Обложка Бордель на улице Авиньон

Бордель на улице Авиньон

Наталья Метелёва

0% прочитано
Стандартный
Наталья Метелёва

Бордель на улице Авиньон

Глава 1

Машина остановилась у подъезда. Я выскреб бумажник. Хлопок дверцы прозвучал как выстрел. Нервы ни к черту: пустой бумажник вылетел из рук. Я не стал поднимать. Такси свернуло за угол и перестало существовать, превратившись в звук. Шорох шин растаял в густой темноте.

Лифт, конечно не работал. Два ночи.

Не включая свет, я прокрался по затонувшей в обморочной тишине квартире, стараясь не споткнуться о раскиданные по коридору предметы, похожие на спящих собачек. Бесшумно открыл дверь в свою комнату и замер на пороге: на фоне окна, подсвеченного тусклым уличным фонарем, темнел силуэт.

Опять мама ждет. Теперь придется оправдываться, выслушивать упреки. Я сходу перешел в наступление:

- Почему не спишь, мам? Я предупреждал, что приду поздно!

Тень промолчала.

- Ну, мобильник отключил, - демонстративно зевнув, сказал я, - так мы же готовились к экзамену, не хотелось отвлекаться!

Силуэт не шелохнулся.

- Ну, извини, мам!

И опять не звука.

Я щелкнул выключателем. На меня глянуло карикатурное лицо, нарисованное на желтом воздушном шарике, привязанном к спинке стула – резкие скулы, провалы глаз, острые, спускающиеся до носа пряди волос, треугольный рот, расплывшийся в довольной щербатой улыбке. Рожица, смахивала на меня.

- Что за Хэллоуин среди лета!

От легкого сквозняка шарик повернулся. На меня вытаращилась другая маска, словно разодранная на клочки - с разинутым в крике красным ртом, прямоугольными глазами, расположенными выше бровей. Странным образом эта россыпь пятен складывалась в лицо матери. Она умудрилась накричать даже в свое отсутствие - беззвучно, до мурашек.

Отвязав шарик, я поплелся в мамину спальню, постучал. Молчание.

Приоткрыл дверь, позвал. Тишина.

Включил свет. Никого.

Прошелся по квартире. Пусто.

Я набрал мамин номер, но мобильник отозвался из спальни. Судя по архивам, сегодня она никуда не звонила. Вчера тоже. И ей никто не звонил, даже я. Вспомнив о своем телефоне, я включил и его. Ни звонков от нее, ни сообщений.

Мама ушла неожиданно, иначе вспомнила бы о мобильнике. Она просто вышла и захлопнула дверь. И ключи ее лежали на неряшливом обрывке газеты рядом с сумочкой, забытой в прихожей. Она даже записки не оставила. Ничего, кроме дурацкого раскрашенного шарика.

Всё это было так не похоже на нее, что я запаниковал. Куда звонить в первую очередь – в милицию, в скорую или все-таки разбудить соседей?

Включил компьютер. Последний файл, с которым мама работала, был записан в десять вечера. Значит, ее нет дома не больше четырех часов. Ерунда, если не знать, что она уже десять лет не выходит на улицу после захода солнца.

Соседей будить среди ночи я не стал, звонки ничего не дали: за последние часы в дежурные больницы и морги не поступала невысокая хрупкая женщина лет сорока, с черными волосами до лопаток и большими печальными глазами. Слово «печальными» магически подействовало даже на милицию: дежурный записал мой сотовый, пообещав сообщить, если что. Что именно может прятаться в этом «если что» – не хотелось думать.

Непривычная пустота квартиры ныла, как больной зуб. Пустота стала злой вещью. В такие ночи все обретает плоть, даже мысли.

Чтобы отвлечься, я открыл мамины записи.

"Париж, 1907 год

В такие ночи из окрестных оврагов и дальних болот, из подворотен и подвалов, из тайных своих убежищ, всякая нечисть поднимается и вползает молчаливыми тенями в город, проникает в дома, впивается в стены и мебель, шторы и простыни, пропитывает аккуратно разложенные или наспех брошенные тела спящих людей и животных. Спящих глубоко, обморочно.

Горе тому, кто спит в такую ночь.

