? Возможно. Возможно, и нет.

Дом всё ещё ждёт. Хранит нашу детскую веру, надежду и чистоту.

Строгий, чуточку хмурый, на белом фундаменте. Отмечает нам путь. В этом ему помогают две пары деревьев. Те, что повыше, как ты...

Почему два? Мы ведь парны. Свет и тьма. Страх и любовь. Вера и прозябание. Даже жизнь появляется после и до.

Мы снова и снова одни. И деревья не могут цвести. Не могут дать плод. Не могут порадовать. Но могут развлечь. Маленький театр теней. Для тех, кого нет.

Получается только одно. Всегда. Фигура одинокого волка, что глядит в небеса.

Виски, кофе, шоколад

Это случилось со мной в одном городе, где я провёл несколько дней в командировке. Это был мой первый день там, и работа закончилась чуть раньше обычного. Но от осмотра местных достопримечательностей я отказался. Сослался на головную боль. И даже не солгал ничуть, только преувеличил.

Планировал отоспаться, но перед тем как подняться в номер зашёл в бар. Не успел обрадоваться тому, что там никого нет, как на стул рядом со мной опустилась девица в красном.

– Как обычно? – разулыбался ей бармен, подтверждая мои подозрения о роде занятий соседки, на что она согласно кивнула.

Мысленно я приготовился отшить, но вместо того, чтобы попытаться завести со мной разговор, она сложила руки на стол и устроила на них подбородок, наблюдала за работой бармена.

Не поймите меня неправильно, я никого не осуждаю, но когда командировки минимум два раза в месяц, постоянное назойливое внимание начинает раздражать. Поэтому я заранее готовился к атаке.

Но мамзель вела себя совершенно непрофессионально. Не пыталась закурить, заговорить, уронить что-нибудь. Я даже подумал, что она заснула, с открытыми глазами. Рассмотрел её детальнее – блондинка, ухоженная, симпатичная, но слишком простая для подобного рода занятий. Даже ярко-красная водолазка, красиво обтягивающая грудь, не спасала. Ей бы накраситься ярче, юбку покороче, волосы распустить, тогда бы...

«А что тогда?» – озадачился я, делая знак бармену повторить мне виски, но ответ так и не успел придумать. Девица повернулась ко мне и уставилась прямо мне в глаза, таким взглядом, будто я наступил ей на ногу.

– Что? – невольно спросил я.

Вместо ответа она приподняла тонкую бровь и отвернулась, чтобы получить у бармена кружку, что дышала ароматом шоколада, тончайшими струйками пара вбрызгивая в вены мира терпкую сладость.

Сделала глоток и прикрыла глаза. Выражение лица у неё стало такое, словно она хлебнула блаженства.

– Что это? – задал я вопрос бармену, но шёпотом, очень уж меня впечатлил взгляд.

– Горячий шоколад, – ответила она, облизывая испачканные шоколадом губы, – самый лучший в городе. Да и во всём мире.

– Прям таки лучший?! Как же так получилось, что в целом мире не научились готовить шоколад?

– Откуда мне знать? – пожала она плечами, не реагируя на иронию в моём голосе. – Главное, что нам повезло. Андрей, приготовьте нам ещё по чашечке, пусть сеньор попробует вкуснотищу, – попросила она бармена, заставив меня вздрогнуть на имени.

Пока я сообразил, что она обращается не ко мне, девица успела оплатить заказ, и снова погрузилась наблюдение за барменом.

– Зачем? – попытался узнать я, на что она снова внимательно посмотрела на меня, но заметно мягче, чем первый раз.

– Зачем... – протянула она, смакуя это слово, так же как перед этим шоколад. – Затем, что дождь на улице, – кивнула она на потемневшее окно, ветер бомбардировал его каплями дождя вперемешку со снегом, будто пытаясь прорваться в помещение, – и совсем не хочется туда идти.

Тут она улыбнулась, но в глазах её, отчётливо читалось, что она действительно этого не хочет, и что-то ещё...

– Совсем необязательно это делать. У меня большой номер и из окна замечательный вид... – удивляясь сам себе, предложил я.

Девчонка понимающе усмехнулась, и в глазах её я прочёл чуть ли не жалость.

– Что может быть заманчивее, попыток высмотреть что-то за окном в такую погоду? – снова улыбнулась она, заставив меня почувствовать себя полным дурнем.

Она о чём-то пошепталась с барменом, потом соскочила с табуретки и потянула меня за руку.

– Пойдём, я научу тебя любоваться видами...

– Сколько?.. – попытался спросить я в лифте. Но она не позволила. Зажала мне рот ладонью, пахнущей шоколадом. Глаза её цвета самого лучшего в мире горячего шоколада озорно блестели.

– Потом! – приказала она.

И снова уставилась на меня. В этот раз взгляд был другим. Гипнотизирующим. Я понял – сопротивляться бесполезно.

«В конце концов, кто она, кто я. Пусть поиграется» – смирился я.

Но снова засомневался, когда из лифта мы шагнули в темноту.

– Не бойся. Я не собираюсь тебя грабить, – захихикала она, когда я затормозил, и потянула за собой, – сейчас станет светлее.