И горе тому, кто не спит. Для таких соглядатаев - лунный яд, жгучая тягость тоски, мертвый оскал фонарей. Для них - пришепетывания и шуршанья, шорохи и эхи, темный морок бесчисленных невидимых существ, отводящий глаза и соблазняющий дух и разум тех, кто не спит.

Пабло швырял краски на холст, подправлял кистью, снимал подтеки мастихином. Тусклая лампа светила в спину, и он писал так, словно пытался избавиться от собственной тени, плясавшей перед ним - впечатать ее, втереть между слоями краски.

Утром это будет совсем другая картина - отблески пожара исчезнут, красноватый жар отступит, полотно остынет, приобретет голубовато-серый цвет ночного крика. Трупный цвет тоски. Его всегда забавляла эта метаморфоза, эта маленькая тайна - его работы надо смотреть ночью, при свете лампы, а еще лучше - в момент их рождения, только тогда они живые, его духи. Но кто, кроме Пабло и мышей в сыром подвале Воллара, увидит их такими?

На холсте появилась еще одна тень.

- Постой так, - улыбнулся ей Пабло.

Она ответила из-за спины голосом Фернанды:

- Не люблю такие ночи. Они похожи на картины этого русского... Которого ты смотрел часами.

Кисть замерла.

- Месье Врубеля?

- Да.

Кисть с удвоенной яростью набросилась на холст. Суетилась, как паук над бьющимся в паутине мотыльком, прятала среди изломанных линий тени двух смотревших на холст людей.

- Совсем не похожи, - выдавил Пабло. - В парижскую полночь нечем дышать.

Тени на холсте выскользнули из опутавшего их кокона, слились - руки Фернанды обняли художника. Он почувствовал прижавшееся сзади горячее тело.

- Ты опять пишешь этих девиц? Они неприятны, - шепнула она, рассматривая полотно из-за плеча Пабло.

- Это не имеет никакого значения. Ты полюбишь их. Я покажу тебе мир таким, каким видят его духи".

Я закрыл файл. Голова кружилась, и слова казались брызгами воды, летящими со шкуры отряхивающейся собаки.

Мама словно подслушала слова Леры, у которой я пробыл весь вечер.

***

- Хочешь увидеть мир, каким его видят духи? - спросила подруга, отбросив кисть и вытирая запачканные краской руки. На картонке, приколотой к мольберту, бесились хаотичные пятна.

- Если у духов есть глаза, то они уже не духи, - хмыкнул я. - Но мне интересно, каким видишь мир ты.

Она помолчала, надув и без того полные чувственные губы. Села на табурет, взяла длинный мундштук с сигаретой. Я и не подумал поднести зажигалку - терпеть не могу, когда Лера курит. Она прикурила от лампады, коптившей под черной, потрескавшейся африканской маской. Лера и сама казалась маской: длинные обесцвеченные волосы, и глаза, как зимнее небо - неправдоподобно светлые на загорелом коричневом лице.

Почему-то, когда она смотрела вот так холодно и отстраненно, мне вспоминалась фраза Пикассо: "Следует художникам выкалывать глаза, как щеглам, чтобы они лучше пели".

- Как вижу мир я... - выпустив клуб сизого дыма с запахом корицы, медленно повторила подруга. - Зрение - девяносто процентов лжи о мире. Если интересно, поехали, я покажу. Тут недалеко.

Было десять вечера.

***

Красные цифры будильника, стоявшие на столике рядом с пустой маминой постелью, мигнули, показав три ночи.

Страх стал вещественным - колючим, как терновый куст.

Я неожиданно для самого себя набрал еще один номер, о существовании которого старался забыть. Мне ответил старческий дребезжащий голос:

- Сюсветкин слушает.

- Тарас Викторович, я не разбудил?

Сухой смешок бывшего учителя раскатывался в трубке с минуту. Или старик просто кашлял?

- Хороший вопрос и, главное, в подходящее время, - ответил учитель. - Что случилось, Павел?

- Мама пропала.

Пока я рассказывал, в трубку сопело, завывало и грохотало что-то совсем нечеловеческое. В такую ночь не удивительно. Наконец, сквозь звуки невидимого мира прорезался голос собеседника:

- Шарик, говоришь? И что ты с ним сделал?

- Ничего. Лежит.

Я покосился на безобразную резиновую ухмылку брошенного на постель шарика. Заметил, что тот сполз с подушки, подкатился к самому краю. Внизу, на коврике что-то блестело. Свернувшийся еж массажной расчески. Я испугался, что шарик лопнет, коснувшись ее. Так испугался, что на лбу выступил пот. Словно от целостности шарика, связавшего два намека на лица, зависела наша жизнь. Вспомнились магические ритуалы вуду. Причем здесь вуду? Но, дотянувшись ногой, я запнул расческу под кровать.

Шарик упал, покатился, подпрыгивая, и замер на коврике чертами кричавшей женщины вверх. Я так дрожал над его жизнью, что вопрос Сюсветкина проскочил мимо ушей.

- Я спрашивал, - медленно сказал Тарас Викторович, - где ты был до этого часа?

Не учителю, пусть даже бывшему, рассказывать, где мы с Лерой были.

- Причем тут я? Готовился с другом к экзаменам.

Сухой смешок ворвался в потусторонний треск:

- В борделе?

- Тарас Викторович! В каком борделе? В общежитии!

- Я предупреждал, Павел. Либо-либо. Ежели ты позвонил, значит, поверил мне. Значит, не лги. И не упускай ничего. Мне важна любая мелочь.

***

Я не расслышал адрес, который Лера, затянутая в узкие черные джинсы и тунику, буркнула в нутро остановленной машины. Город исчез за темными стеклами авто, казался зыбким, несуществующим. Проведи по нему резинкой - и сотрешь.

Мы ехали молча и недолго, с полчаса. Лера, сидевшая впереди, жестами показывала повороты. Вышли в неопознанном географическом месте: вокруг громоздились заборы, возвышались кучи щебня и строительного мусора. Плывшую над руинами недостроек луну перечеркнул башенный кран, где-то неподалеку по-волчьи выла сигнализация авто.

Лера нырнула в щель между досками забора и бетонными блоками. В глубине огороженного пустыря высилась темная громада недостроенного здания.

У строительного вагончика рыкнула овчарка, но с места не сдвинулась. Слышно было, что собака что-то грызет, наверняка более аппетитное, чем два тощих студента Репинки. Дверца вагончика открылась, выпустив клуб дымного желтого света с запахом перегара, из дыма соткалась фигура в спецовке.

- Опаздываешь, Валерия, - буркнула крупная женщина с большими черными глазами Панночки на морщинистом лице.

Лера молча поймала брошенную связку ключей, затем фонарик и быстрым шагом направилась к зданию. Я уточнил:

- Куда ты опаздываешь?

- Я тут подрабатываю, - неохотно ответила девушка.

- Маляром? Наконец-то, одумалась. У них неплохие заработки.

Споткнувшись о кирпич, я едва не въехал лбом в торчавшую из земли арматуру.

Лера остановилась. Оглянулась, сверкнув глазами.

- Колористом. Знаешь что это такое?

- Догадываюсь. Намешиваешь краску для маляров-дальтоников.

- Раскрашиваю бытие, - с пафосом ответила Лера и тут же рассмеялась - сухо, зло, как связка брякнувших о железную дверь ключей.

- Круто. А почему ночью?

- Днем слишком много красок, - процедила она, толкнула дверь и зажгла фонарик.

Внутри новостройка напомнила одну из ранних шизоидных картин Леры, где по бескрайней цветущей степи ползло уродливое здание, напоминавшее обезглавленное и как бы пропущенное через мясорубку существо явно хтонической породы, оставлявшее после себя глубокую, похожую на братскую могилу борозду. С одного конца здание строилось, и уже проглядывались черты стиля хай-тек в тюремном варианте, с другого - разрушалось, но еще можно было опознать обломки величественных колонн и портиков, плавно переходивших ближе к центру в проломленный перевернутой Останкинской башней хребет хрущевки. На переднем плане картины валялся треснувший кирпич - утрамбованное в параллелограмм человеческое тело.