В темноте прикосновение мягкой ладони казалось невероятно приятным, лёгкий запах духов, смешанный с ароматом шоколада, дразнил воображение, а голос приобрёл новые не слышные при свете нотки – стал глубже, мягче, милее... Осторожность моя спасовала, оставив меня шагать в темноте под приглушенный стук каблучков.

Почти сразу мы увидели дверной проём, по сравнению с окружающей чернотой он казался светлым... Вошли туда и оказались в просторной комнате с низким потолком, несколько кресел, диванчик, овальный журнальный столик... Свет попадал туда с улицы через стеклянные панели, за которыми бесновалось нечто невообразимое. Водяной вихрь, обсыпанный бисеринками света, корчился то ли в агонии, то ли в танце, аккомпанируя себе бешеным перестуком по стеклу и молодецким уханьем и присвистыванием...

Некоторое время мы молча сидели на обтянутом кожей диванчике – компаньонка моя сбросила обувь, непринуждённо забралась на диван с ногами и привалилась ко мне – и смотрели на приготовленный природой для нас спектакль.

Нас прервал звук шагов и мерное дребезжание посуды, достаточно сильное, чтобы перекрыть шум ветра.

– Сиди! – услышал я приказ, и снова подчинился, пообещав себе, что это уже ненадолго.

Благоухание шоколада ворвалось в помещение вместе с ней, напомнив о сделанном ей заказе. Но это было не всё, поставив чашки на стол, она снова ушла и вернулась, неся в руках то, чудесный экстракт способный вдохнуть жизнь в любого – кофе.

Я невольно потянулся навстречу, но она ловко увернулась и водрузила на стол поднос с шестью чашками воды живой.

– Нельзя! Уснуть потом не сможешь, – вернула она меня на землю.

– Тогда...

– Не спеши. Сейчас всё узнаешь, – пообещала она, снова забираясь на диван. – Надо закрыть глаза и слушать.

Она села на спинку дивана, заставила положить ей голову на колени и принялась осторожно перебирать пряди моих волос.

– Забудь, где мы сейчас. Слушай ароматы... и ветер. Представь, что мы посреди пустыни, что это забытый богом караван сарай, а там, в темноте дремлют наши верблюды...

Голос её ласковыми, в такт движению пальцев, согретыми солнцем волнами вливался мне прямо в душу, укачивая, расслабляя, убаюкивая...

Итог был закономерен. Я заснул. И проснулся, когда за окном начало светать. Лежал, закутанный в одеяло, на маленькой подушке, но не очень долго. Вспомнив, как я здесь оказался, вскочил очень быстро.

Буря закончилась, где-то внизу утренний город зябко ёжился в объятиях первого морозца, а я, как последний болван, рылся в карманах в поисках кошелька. Кошелёк, хоть и не сразу, но нашёлся, все деньги, что были в нём остались на месте, на месте были и часы и телефон.

Только убедившись, что все вещи при мне, я выдохнул спокойно, даже не догадываясь, что кое-чего всё-таки лишился.

После работы снова заглянул в бар, но вчерашней моей подружки там не было. И бармен был другой, он ничего не знал. Тогда я обратился к охране, долго и подробно описывал девчонку, но они не смогли мне помочь. Хотя очень старались. За вечер я увидел штук сто разных блондинок – высоких, маленьких, худеньких, полненьких, страшненьких, гораздо более красивых, но нужной, среди них не было.

На следующий день история повторилась и снова безрезультатно.

Увидев за барной стойкой своего тёзку, обрадовался ему как родному брату.

– Как с ней связаться? – спросил первым делом, на что он лишь пожал плечами.

– Должны же быть у вас какие-то контакты, – настаивал я, когда он налил мне виски.

– Да какие контакты! Она бывает у нас часто, но кто она и откуда, я не знаю, – огорошил он меня.

– В смысле? Она что? Не?.. – не договорил я, застыв со стаканом в руке, перебирая в голове детали.

– Не девушка лёгкого поведения? – понимающе улыбнулся бармен. – Не знаю, с чего вы так решили. Она наша постоянная клиентка. Видимо работает где-то рядом, бывает только в дневное время.

– Она же рассчитывалась карточкой? Значит – есть данные?! – ненадолго воспрял я духом. Но парень навстречу мне не пошёл, даже когда я аргументировал просьбы доводами с портретами давно умерших, но очень известных президентов. И не только парень. Ни администратор, ни охрана, ни даже управляющая гостиницей не хотели меня услышать. Несколько дней, забив на работу, я как одержимый пытался чего-то добиться...

– Успокойся. И не ищи, – порекомендовал мне невысокий седовласый дядечка, больше похожий на воспитателя детского сада, чем на начальника охраны в таком солидном месте. – Никто, ничего тебе здесь не скажет, – отрезал он. – У человека своя жизнь, в которой для тебя нет места.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что он знает, кто она и где её можно найти.

А ещё понял, что мне не узнать этого никогда.

И понял – надо смириться. И у меня получилось – почти.

Только с тех самых пор я всегда останавливаюсь именно в этой гостинице и просиживаю в баре, ожидая, что рядом со мной сядет девушка, которую бармен, улыбаясь, спросит: «Как всегда?».