Так вот, чем дальше мы углублялись внутрь новостройки, тем реже попадались штабеля гипсокартона, витки проводов и ведра с пятнами краски, а потом помещения из вполне обжитых - с мебелью и даже цветами - становились заброшенными, как после эвакуации. Я не мог понять назначение здания - то ли гостиница, то ли офисный центр. Подруга на мои вопросы пожимала плечами и становилась все более нервной.

Поднявшись на пару этажей и миновав освещенный решетчатыми квадратами холл с кожаными диванами, мы вышли в коридор с зеленой ковровой дорожкой и закрытыми дубовыми дверями, от которых еще пахло лаком. Лера повозилась с дверью в торце коридора, подбирая ключ. Почему-то ее руки дрожали, и связка постоянно падала.

Мы попали за кулисы, как мне показалось, давно обжитой сцены: пахло пылью, потом и еще чем-то неуловимым, сладковатым. Лера, сопя и чертыхаясь, чем-то шуршала сбоку у стены. После щелчка осветился небольшой, мест на триста, пустой зал. Кресел в нем то ли уже не было, то ли еще, поэтому выглядел он огромной лестницей.

Я не успел удивиться, что пульт осветителя находится явно не на месте - Лера ойкнула, выключила освещение зала, а вспыхнувшая рампа отсекла его пустую, сразу загустевшую тьму. Еще пара щелчков, и рампа погасла, зато упавший сбоку красный луч софита растекся кровавой лужицей по деревянному настилу сцены.

- Что все это значит? - спросил я.

Мой голос прозвучал неожиданно громко и раскатисто. Я вздрогнул.

- Тебе же было интересно, как я вижу мир? - прищурилась подруга.

- Пока банально: весь мир - театр. Точнее, актовый зал.

- Только людей в нем нет.

- А что есть?

- Ты же сам говорил мне сегодня: знаки. Весь мир - лишь текст, а люди – просто ссылки. Помоги вытащить стол, - она кивнула на стоявший за кулисой черный пластиковый столик, какие используются в летних кафе.

Я переставил его, куда показала Лера: под красный луч софита, и моя светло-желтая майка с надписью "No@rt" моментально закровавела, как и осветленные волосы подруги. Ее длинные серебристые ногти тоже стали выглядеть вполне в стиле вамп. Наверное, и мое всегда бледное, неподдающееся загару лицо стало походить на багровую маску.

- Мир как текст - всего лишь новая банальность, - прицепился я к ее фразе, чтобы смять эту невыносимо пошлую театральность обстановки. - Старая: мир, как имя Бога.

Она принесла два черных стула, села, положив на колени сумку, и ногой подвинула второй стул ко мне. Скрежет вспорол пространство как консервную банку. Я подхватил стул, уселся напротив облокотившейся о столешницу девушки с пылавшим вокруг темного лица ореолом забранных в хвост волос, оценивая получившийся натюрморт: "Кровавая Мэри", "Красное и черное" и так далее. Тревожный скрежещущий звук все еще плыл в ушах, слабо пульсируя.

- Есть хочешь? - вдруг спросила Лера.

Я оживился.

- А есть, что поесть?

- Да, много. Выбирай, - она вытащила из сумки картонные одноразовые тарелки - и они сразу наполнились красным светом - пластмассовые ножи, вилки и две тонкие книжицы, переплетенные в кожу с вензелями, похожие на ресторанные меню. Одну, раскрыв, положила на тарелку, подвинула ко мне вместе с приборами. Точно так же разложив меню на своей тарелке, вооружилась ножом и вилкой, словно собралась резать бумагу, как бифштекс.

Я почувствовал себя полным идиотом. На развороте меню в тусклом свете виднелась спутниковая фотография Земли. Я перевернул страницу, увидел силуэт человека, и не выдержал.

- Лера, у каждого безумия есть свой предел.

- Да? - она вскинула удивленные глаза. - И какой у моего?

- Лоботомия.

- У тебя есть милый хирургический инструмент. Начинай, Пашенька, - она отбросила меню, гулко хлопнувшее об пол, легла щекой на кровавую картонную тарелку.

На миг мне действительно захотелось распилить ее голову и прочистить мозги, как следует.

- Прекрати, Лерка!

- Не нравится, не ешь, - она поднялась, поправила волосы. - Я всего лишь показываю тебе суть нашего картонного мира.

- Ты всего лишь сумасшедшая. Если твой мир - таков, мне тебя жаль. Я живу в настоящем мире.

- Ты только думаешь, что он настоящий. Настоящего здесь не осталось почти ничего. И твоя мать приложила к этому руку.

- Не трогай мою мать! Причем здесь она?

- А кто писал в диссертации о Пикассо, цитирую: отрицая реальность мира, существующего вне нас, он разлагает человека как вещь на составные геометрические элементы. Конец цитаты. Восторг, аплодисменты.

- Причем здесь Пикассо?

- Он выпустил духов разрушения, а духам нужны жертвы. И они продолжают разрушать.

- Какие духи и жертвы, Лер? Он просто художник. Хороший ученик своего отца. Более удачливый. Гений, наконец. Творец нового мира.

- Творец? Цитирую из того же источника: он показывает нам, что мира нет. Есть оперирование модусами, комбинирование ломающихся плоскостей и громоздящихся объёмов. Нет мира, Паша. Что там бумажные клочки, приклеенные двумя эпатажными художниками к полотну и выданные за картину! Главное – текст к картине, бумажные тучи газетных скандалов и похвал, пролившиеся потом дождем банкнот. Нет Бога, нет мира, нет искусства.

- Вот и хорошо. Я уже сыт им по горло. Нашпигован картинами, репродукциями и цитатами, как гусь чесноком. Осталось зажарить.

- Поэтому ты решил бросить академию? Лапки кверху - и в микроволновку?

- Я бы не ушел, если б хоть вполовину был так талантлив как... Серега Сверчок, - я хотел сказать «как ты», но что-то помешало. Наверное, улыбка, змеившаяся по ее губам. В академию меня пропихнула мама, и Лера прекрасно об этом знала.

Я начал злиться.

- Мы пришли сюда, чтобы поговорить об искусстве и микроволновках?

- Какая разница, о чем говорить, если ты меня не слышишь? – рассмеялась она. В красном свете ее зубы смотрелись просто кошмарно. И я тут же перестал улыбаться: наверняка и мой рот напоминал сейчас хищную пасть.

Лера откинулась на спинку стула, ее тонкие пальцы ожерельем из десяти рубинов легли на утонувшую в темноте столешницу. Черное и красное. Любимые цвета детей алкоголиков. Она спросила:

- Помнишь ТВС?

Еще бы не помнить. Так мы называли между собой ушедшего на пенсию преподавателя литературы Тараса Викторовича Сюсветкина - ТВС, или Торговец Великими Сюжетами.

- Помню. "Бумажные люди нежны и ранимы, они дышат клеем и мечтают о теле, сложенном из банкноты достоинством в миллион".

- Ноль семьдесят шесть це, - вдруг сказала Лера. Она вытащила фломастер, поскребла по картонной тарелке, показала надпись: "076с".

- Что это?

- Код. Для тебя пока совершенно бессмысленный. Его поймет тот, кто владеет ключом кода. Но для большинства знаков мира ключи утеряны. В чем был прав ТВС: в прошлом веке достоинство еще имело иной смысл, кроме денежного, у текста еще был объем. Он выражен в коде буквой "с". А в этом веке уже сам текст, бывший всего лишь описанием, подменил собой мир. Вот так, - она перевернула тарелку, написала фломастером: "076b".

- А это что?

- Это суть сегодняшнего мира, где изначальный Логос рушится в дискурс. Можно расшифровать это так: проявленое в изначальной пустоте (0) божественное число (7) породило мир как отражение триединой сущности (6) ставшее двумерной плоскостью текста (b). Но это шутка.

- А что означала бы буква "а" в этом коде?

- Что человек исчез как цельность, стал клочком текста, ссылкой, ведущей к надписи "Error". Хуже того! Он стал бесполым, одномерным виртуальным знаком, набором кодов, которым можно приписать любой смысл, придать любой цвет, потому что и цвет, и тень, и визуальный объем - только набор знаков.

- Красное и черное - не мои любимые цвета.

- Тогда попробуем другую расколеровку.

Она снова покопалась в сумке, вытащила продолговатую коробочку, похожую на телевизионный пульт, нажала кнопку. Софит выключился.

От мира осталась напряженно дышащая, шуршащая тьма. Откуда-то доносились негромкие звуки - то ли молотки на стройке стучали так ритмично, то ли басы далекой дискотеки. Я поднялся, машинально сжав в руке одноразовый ножик.

- Подожди. Сначала будет знак! – сказала тьма Лериным голосом.

Сцену залило ультрафиолетом. Светился туго натянутый, как экран кинотеатра, задник сцены. Светились два кружка тарелок, словно висящие в воздухе. Серовато-желтым пятном зажглась моя майка и зажатый в руке кусок тупой пластмассы. А вот Лера...

Она успела скинуть тунику и джинсы, распустить хвост и превратилась в фотонегатив: серебрились африканские губы, сияли волосы, ногти и глаза. Особенно глаза - звезды на темном, как ночь, лице. Сквозь полупрозрачную рубашку ярко белел кружевной треугольник трусиков. Я не мог не отреагировать на такое.

- Так лучше? - улыбнулись плывшие во тьме серебристые губы. - Черное и белое, как в начале мира.

Я выдавил:

- Да.

- Потому что теперь я лишь намек на женщину?

- Очень сексуальный намек. Я...

Она не дала договорить.

- Кто - я? Вчера поисковик выдал мне шестьсот двадцать семь миллионов ссылок по запросу "Я". Что такое это твое "я"? Кладбище памяти, свалка из обрывков мыслей, фрагментов детства, фотографий, газетных клочков и рекламных роликов. Я! Ты хотя бы понимаешь, почему ты в последнее время везде пишешь "I", а если лень переключать клавиатуру, то и ослиное "йа"? Почему тебя стал пугать этот русский знак самоидентификации - "я"?

- Почему?

Облако светящихся волос, опускавшихся до яркого треугольника (отчего композиция напоминала дымящуюся чашу) поплыло по воздуху. Лера встала так, что ее тень легла на задник сцены густым синеватым провалом.

- Потому что латинское "I" это знак фаллоса - суть белой мужской цивилизации. Это чистая агрессия, копье деструкции мира. А что такое твое русское "Я"?

- Противоположность, обратная по звуковой структуре?

- Хуже. Это пассивная безголовая баба с раздвинутыми ногами, вечно брюхатая то бунтом, то переворотом, то невыносимым жизненным бременем, надутым очередным ветром перемен. И трахает ее всяк, кому не лень.

Зря она это сказала. И показала. Тень на экране изломалась, раздвинула ноги.

Ее губы пахли корицей.

***

Циферблат на тумбочке мигнул, показав три тридцать ночи. Я замолчал. Дальше рассказывать не хотелось. Да и понятно, что было дальше. Но Тарас Викторович желал знать, как.

Я плохо помнил свое безумие. Знал, что озверел после первого же поцелуя.

Помнил, что в основание черепа, куда легла рука Леры, что-то кольнуло, а после этого... кровь стучала в висках, как тамтамы, что-то кричало, вибрировало, билось, и с какого-то момента звуки сложились в "A Saucerful Of Secrets". На экране задника метались огромные синие тени. Сотни теней. Потом одна осталась лежать на столе, и с его края струилась зыбкая, колышущаяся волна длинных волос.

Помнил, как я пытался спрыгнуть со сцены и не смог - ударился о твердое и скользкое невидимое стекло, но это могло и показаться, как и россыпь мерцавших во тьме зала звезд, похожих на подсвеченные ультрафиолетом глаза Леры. Сейчас я уже не был уверен в тех ощущениях. Но я верил синякам на ребрах ладоней, отбитых обо что-то твердое. Впрочем, я мог отбить кулаки по дороге домой, но уже не помнил, где. И как выбрался из того здания, тоже вылетело.

Я помнил тяжелый, плотный воздух ночного города, мягкое сиденье такси и скрип кроссовок по пыльному асфальту.

Тарас Викторович хрипло дышал в трубку, вытягивая из меня подробности по капле.

- Паша, ты точно помнишь укол?

- Вроде как.

- В зеркало смотрел, есть ли следы?

- Да какое там зеркало! - я опять сорвался, с трудом удержавшись, чтобы не бросить трубку. - Пришел - а мамы нет. Она не могла уйти. Без ключей, без сумки и телефона... Она вообще никуда не выходит после заката уже десять лет!

- Погоди, мы еще вернемся к этому, Паша. Поверь, это звенья одной цепи, слова одного текста. Сходи-ка, осмотри себя. Да, и достань из мусорного ведра тот газетный клочок, что ты нашел в прихожей. Это может быть важно. Обрывок лежал под ключами?

- Да.

- Так я и думал. Знаки, Паша. Знаки... Это тоже ключ.

Голос старика звучал так успокаивающе (хотя в трубке по-прежнему что-то шипело и хрипело), что я нашел силы улыбнуться:

- Ключ к какому сейфу?

- Посмотрим. Помнишь, я говорил тебе о программе "Авиньон ect"?

Я помнил бредовую идею старика: виртуальные духи играют людьми так же, как люди играют в виртуальный мир. Виртуальная компания покупает реальных людей.

- Паша, я нашел подтверждения. Их с каждым днем больше. Духи устраивают не просто реалити-шоу в пустых залах. Они воздействуют на плоть этого мира, разрушая привычные наши связи. Чувства. Люди начинают воспринимать реальный мир как виртуальный. Все понарошку. Семья. Кровь. Жизнь. Смерть… Иди, я подожду.

- Может, мне перезвонить?

- Нет! - в голосе старика послышался испуг. - Ни в коем случае не вешай трубку. Ты, Павел, чудом до меня дозвонился сегодня.

По пути я отдернул шторы: небо за окном совсем посветлело.

На шее в основании черепа синело ровное круглое пятно величиной с рубль, с черной точкой по центру. Я потер. Пятно исчезло, осталась точка, как укус комара.

Смятый клочок я еле разыскал в ведре среди точно таких же рваных газет. Минут пять я провозился. Да еще минуты две мыл руки. Когда я снова взял трубку, там были короткие гудки. Я машинально перезвонил. Телефон Тараса Викторовича не отвечал. И только тогда я вспомнил предупреждение: "Ни в коем случае не вешай трубку".

Я тупо смотрел на двуликий шарик. Краска уже отслаивалась от него мелкими чешуйками. Знаки... Что мама хотела этим сказать? Что мы с ней давно уже смотрим на мир в противоположные стороны и разделены непреодолимой пустотой? Ее интересы - все эти искусствоведческие лекции, высосанные из пальца диссеры, потуги на понимание искусства человеком, державшим карандаш только в школе на уроке рисования - так же смешны мне, как ей мои потуги стать гением фотошопа.

Я разгладил мятый, промокший от чайной заварки газетный обрывок, коричневый, как кожа Леры. И внезапно понял, откуда у подруги такой нереальный загар этим летом.

Ультрафиолет.

Как часто и с кем она "раскрашивает бытие"?

И почему мне так больно?

Газетный текст безнадежно стерся. Еще с полчаса я пытался разгадать ребусы из обрывков слов. "Бор... на улице", "А*инь". Может быть, "аминь"? Или "авеню"? Улица Улицы. Бред.

Часы мигнули, показав четыре утра. Тоже ложь. Цифровая. Я за эту ночь прожил целую жизнь.

До вчерашнего вечера я не осмелился бы позвонить Лере в такое время. Но теперь мне было все равно. Что-то сломалось между нами. Пьедестал, на котором она пребывала на недосягаемой высоте. И его обломки громоздились сейчас острыми щепками где-то внутри вен. Мне даже резать их не надо. Любовь вытекла из них красными каплями светофоров где-то по дороге домой от недостроенного здания с актовым залом, не предназначенным для людей.

Лерин телефон долго не отвечал. Наконец, я услышал сонный голос:

- Але...

- Лера, прости меня.

Может быть, это ее тихое дыхание колыхнуло шторы.

- Паш...я... потом все расскажу.

- Давай я приеду.

- Сейчас? В четыре ночи?

- В четыре утра. Так светлее.

- А твоя мама? Вряд ли ей это понравится.

Я рассказал, почему сегодня никто не помешает мне приходить и уходить, когда вздумается. И как это больно, когда лица смотрят в разные стороны. Хотя это все ерунда. Мама могла уйти к подруге, к сестре, куда угодно. Наверняка ее затворничество кончилось, а она не стала мне об этом говорить, как я давно уже не говорю ей о себе. А я панику развел на пустом месте.

Штора колыхнулась под сквозняком. Может быть, это Лера качнула головой.

- Боюсь, что все не так, Паша. Шарик, говоришь…, - сказала она с интонациями ТВС. – Я догадываюсь, что с ней. Только, пожалуйста, не выясняй ничего, от этого только хуже. Что было написано на обрывке газеты? Они обязательно дают ключ.

- Кто они?

Молчание. Потом тихое:

- Компания «Авиньон ect». Паш, это не то, что ты думаешь. Они платят очень хорошие деньги, хотя и электронные. Сообщают адрес, по которому надо приехать и сделать им... что получится, но по-настоящему. Задеть за живое. Только... при этом оно умирает.

Да. Умирает. Я уже не представлял, что могу прикоснуться к Лере так же трепетно, как раньше. Она перестала быть моей богиней. Я закрыл глаза, вспоминая запах ее губ и волос.

- А причем тут клочок бумаги?

- Пропуск для выхода из игры, кусок паззла. Он всегда присылается обычной почтой, или просто кидается в ящик. Это может быть кусок афиши, обломок предмета. Надо суметь увидеть в нем знак. Если его разгадать и потом найти замок, то можно прервать контракт. Вернуться. Если захочешь.

- Но если мама оставила его дома...

- Если оставила, значит, она не хочет возвращаться. Это затягивает, Паша. Пустота. Внимающая, жуткая. Ты… как букашка, и надо доказать, что твое чувство больше той пустоты, важнее. А потом… пустота уже в тебе, а чувство остается там, в заброшенном зале, сквере, на мосту, на полотне… где им угодно. Духам. И ты сам начинаешь сосать мир, заполняя свою пустоту. Паша… я не смогла узнать мой кусок паззла, мой ключ. Прости меня. Нам надо расстаться.

- Нет.

- Ты знаешь, что все женщины Пикассо были несчастны, сходили с ума, кончали с собой? Он принес жертву духам. После его смерти даже внук убил себя, потому что его не пустили на похороны деда.

- Я сказал – нет. Не позволю.

Она долго молчала. Потом повторила вопрос о клочке газеты.

Я продиктовал ей каждое слово, какое смог разобрать, с обеих сторон обрывка.

- Это бар на Авиационной, - уверенно сказала Лера. - Я буду ждать тебя у центрального входа.

***

Ночной бар в половине шестого был уже закрыт, но мы достучались. Лера сказала, что забыла здесь сумочку. В фойе, куда нас допустили после долгих препирательств, на диванчике клевал носом пожилой гардеробщик. Впрочем, это я так его определил. Кем был этот человек - неважно. Рядом с ним лежала газета с оторванным уголком.

- Вы позволите взглянуть? - спросил я, протянув руку к газете.

- Пожалуйста, - прищурился старик.

Клочок подошел идеально. Я прислюнявил его и отдал все вместе. Гардеробщик чуть поклонился. Яркие, такие же светлые как у Леры, глаза блеснули.

- Благодарю, молодой человек. Теперь я доразгадываю кроссворд. Хорошо, когда мир обретает цельность.

Я улыбнулся, обняв подругу за плечи. Что с того, что я перестал на нее молиться? Это моя жизнь. Моя. И я не дам ее разрушить.

- Пойдем возвращать тебя, Лерка.

Над городом поднималось солнце, мы шли пешком и подошвы кроссовок чуть скрипели, а прохожие сердито позевывали и, натыкаясь взглядом на наши улыбки, улыбались в ответ. Я знал - когда мы придем домой, нас встретит запах свежемолотого кофе и укоризненный взгляд мамы. Я никогда не напомню ей об этой ночи. Она прошла. Чтобы мир обрел цельность, нужно сложить его правильно.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге