Большое Красное море

Пролог

Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением [вечного] завета между Мною и между землею.

(Книга Бытие 9:13)

Тоненькая папочка, которую мне вручил начальник Аналитического отдела, сразу показалась какой-то несерьёзной, как и слова, при этом сказанные.

Ты, говорит, Андрей, особо глубоко не копай. Не увлекайся. История там, понимаешь, больше на сказку смахивает, если не на бред. Ты, говорит, молодой, романтика в одном месте играет, а мне просто экспертное заключение наверх отправить нужно. И как можно скорее. Сам знаешь, из-за сибирских событий всю Службу трясут. Документы эти из Центрального архива прислали, ксерокопии машинописных страниц. Оригиналы не дали, да они и не понадобятся. Короче, задача у тебя простая: изучить и дать оценку, имеют ли данные документы отношение к делу, которым мы сейчас занимаемся. Чем быстрее, тем лучше… И ещё. К сведению. Отдел открытой информации отправил туда человека ‒ журналиста с целью написать обзорную статью для известного издания. Отправили, понятно, «в тёмную», тоже хотят результат начальству выдать. Так что ты, Андрей, повнимательнее всё же. Чёрт знает, чего он там напишет.

Уже за рабочим столом, я осмотрел папку со всех сторон, не открывая и не понимая пока, при чём тут «играющая в одном месте романтика».

Сама папка была абсолютно новая, непользованная. Достали её, очевидно, из стопки таких же, только чтобы передать документы. Не было на ней ни штампа архива, ни грифа «Для служебного пользования», ни «Хранить до…», ни даже номера Дела. А была лишь надпись наискось простым карандашом: «Начальнику АО, дать заключение к. м. ср.»

Подпись и руку начальника Службы анализа, прогноза и стратегического планирования ФСБ узнавал даже я, а уж приписка «к. м. ср.» ‒ то есть «как можно срочно» ‒ не оставляла надежды расслабиться и даже лишний раз попить чаю. Поэтому я просто открыл папку.

Сверху лежала сопроводительная записка, с неё я и начал.

«ЦА ФСБ при СМ. Сопроводительная записка.

1. Данные ксерокопии сняты с машинописных страниц, которые, в свою очередь, являются выпиской из судового журнала т/х «Борис Луговой»*, сделанной в 1985 году по следственному делу №350 (Арх. №1518), УКГБ УССР по Одесской обл.

2. Настоящее дело было возбуждено по факту исчезновения с судна 2-го механика Норова М.А.** в заграничном рейсе, на переходе из порта Акаба в порт Суэц.

3. По существу дела было выявлено следующее:

а). 17.08.1985 г. 2-й механик Норов М.А. не явился на очередную вахту, которую должен был нести в ЦПУ машинного отделения с 12:00 до 16:00.

б). Поиски по судну силами сначала машинной команды, а затем всего экипажа результатов не дали.

в). В судовом журнале, постоянно находящемся в ходовой рубке, была обнаружена запись странного содержания, якобы сделанная 2-м механиком Норовым, и которая начиналась сразу после последней записи, сделанной 3-м помощником капитана, вахтенным штурманом Шевченко Е.В. На ксерокопиях страниц представлен оригинальный текст вышеупомянутой записи. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что запись сделана рукой Норова М.А. Никто из членов экипажа, включая капитана, объяснить появление этой записи не смог.

г). Следствие по делу было прекращено с заключением о предполагаемой причине исчезновения: нечаянное падение за борт. Капитан и 1-й помощник получили по строгому выговору с занесением в л/д за халатное отношение к несению службы. 1-й помощник получил предупреждение о неполном служебном соответствии по линии Особого отдела.

4. Судовой журнал т/х «Борис Луговой» за период 1985–86 гг. в настоящее время недоступен по причине нахождения его за пределами границ Российской Федерации – предположительно, на территории сопредельного государства.

5. Вышеупомянутые копии машинописных страниц передаются в Аналитическое управление САПСП ФСБ по причине их соответствия поисковому запросу с качественным определением «необъяснимое».

*Справка: т/х «Борис Луговой» в 1985 г. являлся специализированным судном (лихтеровоз) в системе Международного судоходного предприятия «ИНТЕРЛИХТЕР», порт приписки Измаил, Советское Дунайское пароходство. Особенностью судов данного типа является переднее расположение надстройки и наличие однообъёмного открытого трюма со способами погрузки: докованием или горизонтальным через аппарель.

** Справка: Норов Матвей Алексеевич, род. в 1942 г., в г. Ташкент, Узбекской ССР, нац. – русский. Закончил ЛВИМУ им. адм. Макарова в 1966 г. (инженер-механик). На момент следствия был женат (проживал отдельно, прописан по ОК пароходства), имел сына 1967 г.р.

Старший специалист ЦА ФСБ

м-р Ионова Т.И.»

Я отложил в сторону сопроводительную записку и вытащил тощенькую пачку ксерокопий. Запечатанные с одной стороны листы были пронумерованы, всего пять печатных страниц с не очень чётким машинописным текстом. Я взял верхний лист и стал читать.

Глава 1. Эрик

Дорога была на удивление хорошей. Уазик почти не козлил, катился шустро, громко гудя по асфальту злыми армейскими протекторами, так что разговаривать приходилось почти крича.

– Вон, гляди! Видишь? – тыкал пальцем в лобовое стекло фээсбэшный майор Норов. – Уже день висит. С двенадцати часов. Обычная радуга столько не держится. Так что, не сомневайся, это наша. Как говорится, пора!

Эрик и не сомневался. С чего ему сомневаться? Пора, значит, пора. Вам здесь виднее. Что-то отвечать, перекрикивая шум, не хотелось. Хотелось спать.

Подавшись с заднего сиденья вперед и пригнув голову, он смотрел на огромную разноцветную арку впереди, пытаясь увидеть её целиком. Ничего не получалось. Верхнюю часть радуги закрывала брезентовая крыша внедорожника. Широко разнесенные основания почти вертикально вонзались в дальние лесные чащи, едва умещаясь в поле зрения. Какая же она огромная, удивился Эрик, хотя прекрасно знал – радиус зоны под радугой почти пятьдесят километров. Но, одно дело знать.

Он снова откинулся на неудобную спинку уазовского сиденья и попытался вытянуть затекшие ноги. Дремота накатывала всё сильнее – давала знать разница во времени. Долго едем, сонно подумал Эрик. Всё лес да лес. И эта дорога с длинными и пологими, как океанские волны, спусками-подъемами – вверх, вниз, вверх, вниз. Однако дорогу хорошую уложили, не поскупились.

Он зевнул, прикрывая рот кулаком, и посмотрел на майора, на его затылок с уже заметной плешью под рыжеватыми волосами, и подумал, что староват он для майора. Да и на майора, честно говоря, не похож. А похож он, в своём сером мешковатом костюме с немодным мятым галстуком, на какого-нибудь мелкого провинциального начальничка какой-нибудь мелкой хозяйственной службы, замотанного каждодневными заботами и мечтающего лишь о том, как закончится день, настанет вечер, и он наконец-то вернется домой. Как сбросит с ног тяжелые туфли, снимет пропахший бензином костюм, долго с удовольствием будет плескаться под краном в ванной и затем, вытершись мягким махровым полотенцем, облачится в уютный домашний «Адидас» китайского пошива. Как выйдет на кухню к заботливо приготовленному женой столу, к горячему борщу с лучком и сметаной, к тарелке рассыпчатой картошки с сочным куском телятины и как неспешно, с предвкушением, нальет себе высокую стопку «Столичной» из ледяной, с утра застоявшейся в холодильнике бутылки.

Кажется, он задремал…

Из сна Эрика вырвал противный до дрожи бабий крик: «А я говорю, вы обязаны! У меня разрешение! Не имеете права!» Казалось, орут чуть ли не над ухом. Эрик вскинулся, провел ладонью по лицу, посмотрел в окно, затем в противоположное, ошалело закрутил головой. Обе обочины дороги были заставлены разноцветными легковушками, отечественными «Волгами», «Жигулями» и «Москвичами», доверху нагруженными какими-то тюками и огромными матерчатыми сумками. Между машинами и на дороге люди. Много людей. В воздухе суетный человеческий гомон. Уазик стоит, уткнувшись капотом в дорожный знак «STOP», на опущенном перед ними полосатом шлагбауме. Водительская дверца открыта. Мордастый гаишник, насупившись, рассматривает документы их водителя. С правого сиденья тянет руку со своими «корочками» майор Норов. Сзади на гаишника наседает какая-то крупная тётка и орёт: «Нет, вы обязаны нас пропустить! Я говорю, обязаны! У меня разрешение главы администрации!» С ней рядом грустный мужичок, наверное, муж, в синей бейсболке с графемой «New York City», устало поддакивает, кивая головой. Гаишник морщится от тёткиного крика, возвращает документы и делает знак двум другим, стоящим у шлагбаума в ярких желто-зелёных жилетах. У каждого короткий «калаш» под локтем. Шлагбаум с красным жестяным восьмигранником взмывает вверх, уазик трогается. «Да что ж это такое! Почему их пропускаете?!» – кричит тётка. Водитель хлопает дверью, и сразу становится тихо.

– Видел, сколько понаехало? – живо спросил Норов, обернувшись к Эрику в пол-оборота. Ему отчего-то было весело. – В прошлый раз желающих было меньше. В тридцать восьмой-то. Считай, никого!

– Откуда вы знаете, что в прошлый раз был тридцать восьмой? – спросил Эрик.

– Откуда! От верблюда!.. Потому, что перед этим был девятьсот второй! – сказал майор, явно полагая, что этим сразу всё объяснил, и всем своим видом показывая: мол, что же ты, писака столичный, – мог бы и сам сообразить.

– Ах, ну да. Фиксированный цикл. Тридцать шесть лет, кажется? – виновато, словно неподготовленный школьник, сказал Эрик. Он хотел спросить ещё насчёт девятьсот второго – почему именно девятьсот второй, а не девятьсот первый, например, или третий, но уже не решился, опасаясь, что майор всерьёз начнёт сомневаться: а того ли человека он «подхватил» в аэропорту по начальственному звонку из Москвы.

Машина целеустремленно неслась сквозь лес. Темные стены высоких елей слева и справа то подступали к самой дороге, сужая небо впереди до пронзительно-синей полосы, то раздвигались далеко в стороны, отчего в машине становилось светло и солнечно, то вдруг сумеречно и серо. Дорога впереди была прямой, как стрела, и пустой. Нереально пустой. Уазик мчался, набрав совершенно неприличную для него скорость, истошно воя раздаткой и жесткой резиной колес, словно пикирующий на цель бомбардировщик. В открытые форточки со свистом вламывался сквозняк, трепал волосы, остервенело бился в брезентовую крышу. Лобовое стекло густо покрылось созвездиями зеленых клякс от расплющенной мошки. Щетки, на миг оживая, соскабливали их небрежными взмахами, размазывая под струями омывателя и превращая в длиннохвостые кометы и зеленоватые туманности.

Лес внезапно кончился, последние одинокие деревья резко отпрянули в стороны и исчезли позади. Дорога вдруг вырвалась в широченное поле, заросшее пересохшей дикой травой. Салон машины мгновенно залили потоки оранжевого солнечного света.

– Ну что, Эрик, любуйся! Вот оно, кольцо! – с насмешливым пафосом провозгласил майор.

– Где кольцо? – не понял Эрик.

– Да вот же! – широко развёл руки Норов, и тогда Эрик вдруг с изумлением догадался, что никакое это вовсе не поле. Что едут они поперек гигантской просеки. Эдакой широченной рукотворной зелено-жёлтой реки, которая приземистыми, ритмичными холмами-взгорьями растеклась в обе стороны, от края до края, и где-то там – впереди, за полсотни километров, соединялась вновь, кольцом охватывая территорию, равную Москве.

– А ты чего ждал? – спросил майор, забавляясь его растерянным видом. – Великую Китайскую стену? Стены тут нет, дорогой. Забор вот есть, с колючкой, аж целых два! Потом покажу.

Действительно, чего я ждал, подумал Эрик. Чего особенного? Или фантастического? Толпу зевак, вроде той, что видел часом раньше? Или отряды ученых, засевших с приборами наготове? С какими-нибудь суперкомпьютерами, дозиметрами, лазерными спектрографами или чем-то ещё – ждущих чего-то или что-то предвкушающих? Взвинченную армаду журналистов с телекамерами и мохнатыми микрофонами на длинных шестах? Спутниковые антенны на крышах мобильных корпунктов, логотипы известных телеканалов? Или, всё-таки, действительно, «китайскую стену»? Такой аккуратный локальный «железный занавес»? Нет, ничего такого, похоже, здесь нет. Люди стали скучны и нелюбопытны. Они до тошноты пресыщены информацией. Они ленивы и им давно на всё наплевать. Похоже…

В самом деле, на что же это похоже? На что похоже это необозримое, напрочь лишённое препятствий и заметных ориентиров поле? Оно похоже... И тут Эрик понял, что больше всего оно напоминает ему плацдарм. Самый обыкновенный, словно для игры в солдатики, по-военному подготовленный и тщательно вылизанный. Плацдарм для нападения? Или для обороны? А для чего ещё нужен плацдарм?

Дорогу перегородил ещё один шлагбаум. Точно такой же, как и предыдущий. Только вместо гаишников здесь дежурили люди в форме цвета берлинской лазури с надписью «МЧС РОССИИ» на спине. Все при оружии, которое в руках спасателей казалось странно неуместным. В стороне от дороги, утопая колёсами в высокой траве, стоял трехосный грузовик с синим кунгом и антенной на крыше, длинной словно удилище. Правая обочина пестрела букетом запрещающих дорожных знаков и информационных щитов, среди которых выделялся один: «Внимание! Закрытая территория! Въезд по пропускам!»

Водитель послушно сбавил скорость, съехал с асфальта и остановился рядом со знаком «начало населённого пункта». На нём чёрным по белому было написано: «ЗАПАДНЫЙ ГОРОДОК».

– Давай паспорт, – сказал Норов, не оборачиваясь и сосредоточенно шурша какими-то бумагами.

– Гражданский? – спросил Эрик.

– Пока да, – рассеянно сказал Норов, а Эрик подумал, почему пока, неужели и «загран» будет нужен? Он отдал Норову паспорт, и майор, проворно соскочив с сиденья, двинулся сквозь траву в сторону синего кунга.

Эрик открыл дверцу и неуклюже выбрался из машины. Люди у шлагбаума равнодушно скользнули по нему взглядом. После долгой езды приятно было стоять на песке обочины. Мягкий песок, словно губка, вытягивал из ног, из всего тела отголоски дорожного гула. Эрик достал сигареты, с удовольствием закурил и посмотрел в небо. И снова не смог увидеть радугу целиком. Должно быть, из-за каких-то оптических законов средняя её часть полностью растворялась, истаивала на фоне предвечернего неба, зато отчетливо были видны все те же основания, которые теперь находились почти на противоположных сторонах горизонта.

Майор всё не возвращался. Эрик докурил сигарету, собрался было достать вторую, но тут его окликнули – Норов, приглашающе махал рукой, высунувшись из дверного проёма кунга. Эрик шагнул с обочины и пошёл к грузовику по уже примятой майором траве, мимо знаков и табличек – бегло скользнул по ним взглядом и, заметив картинку с перечёркнутым красной полосой фотоаппаратом, с досадой вдруг вспомнил, что до сих пор не сделал ни одного снимка, совершенно позабыв и про Nikon в дорожной сумке, и про свой договор с National Geographic.

– Забирайся, – сказал Норов, глядя на Эрика сверху вниз. – Тут одна дама желает взглянуть на твой «фейс».

Эрик ухватился за металлические поручни неудобной вертикальной лесенки, тяжело вскарабкался и, раздвинув плечом брезентовый полог, окунулся в душную темноту кунга. Здесь пахло пылью, трансформаторным маслом и старым заплесневелым дерматином. Единственное окно было зашторено или заклеено чем-то непроницаемо плотным. Слабая двенадцативольтовая лампочка с отражателем на гибком кронштейне роняла пятно жёлтого света на небольшой столик с бумагами. Хилый свет таинственно поблескивал на выступающих из темноты серебристо-серых панелях какой-то радиоаппаратуры – на шкалах, рукоятках и тумблерах. И ещё на погонах младшего лейтенанта МЧС сидящей за столом дамы-офицера – судя по всему, начальника этого полевого КПП.

Норов подхватил Эрика под локоть, мягко направил к столу и усадил на круглый вращающийся табурет, на каких сидят пианисты, только сильно обшарпанный и по-казенному тусклый. На столе Эрик увидел свой паспорт, фамильярно раскрытый фотографией вверх, и сразу неприятно, всей кожей, почувствовал, как сейчас его беззастенчиво разглядывают, сравнивая с документом.

– Эрик, это полное имя? – у дамы в погонах голос был совсем юным, но строгим. – Вероятно, чтобы намеренной строгостью эту юность скрыть.

– Здравствуйте… Полное, конечно, – сказал Эрик, пытаясь рассмотреть лицо строгой дамы. Очень мешал свет от лампочки, хитро расположенной на уровне глаз и слегка повернутой в его сторону. Зато руки младшего лейтенанта Эрик видел хорошо – бледные, тонкие руки девочки-подростка с ухоженными ноготками и без единого украшения, перстня или колечка.

– Странно… – сказала младший лейтенант задумчиво. – Звучит странно. Как уменьшительное от… ну, Эраст, например. Или Эрнест… Или вот… Эрнст… Эрнст Неизвестный – художник такой, знаете? – Похоже, младшему лейтенанту здесь было скучно.

– Или Эрос! – хамовато подхватил Эрик, привычно начиная сердиться. Он заметил, как в полумраке испуганно вспыхнули два глаза-огонька младшего, похоже, совсем ещё молоденького лейтенанта – вспыхнули и сразу погасли. – Эрос Известный! – сказал Эрик развязным голосом. Ход был проверенный – после этого все расспросы касательно его имени обычно прекращались. Административные дамы, независимо от возраста, сразу становились сосредоточенно-молчаливыми, а разговор исключительно деловым. Вот и девочка-лейтенант вдруг поперхнулась, закашлялась и зашелестела бумажками, ни о чём больше не спрашивая.

За плечом сдавленно хрюкнул Норов, а Эрику, по обыкновению, стало неловко. Стало жалко молоденького младшего лейтенанта. «Умник нашелся. Девочка тебе про художника, а ты… Мог бы и сдержаться, хам московский, скотина…» Еще какое-то время он молча и покорно ждал, наблюдая, как младший лейтенант аккуратным школьным почерком переписывает его паспортные данные в большую прошнурованную тетрадь, заполняет необходимые формы, оттискивает нужные штампы, щелкает ножницами, возится с ламинатором. Он послушно и старательно расписался «там, где галочки», снова ждал, слыша за спиной сопение и ерзанье майора Норова. Результатом долгих манипуляций стал небольшой, закатанный в пластик прямоугольник желтоватого картона с надписью наискосок «временный пропуск».

– Действителен в течение трёх суток, только вместе с паспортом. По убытии сдать на КПП, при утере сразу сообщить дежурному по штабу, – сухой скороговоркой проинформировала Эрика младший лейтенант. Обиделась девочка, подумал Эрик. И правильно сделала.

Они с майором вывалились из тёмной и тесной духовки кунга в предвечернюю свежесть, – одновременно втянули носами наполненный полевыми запахами воздух, шумно выдохнули и тут же зашарили по карманам в поисках сигарет.

– Уффф… Упарила, кнопка! – сказал Норов, глубоко и вкусно затягиваясь. – Старательная. Наверное, месяц как погоны получила. Ехали бы часом позже, мы бы тут даже не остановились.

– А что случится через час? – спросил Эрик.

– Переподчинение! – непонятно сказал Норов, многозначительно подняв указательный палец и закатив к небу глаза.

Какое ещё переподчинение, хотел спросить Эрик, но майор, щелчком запустив окурок далеко в сторону, уже тянул его к машине.

– Ну всё, поехали! Там узнаешь… Эр-р-рос!

Глава 2. Матвей

«Выписка из судового журнала лихтеровоза «Борис Луговой». Страница 1.

(Запись сделана 3-м помощником капитана Шевченко Е.В.)

17 августа 1985 г. Рейс № (незап.) из п. Акаба в п. Усть-Дунайск

11.45 Совершил обход судна, замечаний нет. За вахту пройдено 55,9 ммл, ку/гкм 335.6°, ш. 28°36.58, д. 33°18.80 Вахту сдал: 3пкм Шевченко / матрос-рулевой: Осадчий Вахту принял: спкм Смолин / матрос-рулевой: Коровин

(Все последующие записи сделаны 2-м механиком Норовым М.А.)

12.35 На мостике 2-й механик Норов М.А. (зачёркнуто)… Я, Норов Матвей Алексеевич, 2-й механик лихтеровоза «Борис Луговой», считаю необходимым (зачёркнуто)… сообщаю о ситуации (зачёркнуто)… о случившемся на судне Чрезвычайном происшествии.

Сегодня, 17.08.85, примерно в 11.55, пройдя из носовой надстройки внутренним коридором в корму, я спустился в машинное отделение, чтобы заступить на вахту в соответствии с установленным графиком. К моему удивлению, ни в ЦПУ, ни возле механизмов никого не оказалось. То есть в машинном отделении отсутствовала вся вахта 8–12, которую нужно было сменить – 4-й механик, помощник механика и моторист. Я решил, что вахта 8–12 по какой-то причине разделилась, и кто-то сейчас в румпельном отделении, у рулевой машины – куда сложно добираться, – а кто-то в носовой части судна, у утилизационного котла. В любом случае, в ЦПУ должен был оставаться вахтенный механик, но и его не было. Я решил подождать и не сообщать на мостик о явном нарушении, так как моя вахта – поммех и моторист – тоже опаздывала. Это меня удивило ещё больше, так как обычно мы спускались в машину почти одновременно…»

Вполне понимаю раздрай в его голове, подумал я. И сообщать нельзя, и не сообщать нельзя. Прямо, как у нас иногда. Не хочется прослыть стукачом, но и быть крайним тоже. Я стал читать дальше.

«…Как обычно, я проверил показания приборов, работу и состояние механизмов, уровни топлива и масла. Всё было в норме. В машине был порядок, всё было прибрано, на дизелях и генераторах не было потёков масла, инструменты на своих местах, грязная ветошь утилизирована, вахтенный журнал заполнен. Всё было готово к передаче вахты, а я был готов её принять. Вот только принимать было не у кого.

Я подождал ещё немного и примерно в 12.10 позвонил из ЦПУ в каюту деду (зачёркнуто)… старшему механику, чтобы сообщить о ситуации в машине. Он нормальный мужик, и я не хотел поднимать шум, подставлять его и всю вахту 4-го. Телефон стармеха не отвечал, и тогда я серьёзно забеспокоился. Также мне показалось странным, что до сих пор никто не звонил с мостика и не интересовался, почему нет доклада о смене вахт. Тогда я решил сообщить на мостик о возникшей проблеме, но перед этим проверить румпельное отделение и убедиться, что там никого нет.

Поскольку машинное отделение на лихтеровозе находиться под грузовым трюмом, добираться до румпельного нужно через тесные конструкции судового набора. Выйти туда можно из ЦПУ, через специальную дверь, что я и сделал. Добравшись до румпельного – где, кстати, тоже никого не оказалось, – я услышал тяжёлые глухие удары. Они раздавались над головой, то есть звук шёл из трюма. Возможно удары раздавались и раньше, но в машинном отделении из-за шума двигателей я их не слышал, а в ЦПУ хорошая звукоизоляция. Я не мог предположить, что могло вызвать эти громкие размеренные удары. Не возвращаясь в ЦПУ, я прямо из румпельного выбрался по аварийному выходу наверх – сначала во внутренний коридор, а из него наружу, на главную палубу. И сразу же заглянул в трюм…

До сих пор я описывал ситуацию досадную, но в общем-то обычную, какие в жизни случаются. Но то, что я увидел в трюме… Сейчас я официально хочу заявить, что был и остаюсь абсолютно трезв в смысле алкоголя. Что же касается психотропных веществ или препаратов… Где-то читал, что в одном французском городке у жителей начались массовые галлюцинации: они видели летающих рыб, монстров и всякую такую небывальщину – оказалось, люди отравились хлебом, испечённым из муки, в которую попал галлюциногенный грибок. Допускаю, что-то подобное могло случиться и на нашем камбузе. Тогда у меня есть надежда, что всё происходящее, это галлюцинация, которая рано или поздно прекратиться. Так или иначе, я пишу с расчётом, что читать мои записи придётся не нашему капитану, а человеку совсем другой профессии…»

– Та-а-ак, Андрюха! – сказал я мысленно сам себе. – Пожалуй, всё-таки нужно заварить чайку. Да покрепче. – Я включил запрещённый правилами электрочайник, достал сувенирную кружку «50 лет КГБ» и коробку с пакетиками заварки. Пока вода закипала, я продолжил читать.

«…В трюме я увидел слона. Индийского, с маленькими ушами. Он и сейчас там. Вернее, их два – второй, кажется, слониха. Вообще-то мы не возим слонов. Мы возим лихтеры – огромные железные коробки вроде барж с крышками, которые могут плавать и в которых можно перевозить что угодно. При погрузке, когда лихтеровоз «притоплен», лихтеры загоняет в трюм маленький буксир-толкач, который мы тоже возим с собой. Так вот. Лихтеров в трюме было шесть штук. Сейчас ни одного. И толкача тоже нет. Сейчас там слон, который долбит бревном в днище трюма, по стенкам и по аппарели, закрывающей кормовой лацпорт. Бревно он выломал из стойла, в котором, похоже, находился и где осталась его слониха. А рядом со слоном стоит неизвестная мне женщина. У неё в руке палка, она что-то кричит слону и пытается его успокоить. Слон не обращает на женщину внимания и продолжает долбить. А я совершенно не понимаю почему никого нет на палубе, словно никто этого не слышит. И почему никого нет на мостике? Где капитан? Где вахта? Куда все, чёрт возьми, пропали?..»

Я дочитал первую страницу и положил лист рядом с сопроводительной запиской. Чайник вскипел. Я заварил пакетик, бросил в кружку три кусочка сахара из лежащей в столе пачки. Размешал, тихонько позвякивая ложечкой, и взял второй лист.

Глава 3. Эрик

Западный городок открылся взору сразу, едва машина перевалила за пригорок после последнего шлагбаума. Он выдвинулся навстречу бетонными заборами, которые потянулись слева и справа вдоль дороги, обступили серыми барьерами, стиснули, пряча горизонт и лишая ощущения простора. Дорога сразу утратила стремительность. Монотонная серость заборов разрывалась кое-где зелеными заплатами железных ворот. На всех присутствовали знаки ограничения скорости и однотипные трафаретные надписи: «Не курить!» и «Огнеопасно!». Над заборами торчали, похожие на уэлсовских марсиан, сторожевые вышки с прожекторами, виднелись скругленные крыши металлических ангаров, суставчатые конечности загадочных инженерно-строительных механизмов, тянулись ряды зеленых кунгов и брезентовых тентов. Еще дальше, на фоне темнеющего неба, маячили черная труба котельной и высоченная радиомачта, облепленная тарелками спутниковой связи. Человеческое присутствие проявилось лишь парой армейских грузовиков, с грохотом пронесшихся навстречу, да солдатами-срочниками неопределенного рода войск. Солдатики лениво покуривали, стоя возле полураскрытых железных ворот – совершенно неотличимые друг от друга в болотно-зелёном камуфляже с оттопыренными на коленках штанинами, красной повязкой на рукаве и болтающимся под животом штык-ножом. Все это было вполне ожидаемо и знакомо – типичный пейзаж милитаризированного поселения, одна из его унылых вариаций.

И тут же, без перехода, за стеклом машины замелькали один за другим какие-то совершенно чудесные, чуть ли не сказочные домики. Эрик даже вздрогнул, удивлённый внезапным контрастом. Отделённые друг от друга ровными асфальтовыми дорожками, аккуратные, как детальки из одного конструктора, сборно-щитовые коттеджи в один-два этажа, с мансардами, с двускатными крышами под тёмно-вишнёвой металлочерепицей, опрятными пластиковыми окнами, с ухоженными газонами за низкими декоративными заборчиками – они никак, ну никак не вязались с тем, что в представлении Эрика подразумевалось под словами «серые армейские будни», и уж тем более не могли иметь ничего общего с казенными бетонными заборами. Это было скорее похоже на какой-нибудь добротный, уютно обустроенный европейский поселок или не самые бедные подмосковные дачи, если бы не повсеместное присутствие людей в униформе различных силовых ведомств и при погонах самого разного достоинства. В основном в форме все того же МЧС – этих было больше всего, хотя и армейской «зеленки» тоже хватало. Особенно пограничников, очень приметных из-за «фирменного» цвета фуражек.

– Развод кончился! – сказал Норов, по-своему комментируя увиденное, и посмотрел на часы. Водитель промычал что-то утвердительное, качнув белобрысым затылком. Эрик тоже посмотрел на часы – ещё советские, из белого нержавеющего металла, на таком же браслете, – когда-то вполне представительная продукция завода имени Масленникова. Часы остались от прадеда, которого Эрик почти не помнил, и были унаследованы вместе с тремя боевыми и несколькими юбилейными медалями в красной бархатной коробке.

– «ЗиМ»? – с улыбкой спросил Норов, скосив глаза.

– «ЗиМ», – ответил Эрик неохотно. – Вроде как память. – Вдаваться в подробности не хотелось.

Норов кивнул и отвернулся. Эрик машинально бросил запоздалый взгляд на его левое запястье, но толком разглядеть не смог – «Командирские» или вроде того.

Дорога, ставшая главной улицей городка, прошивала его насквозь. Оставаясь такой же прямой, она уводила ещё дальше, вперёд, куда-то под радугу. Эрик сместился на середину сиденья и через лобовое стекло смотрел на взметнувшуюся за крайними крышами городка сплошную стену соснового леса – противоположную сторону той колоссальной, замкнутой на саму себя просеки или «кольца», как её назвал Норов. Он смотрел на огромные сосны впереди, на яркие оранжевые стволы, освещённые низким закатным солнцем, уже понимая, что именно там находится то, ради чего он приехал.

Они не помчались прямиком к лесу. Эрик и не ждал этого. Не ждал, но все равно ощутил легкую досаду, когда водитель, сбавив скорость, свернул направо, на короткую асфальтированную дорожку с грубо выбеленными бордюрами и низенькими елочками по краям. Проехав по дорожке, уазик выскочил на большой, закатанный в асфальт, плац, заложил наискось длинную дугу и, скрипнув тормозами, втиснулся между припаркованными здесь машинами. Водитель заглушил двигатель. Стали слышны птичьи писки и треск кузнечиков. Где-то в небе погрохатывал невидимый вертолет.

Похоже, прибыли, подумал Эрик и распахнул дверцу. Помогая себе руками, он выбрался из душного салона. Спина окаменела и не желала разгибаться. Норов тоже приоткрыл дверцу, но выходить не торопился – сидел, крутя между пальцами незажженную сигарету, и, склонив голову набок, задумчиво смотрел в зеркало заднего вида. Эрик потоптался рядом, упершись ладонями в поясницу и выгибая плечи. Затем вытащил с заднего сиденья дорожную сумку и отошел к заднему борту уазика. Стоя рядом с пыльной запаской, он ждал майора и неспешно осматривался.

Плац был самый обыкновенный – гладкий, серый, с темными влажными пятнами по краям, расчерченный белыми линиями и квадратами для выполнения строевых экзерсисов. Вдоль его длинной стороны расположилось двухэтажное здание из силикатного кирпича. Безликий фасад, два ряда одинаковых окон, отражающих небо, плоская крыша, огороженная ржавыми перилами, над ней телескопическая мачта диполя на растяжках. Над единственным входом навис бетонный козырек, возлежащий на бетонных же колоннах со сбитыми углами. На одной из них укреплена красная табличка с золотыми буквами. Державный триколор над табличкой официально указывал на административный статус строения.

Под плиту козырька полого поднимались выложенные светлым камнем ступени, на которых стояла группа людей начальственного вида. Они вели себя свободно, солидно поблёскивая крупными звёздами на погонах и золотым шитьём на шкафоподобных мундирах. Среди них было двое штатских: в дорогих костюмах и переливчатых галстуках поверх животов, обтянутых ослепительно-белыми рубашками.

Они о чём-то говорили. О чём-то, вероятно, приятном и необязательном, вещая гулкими голосами, похохатывая раскатисто и непринуждённо. Возможно, они говорили о предстоящей охоте или рыбалке, или бане. А может, просто рассказывали неприличные, но жизнеутверждающие анекдоты.

Отсмеявшись и слезно откашливаясь, один из звездоносных мужей сошёл на нижнюю ступеньку и повернул раскрасневшееся лицо в сторону Эрика. Эрику мгновенно стало неуютно. Он стал судорожно соображать, как поступить – кивнуть приветливо или просто улыбнуться, или не делать ничего, а продолжать стоять столбом с деревянным придурковатым лицом. Но тут из автомобильного ряда бесшумно выдвинулся и отчалил огромный заграничный внедорожник с тонированными стеклами, медленно поплыл в направлении крыльца, и тогда Эрик догадался, что вельможный взгляд был адресован вовсе не ему. И ещё он догадался, почему так долго не выходит из машины Норов.

Военачальники один за другим нисходили со ступеней, следуя какому-то только им известному протоколу, говорили что-то друг другу напоследок, раздавая крепкие рукопожатия. А со стоянки выкатывался очередной «Эксплорер», «Лэндкрузер» или «Рэйнджровер». Последними уехали двое в штатском. Уехали без помпы, буднично. Просто прошли на стоянку, «квакнули» с брелка сигнализацией и уселись в чёрный, похожий на лакированный гроб «Мерседес».

На опустевших ступенях, под поникшим флагом, осталась одинокая фигура офицера-пограничника с красной повязкой на рукаве. Офицер стоял и смотрел в сторону уезжающего «мерина», пока тот, раскачиваясь и бликуя стеклами, не вырулил на главную улицу. Затем снял фуражку и то ли вытер пот, то ли перекрестился.

Со смеющимися глазами подошел Норов, подмигнул и, совершенно для Эрика неожиданно, негромко напел:

– Сумерки, природа, флейты голос нервный, позднее катанье. На передней лошади едет император в голубом кафтане…

Он прошел мимо Эрика, кивнул, приглашая следовать за ним, и направился в сторону дежурного офицера.

– Вслед за императором едут генералы, генералы свиты. Славою увиты, шрамами покрыты…

«Только не убиты», – мрачно закончил куплет дежурный, когда они подошли. Он был высок, печален, имел капитанские погоны и тоже помнил Окуджаву. Теперь Эрик смог прочитать, что написано на красной табличке: «Штаб объединенной группировки: МО, МЧС, ФСБ, МВД РФ». Печальный капитан был дежурным по этому штабу.

– Здравия желаю, товарищ майор, – сказал он одетому в гражданский костюм Норову.

– И тебе не болеть, – сказал Норов, здороваясь с дежурным за руку. – Вижу, счастье привалило? – кивнул он на повязку.

– Жаль, не с кем поделиться, – сказал дежурный и посмотрел на Эрика, словно прикидывая, не поделиться ли с ним привалившим счастьем. Эрик скромно улыбнулся. Он ждал, что Норов как-то представит его печальному капитану, и что нужно будет снова доставать и показывать документы, пропуск, где-то регистрироваться, что-то подписывать. Но вместо этого майор завел с дежурным совершенно отвлеченный и непонятный разговор. Эрик стоял, переминаясь с ноги на ногу, и помимо воли слушал их трёп – про какие-то ведомственные трения; про гаишников, через посты которых косяками прут посторонние; про эмчеэсников, под шумок сплавляющих коммерсантам лес; про заставы, заселенные в отсутствие пограничников лесорубами-молдаванами и не желающими съезжать…

– Ну и что с молдаванами, выселили?

– Со свистом! – сказал дежурный. – Кого в казармы к армейским, кого в гостиницу на сутки – пока у спасателей выходной.

– Твою ж дивизию! – выругался Норов. – Значит, гостиница под завязку? А мне человечка надо пристроить. – Он посмотрел на Эрика.

Дежурный тоже посмотрел на Эрика, – как смотрят на ребенка, про которого за разговором забыли взрослые.

А-а, столица! На экскурсию? – спросил дежурный. Эрик открыл было рот, но за него ответил Норов:

– Статью человек будет писать. В научный журнал. Приказано помочь, – сказал он, откровенно дозируя информацию, и добавил, прищурясь: – А вот интересно, кто это тебе про столицу успел доложить?

– Дежурный должен знать всё! Даже то, чего знать не должен, – сказал капитан, наверняка цитируя какую-нибудь армейскую поговорку.

За его спиной возникла какая-то возня. Бухнула и распахнулась дверь, зашаркали тяжелые ботинки. Под бетонный козырек шумно выбрались двое солдат-пограничников. Один тащил увесистую табличку василькового цвета, обхватив её обеими руками. Второй, с сержантскими лычками и нарукавной повязкой «Помощник дежурного», – держал в руках пластмассовый ящик для инструментов и скрученный вокруг древка флаг. Сержант придерживал ногой дверь, пока сослуживец боком протискивался через проем – открывал он её, похоже, тоже ногой.

– Аккуратнее, Козлов! Не поцарапай! – сказал капитан, и было неясно, относилось это к двери или к табличке. – Флаг погладили?

– Так точно, погладили! – отозвался несущий табличку Козлов. Он присел на корточки и бережно прислонил ношу к основанию колонны, противоположной той, где висел государственный триколор. Только сейчас Эрик заметил, что на ней имелись отверстия под болты и кронштейн для флагштока.

В четыре руки пограничники сноровисто прикрутили табличку. Козлов тут же принялся протирать её куском тряпки. Сержант тем временем развернул и укрепил в кронштейне флаг Пограничной службы. Закончив, они спустились на пару ступеней, с преувеличенно серьезным видом оценивая результаты своих трудов. На васильковом фоне таблички Эрик прочитал: «Отдельная комендатура Пограничной Службы ФСБ РФ «Западный городок».

– Красота! – сказал Норов. – Только флаг что-то мятый. Да, Эрик?

У Эрика претензий к флагу не было, и он просто пожал плечами. Зато пограничник Козлов загундосил, глядя на дежурного:

– Това-а-арищ, капитан! Ей богу, гладили.

– Това-а-арищ, капитан… – передразнил дежурный и, заметив наладившегося было перекурить помдежа, перешел на командный голос:

– Так, бойцы! Я не понял! А кто у телефона?

«Бойцы», мгновенно уловив интонацию, подхватили инструмент и скрылись за дверью, затворив её на этот раз нежно и без шума.

Теперь вход в здание украшали две таблички и два флага. Флаг с пограничным изумрудным крестом и его трёхцветный державный сосед висели задумчиво и понуро, не проявляя ни малейших признаков служебного рвения.

Эрик вспомнил симпатичные домики на главной улице городка и вдруг спросил:

– А почему здесь нельзя фотографировать?

– Э-э… А разве нельзя? – сказал дежурный, искренне удивившись.

– Там знак на въезде, у шлагбаума, – сказал Эрик.

– Да ну? А я как-то не замечал, – пожал плечами дежурный и впервые улыбнулся. – Это спасатели, наверное. У них свои инструкции. Ну так, ясное дело – чрезвычайная ситуация, закрытый район, всё такое…

– У нас на этот счёт свои инструкции имеются, – наставительным голосом сказал Норов, скорее капитану, чем Эрику. – Смотря, что фотографировать.

– Ну, не знаю. Городок, дома, людей, – сказал Эрик, озираясь. – Доску эту, например. Флаги…

– Флаги можно – флаги фотографируй, – разрешил Норов и тоже повел глазами вокруг. – И дома можно. Дежурного вот, если надо. Нужен заграничному журналу дежурный комендатуры?

Эрик не стал уточнять и переспрашивать. Он потянул молнию на сумке и, засунув руку в её недра, вытащил футляр с фотоаппаратом.

– А давайте я вас вдвоём сфотографирую! Прямо под флагом, – воодушевляясь, предложил Эрик, держа на весу Nikon и проверяя зарядку батареи.

– А вот меня не стоит, – сказал Норов с интересом разглядывая цифровик. Сказал негромко, но с какой-то неуловимой интонацией в голосе, от которой весь его, Эрика, репортерский энтузиазм сразу угас.

Вообще у Норова это здорово получалось. Умел товарищ майор быстро и без видимых усилий расставить всё по своим местам, очень точно и безошибочно эти самые места определяя. Уже с первой минуты знакомства, ещё в аэропорту, он сразу и как-то очень естественно, по-простецки, стал обращаться к Эрику на «ты», о себе сообщив лишь: «Майор Норов, Федеральная Служба Безопасности. Приказано встретить и сопроводить». И Эрик, обычно крайне щепетильный в вопросах такта, принял это на удивление легко и послушно, будто были они знакомы с майором Норовым бог знает сколько лет – просто долго не виделись и вот встретились, наконец – добродушный дядюшка из глубинки со своим столичным племянником. Оставалось, правда, неясным, как самому Эрику следует обращаться к майору, не зная ни имени его, ни отчества. Сам он этот момент не уточнил, а определиться самостоятельно Эрик затруднялся. «Не говорить же мне ему «товарищ майор», в самом деле».

– Солидный у тебя фотик, – сказал Норов одобрительно. – Я так понимаю, ты его с собой взять собираешься? – кивнул он в сторону леса.

– Собираюсь. А что? – насторожился Эрик.

– И без фотографий ты обойтись, конечно, не можешь, – продолжал рассуждать вслух Норов.

– Ну да… Журнал все-таки, – сказал Эрик, не понимая, в чём проблема.

– Ладно, придумаем что-нибудь, – сказал Норов, ничего не объясняя, и, уже обращаясь к дежурному, спросил:

– У тебя предварительная ориентировка прежняя? Семьдесят четвертый?

– Официально, середина семидесятых.

– Угу… Хорошо, – сказал Норов. – Тогда, так. Я его, – он кивнул на Эрика, – на ночь у себя устрою – в кабинете. Ты бойцов предупреди. А утром, часиков в семь, я за ним заеду. Пока проинструктируемся, будет восемь. Ну и покатим потихоньку. На экскурсию.

– На своей покатите? – кивнул дежурный в сторону уазика.

– На своей, – сказал Норов.

Эрику было уже всё равно. На уазике. На танке. На велосипеде. Но только, ради бога, не сейчас. Завтра – как угодно. Завтра, хоть на воздушном шаре с парашютом. А сейчас он устал и хотел одного – сбросить с плеча чёртову сумку, умыться и выпить чего-нибудь холодного. Норов, уловив его настроение, улыбнулся и, прищурив глаз, сказал медовым голосом:

– Ну что? Идём, родной!

Кабинет майора находился на втором этаже. Вернее, это были два кабинета, отделенные в конце длинного коридора глухой деревянной перегородкой с опечатанной дверью. Аккуратная трафаретная надпись на двери сообщала, что за ней находится ни много ни мало, «Особый отдел». Сразу за перегородкой оказалось небольшое пространство, где имели место: зарешеченное окно с банкой-пепельницей на подоконнике, пара стульев казенного вида и ещё две двери, одна напротив другой, тоже опечатанные. На левой двери, под прозрачную пластиковую плашку, была подсунута бумажка с именем «Норов С. М.». На противоположной двери, под точно такой же плашкой, было пусто. Её-то, гремя связкой ключей, и принялся открывать майор, предварительно выдернув хвостик шпагата из лунки с пластилиновой печатью.

Значит, Эс Эм, подумал Эрик… Семен Михайлович? Имя командарма Первой Конной ему бы подошло. Может, Сергей Миронович? Тоже вполне. Ну уж уж точно не Самуил Моисеевич…

– Сергей Матвеевич, – сказал Норов и мягко толкнул ладонью дверь. Дверь без скрипа распахнулась, выпустив в коридор поток тёплого света.

– Что, простите? – растерялся Эрик.

– Меня зовут Сергей Матвеевич. Не мучайся, – улыбнулся Норов. – Хотя будет лучше, если станешь обращаться ко мне «товарищ майор» – по крайней мере, с завтрашнего утра… Добро пожаловать!

Помещение было не большим, но вполне достаточным, чтобы здесь разместились два видавших виды письменных стола у окна, серый железный шкаф в углу у двери, рядом с вешалкой, и раскладной диван, с виду вполне крепкий. Откровенным диссонансом в интерьере выглядели два новеньких офисных кресла на колесиках. Вероятно, это их разжалованные предшественники стояли в коридоре.

– Располагайся пока, я сейчас, – сказал Норов и вышел. Эрик услышал, как за дверью снова зазвенели ключи – майор отпирал «свой» кабинет.

В помещении было душно. Эрик сгрузил сумку на диван и подошел к окну – тоже с наружной решеткой. Он подцепил пальцем шпингалет и с дребезгом потянул на себя двойную раму вместе с форточкой. В открытое окно радостно ворвался свежий сквознячок. Эрик, вытянув шею, посмотрел сквозь прутья решетки наружу. По плацу медленно брел пограничник Козлов с огромной метлой в руке.

Эрик повернулся и ещё раз оглядел помещение, которому, как он понял, суждено стать ему пристанищем на эту ночь. Впечатление было – так себе. Непохоже, чтобы жизнь здесь била ключом. На столах не было бумаг, вообще ничего канцелярского. На одном сиротливо стоял чешский кнопочный телефон, изначально белый, а ныне изрядно захватанный. На втором – древний компьютер, на пыльном экране которого кто-то пальцем написал слово «пыль». Рядом примостился видавший виды принтер. На стене, на кнопках-гвоздиках, висела большая политическая карта бывшего советского пространства под общим названием «РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ». На противоположной стене, в раме без стекла, засиженная мухами репродукция картины Сурикова «Меньшиков в Березове».

Эрик сунул руку в карман и достал мобильник – скорее по привычке, нежели по необходимости. Оператор не определялся, хотя до поста ГАИ связь была – впрочем, он тогда заснул. Звонить Эрику было некому, да и незачем, но от самого факта отсутствия связи появилось чувство дискомфорта и какой-то детской незащищённости.

– Сотовая связь здесь всегда плохая. А когда радуга, вообще пропадает, – сказал вернувшийся Норов. В руках у него была влажная, прямо из холодильника, двухлитровая пластиковая бутылка с пивом и два стакана.

– А Интернет? Интернет есть? – спросил Эрик, с сомнением глядя на компьютер.

– А как же! – сказал Норов. – Служебный. У связистов внизу. А что, нужен?

– Да… в общем, нет, – неуверенно сказал Эрик. – Это я так. На всякий случай.

– Ага, ладно, – успокоился Норов. – Ну, если что, скажи – организуем. И с телефоном тоже. Можно и так, и через спутник.

Майор водрузил бутылку на стол и, пшикнув пробкой, наполнил стаканы. Пиво было светлое и называлось «Таёжный следопыт». Они с майором синхронно, большими глотками, выпили напиток, и Эрик блаженно зажмурился, чувствуя, как от желудка по телу прохладными волнами растеклась благодать.

– Сергей Матвеевич, а зачем здесь пограничники? – спросил он, глядя, как майор вновь наливает пиво в стаканы.

– Потому что граница, – не поднимая глаз, сказал Норов.

– Какая граница? – не понял Эрик.

– Обыкновенная граница, государственная, – ответил Норов. Он развернул одно из кресел, с видимым удовольствием уселся в него со стаканом в руке. Скрестил вытянутые ноги в казенного вида немодных ботинках и неспешно отхлебнул. Затем посмотрел на Эрика снизу вверх серыми добрыми глазами, вздохнул и сказал:

– А раз есть граница, то, сам понимаешь, должны быть и пограничники. В соответствии с Федеральным законом о погранслужбе, статья третья, а именно: для выполнения задач по защите и охране… в целях недопущения изменения… незаконного пересечения… обеспечения режима… и тэ дэ, и тэ пэ, – сказал майор наставительно, словно прочитал устав. – Понятно тебе? В соответствии…

– Но почему граница? С кем граница?

– С сопредельным государством, Эрик! – воскликнул Норов, словно удивляясь его непонятливости. – Хочешь спросить, с каким? Отвечаю: с Союзом Советских Социалистических Республик. СССР – слышал про такую страну?

– Ерунда какая-то! Извините, Сергей Матвеевич, но по-моему это… – Эрик замялся.

– Идиотизм? Это хотел сказать? – спросил Норов потешаясь над его растерянностью.

– Э-э… в общем, да, – сглотнув, сказал Эрик. – Ну, сами посудите, ведь сутки! Всего лишь сутки! Двадцать четыре часа! Зачем нужна граница на двадцать четыре часа? Нафига?!

– Не нафига, а по закону, – сказал Норов, перестав улыбаться. – Я же сказал – «в соответствии». Сутки там, понимаешь, не сутки – а законы должны выполняться. Ведь должны, Эрик?

– Все равно, чушь какая-то, глупость. Это же надо – сопредельное государство! Да какое оно, к черту, сопредельное! И потом – мы же это… в смысле, Россия… Правопреемники? Ведь так?

– А-а! Ну, это конечно. Правопреемники, – охотно согласился Норов и вдруг, понизив голос, сказал проникновенно:

– Только, Эрик, дорогой! Видишь ли, в чем дело. Они-то… – он ткнул большим пальцем куда-то через плечо. – Они-то там, в Советском своем Союзе, ничего об этом не знают. Они, Эрик, представь себе, об этом даже не догадываются!

Глава 4. Матвей

«Выписка из судового журнала лихтеровоза «Борис Луговой». Страница 2

14.10 Её зовут Наоми, ту женщину в трюме. Это единственное, что я понял из её тарабарщины. Но это было потом. Сначала я взял бинокль и вышел на крыло мостика. Оттуда хорошо видно и море, и всё пространство трюма.

Что касается моря – оно спокойное, гладкое. Теплоход движется полным ходом, как утюг по скатерти. Кильватерный след прямой и долгий. Горизонт чист на все 360°. Солнце печёт. На небе ни облачка. Но есть одна странная вещь. От горизонта на востоке до горизонта на западе, почти над головой, «висит» радуга, очень яркая и отчётливая. Никогда такой не видел, ни в море, ни на суше, и даже не слышал, что такая бывает. И от неё внутри какое-то беспокойство.

Что касается трюма – всё ещё надеюсь, что это галлюцинация. Иначе можно сойти с ума от того, что там творится. А творится там вот что.

Всё нижнее пространство поделено на стойла и загоны из грубых досок. Сверху, над ними, сооружена деревянная конструкция, похожая на строительные леса. Между собой они соединены лестницами и переходными мостиками. На лесах стоят деревянные клетки – маленькие, большие и огромные. В загонах и клетках животные и птицы. Сотни животных, ещё больше птиц. Травоядные, хищные, с клыками, с копытами, четвероногие, четверорукие, с крыльями, с клювами, с когтями. Наверное, все какие есть на свете. Из-за жары все они в полудремотном состоянии, и вонь оттуда ужасная.

Перечитал и удивился, что так спокойно об этом пишу, но такова реальность, в которой я нахожусь – лихтеровоз «Борис Луговой» превратился в плавучий зоопарк.

Теперь о женщине…»

Я отложил лист и задумался. Мне нужно было определиться. Самому решить, как относиться к тому, что читаю. Что это? Документ, беспристрастно описывающий события, или медицинское свидетельство, подтверждающее психическое расстройство? Кто всё это пишет: технарь, пытающийся оставаться в здравом рассудке, или шизофреник, находящийся под воздействием… воздействием чего? Я решил до конца оставаться объективным. Решил, что буду читать это как фантастический рассказ.

«…Меня беспокоил слон. Он всё не унимался. Я боялся, что он пробьёт бревном трюм или сломает аппарель. Нужно было что-то делать, как-то его остудить. Я знал только один способ. Прямо из рубки я подал питание на пожарный насос и на лифте спустился на главную палубу. Вдоль правого борта помчался в корму. Достал из ящика пожарный рукав, раскатал и подсоединил к последнему гидранту. Открыл кран до конца, и подхватив ствол, направил его в трюм, на слона. Вода ударила широким фонтаном, я подумал, что это хорошо, сильная струя могла разозлить слона ещё больше. Слон отреагировал сразу. Он замер и выронил бревно. Затем повернулся в мою сторону, поднял хобот и затрубил. Готов поклясться, это был звук безумного счастья. Слон словно дал команду: весь зверинец очнулся от спячки и загалдел. Орали бараны, рычал лев, обезьяны визжали и трясли свои клетки. Рядом со слоном радостно кружилась и прыгала эта женщина. Потом, опомнившись, стала подтаскивать под струю какие-то деревянные вёдра и корыта. Только сейчас я сообразил, что в железной коробке трюма, словно в духовке, стоит невыносимая жара. Я раскатал ещё два рукава, один с правого борта, другой с левого, и подсоединил к гидрантам у фальштруб. Между фальштрубами, над трюмом, есть переходный мостик. Я протянул рукава до середины мостика и закрепил стволы на леерах – один в сторону носа, второй в сторону кормы. Затем подал воду, устроив над трюмом два здоровенных фонтана. Я стоял между ними, в центре переходного мостика, и смотрел вниз. Там был праздник Нептуна. Зверьё бросилось к поилкам, в которых появилась вода. Они пили забортную морскую воду! Я немедленно подставил руку под струю, нагнулся и сделал глоток. Соли почти не чувствовалось. Невероятно, но вода оказалась пресной! С этого момента я решил не удивляться ничему. Я посмотрел вниз. Там, задрав голову, на меня смотрела женщина. Смотрела как на бога. Я жестом позвал её наверх…»

Не дочитав, я положил лист на стол. Встал и направился к остывшему чайнику. Снова включил. Положил в кружку новый пакетик и сахар. Я ждал, когда закипит вода, и размышлял. Прикидывал, какой аналитический отчёт может получиться из того, что я только что прочитал, и из того, что ещё предстоит прочесть. Не лучше ли сразу сесть и написать заключение – вполне очевидное, которое напрашивалось само собой? Я налил в стакан кипяток и вернулся к столу.

«…Она поняла. Быстро и ловко забралась на леса и дальше по внешней лестнице на главную палубу. Более лёгкий путь, через герметичную дверь и внутренние трапы, был ей неизвестен, к тому же, наверняка загромождён клетками и лесами. На ней было платье из тонкого некрашеного льна. Насквозь мокрое, оно облепило её тело, стройное и сильное, и было видно, что под платьем ничего нет. Она поправила что-то вроде банданы на голове и тут же затараторила. Я не понял ни слова. Я даже не понял, на каком языке она говорит. Похож на арабский, но не арабский, уж его-то я наслушался. Чтобы её остановить, я громко крикнул: «Как тебя зовут?!» Она осеклась, уставилась вопросительно и немного испуганно, но замолчала. Я ткнул пальцем себя в грудь и отчётливо произнёс: «Я, Матвей Норов!» Затем указал на неё и спросил, разделяя слова: «Как… твоё… имя?»

– Ноах? – повторила она так, как услышала. И посмотрела при этом отчего-то удивлённо.

– Не Ноах, а Норов! – поправил я. – А ты? Ты-то кто? Твоё имя? – я снова указал на неё.

– Ноах! – ещё раз произнесла она с придыханием. Потом приложила кулак к груди и сказала: – Наоми! – И опять затараторила.

Я не стал её слушать и ни о чём больше спрашивать. Понял, толку не будет. «Иди сюда, Наоми!» – позвал я её и подошёл к гидранту. – «Смотри! Крутишь сюда – вода идёт. Крутишь сюда – воды нет. Понятно?» – Я крутил маховик клапана, попеременно указывая то на него, то на воду, бьющую из пожарного ствола.

Она кивнула выразительно. Тут же присела рядом и принялась крутить маховик, сначала робко, затем всё смелее – и делала это с каким-то необъяснимым восторгом. Её лицо было близко. Я увидел, что она не так молода, как показалось сначала. Ей хорошо за тридцать, ближе к сорока. В прекрасной физической форме, и это обманывало. Я оставил её осваивать клапан и вернулся на мостик.

14.45 Снова смотрю на горизонт, на кильватерный след, на радугу. В голове полно вопросов, от которых я старательно отмахиваюсь. Но от некоторых не отмахнуться: где мы, куда движемся и что, чёрт возьми, будет дальше?..»

Глава 5. Эрик

Эрик стоял у открытого окна и курил, пуская дым между прутьями решётки. Снаружи решётку настойчиво атаковали гигантские таёжные комары, но закрывать окно не хотелось. Он наивно полагал, что с помощью сигаретного дыма сможет оградить жилое пространство от вторжения полчищ кровопийц.

За окном сгустились сумерки. Главная улица городка обозначилась ровной вереницей жёлтых фонарей. В темно-синем небе начали проявляться лохматые звёзды. Откуда-то издалека доносилось завывание двигателей тяжело гружёных машин, в темноте начавших перевозить что-то, что боялось дневного света. Чуть ближе, где-то среди домов, почти без остановки долбила весёлая музыка. А прямо под окном, шаркала метла пограничника Козлова, безуспешно пытавшегося попасть в ритм этого бесконечного «бумц-бумц-бумц».

Сна ни в одном глазу, подумал Эрик тоскливо. А ведь думал – лягу и усну как убитый. Часовые пояса, будь они неладны, – так и промаюсь теперь до утра. Он затушил остаток сигареты о внутренний край жестяной банки, позаимствованной в коридоре, с великим сожалением затворил окно и подошел к письменному столу, на котором стоял его походный ноутбук. Ткнул пальцем в клавишу пробела, экран мягко засветился, выходя из комы «спящего режима». На пустой страничке «вордовского» документа крупным шрифтом было набрано показавшееся удачным название статьи: «Back in USSR». И все. Больше ничего. Что писать дальше, Эрик не знал. Вернее, не знал, как писать.

Не хотелось громких цитат и восторженных панегириков. Не хотелось тоскливого наукообразия с нагромождением цифр и небоскрёбами ссылок. Не хотелось скороспелых, высосанных из пальца гипотез с налетом паранормальной шизофрении. Не хотелось политики. Совсем не хотелось религиозного тумана и всякого там шаманства. И, тем более, не хотелось бульварных страшилок вперемешку с коллективными мифами народного происхождения – какого-нибудь сайенс-фикшн фольклора двадцать первого века.

Ему был нужен материал. Живой материал. Ощутимый и осязаемый. Реальный, выпуклый и шероховатый – так, чтобы руками потрогать, – и главное, непосредственный. Без официальных интерпретаций и косной предвзятости. Без обычных человеческих, пусть даже невольных, но почти всегда уныло вульгарных аберраций. Нужны были факты. Нужны были события. Нужны были образы и детали – и Норов их ему обещал. Впрочем, обещал в обычной своей манере, типа: «Будет тебе и кофе, и ванна, и какао с чаем…»

Они просидели с Норовым часа полтора. Допили пиво, разговаривая, но разговаривали, в общем-то, ни о чём. Да и говорил, по сути, один Эрик. Он ожил и взбодрился – после пива, после водных процедур, которые Норов организовал ему в служебном санузле (Слово «служебный» здесь, похоже, прилагалось автоматически ко всему. Эрик подозревал, что служебной считалась даже жестяная банка-пепельница из-под кофе).

Да, конечно, он задавал вопросы, затрагивал темы, обращал внимание на то-то и то-то. Умело, как ему казалось, втягивал майора в живой и непринужденный разговор, – но через какое-то время ловил себя на том, что уже сам, так и не дождавшись ответов, распинался перед терпеливо и вежливо внимающим ему Норовым. С горящими глазами махал перед ним руками и говорил, говорил, говорил…

«Что я сам обо всем этом думаю? Да, как сказать. Я ведь не ученый – в смысле, не естественник. Не физик там какой-нибудь теоретик. И не математик. Ведь математика – наука формальная… Что? Философ?.. Ну, может быть – в какой-то мере. Только при чем здесь философия? Ах, вот вы о чем! Что мне подсказывает логика?.. Хм, логика… Видите ли, Сергей Матвеевич, для логических выкладок нужна, как минимум, гарантированно неискаженная базовая информация. Нужны аксиомы. Основы. Нужна заведомо истинная точка отсчета. А здесь? Что здесь считать такой точкой? Вот вы сами, как считаете, что следует считать началом событий? Даже не причиной, а просто началом? Не знаете? Вот и я не знаю… Что говорят физики? Да разве их поймешь, физиков. Наших вообще не слышно – а иностранцы… Вот смотрите, сейчас я вам покажу. (Минутку… Да, ноутбук… Ах, черт – аккумулятор сел!.. Где, говорите, розетка?) Так вот…»

И Эрик с непонятно откуда взявшимся энтузиазмом демонстрировал Норову те немногие материалы, которые у него были с собой и которые, на его, Эрика, взгляд, можно было назвать относительно взвешенными или, по крайней мере, «лишенными нездоровой сенсационности».

Конечно, здесь были те самые знаменитые снимки гренландского «фиолетового льда», сделанные два года назад с американского патрульного самолета юго-западнее Земли Кнуда Расмуссена – гигантский, идеально правильный круг, отличавшийся от остального льда только необычным оттенком, – неизвестно когда и как появившийся и внезапно, буквально на глазах, исчезнувший. Здесь же комментарии к ним – вернее, их русский перевод – датского гляциолога Петера Йенсена, опубликованные в информационном бюллетене IGS (International Glaciological Society), осторожные и пространные, мало что объясняющие: «…вероятно, было бы разумным считать, что причинами данного феномена стали естественные воздействия оптико-атмосферного характера, чему, в определенной мере, свидетельствуют наблюдения так называемой «радуги» непосредственно над территорией его проявления». При этом осторожный датчанин, добросовестно констатируя, что «данный феномен» проявляется и исчезает строго в одном и том же месте с периодичностью в семьдесят два дня и длится приблизительно двадцать четыре часа, – ни слова не упомянул о том, что однажды он, то есть феномен, вот так же исчез вместе с пролетавшим над ним вертолетом.

Ещё снимки – «гугловские», со спутника, скачанные из Интернета, очень замыленные и нечёткие. Это уже Западно-Сибирская равнина – то самое место, где появится «кольцо». На снимках его нет, лес ещё не вырубили. Но видно дорогу и остатки каких-то строений. Обнаружил феномен с орбиты наш «Космос», как объясняли официальные источники. А вот, как обнаружил – этого официальные источники не объясняли. Естественно, Эрик, пользуясь случаем, спросил об этом Норова, на что получил вполне исчерпывающий ответ: «Дык, ясен пень! Август месяц, как сейчас, – а там снег, белый пятак в пятьдесят километров».

Еще статья. Тоже переводная, из Physical Review. Эта самая интересная. Итальянец Джанкарло Ровелли, физик-теоретик из Брукхейвенской национальной лаборатории, связал по времени появление аномальных зон с некоторыми экспериментами на Большом адронном коллайдере. Причем, самым убийственным аргументом оказалось то, что географические расстояния от Женевы, рядом с которой находится БАК, до гренландской и сибирской аномалий оказались практически одинаковыми. Более того, в своей статье Ровелли предположил наличие еще двух «симметричных» зон: одной – в Атлантике, другой – в Красном море. И еще он высказал предположение об их пространственно-временной природе, что, по словам итальянца, «вполне можно обосновать теоретически – а, при известном риске, и доказать практически».

Здесь же выдержки из Nature Physics – насмешливо-язвительные отклики оппонентов, в основном тех, кто работает на том же БАКе по прграммам ATLAS и CMS. Коллеги разносили Ровелли, конечно, не «практически», а исключительно «теоретически», но это уже было совсем непонятно.

По окончании демонстрации Норов, скривившись, хмыкнул:

– А!.. Всё это и так было ясно.

– Что ясно, Сергей Матвеевич?

– Да всё! – махнул рукой майор. – Нахимичили ботаники и в кусты. Я не я, лошадь не моя… Да ладно, бог с ними. Давай-ка, друг мой, я тебе лучше постельку выдам.

И Норов принялся с шумом и клацаньем выворачивать из диванного нутра свернутый в полосатую трубу матрас, плоскую подушку и шерстяное солдатское одеяло. Затем он отпер металлический шкаф, – в котором оказался не оружейный арсенал, а обычные канцелярские папки – выудил стопку постельного белья с сизыми штампами войсковой части и бросил на диван со словами:

– Ну вот! Будешь спать как белый человек!

Напоследок майор предложил организовать ужин в офицерской столовой, но отяжелевший от пива Эрик вежливо отказался.

– Спасибо, Сергей Матвеевич, у меня тут с собой кое-что – боюсь, пропадет.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать Норов. – Тогда, если что нужно будет, – внизу помдежу скажи, он организует. Тут ещё через дорогу кафе есть, – сказал он с некоторым сомнением и тут же добавил: – А лучше, ложись-ка спать. И чтобы в шесть тридцать, как штык!

И вот спать-то как раз у Эрика не получалось. Не хотел он спать совершенно и чувствовал, что придется с этим смириться. Он выключил ноутбук, решив, что и тут толку не будет, подождал, пока погаснет синий экран, и аккуратно прикрыл. Сквозь оконное стекло по-прежнему слышалось приглушённое «бумц-бумц-бумц».

Глава 6. Матвей

«Выписка из судового журнала лихтеровоза «Борис Луговой». Страница 3

15.20 Передо мной карта с прокладкой курса. Последнюю отметку, судя по записи в Судовом журнале, сделал 3-й помощник. Я же последние полчаса пытался определить, далеко ли по ходу судна находится суша. Почти все приборы в рубке для меня тёмный лес. Поэтому исходил я из простой мысли, что вокруг всё ещё Красное море, а конкретно, северо-западный его аппендикс под названием Суэцкий залив. Факт, что за бортом пресная вода, я решил игнорировать. Поскольку навигатор из меня никакой, расчёты я делал, опираясь лишь на логику и здравый смысл. Хотя говорить о здравом смысле, видя то, что творится на судне, смешно.

Для начала, я взял линейку и от последней сделанной штурманом отметки продолжил начерченную им же линию курса, пока она не уперлась в египетский берег. Место оказалось сильно западнее порта Суэц. На штурманской прокладке была точка, где судну следовало сменить курс. Но я так глубоко не копал, мне просто хотелось быть готовым к тому, что бескрайний простор впереди вдруг перестанет быть бескрайним. После смены вахт судно прошло полным ходом три с половиной часа. При крейсерских двенадцати с половиной узлах, это чуть меньше тридцати восьми морских мили или около семидесяти километров. Я отмерил циркулем и поставил уже на «своей» линии новую точку. Остаток пути до суши получился сто десять километров. Я прикинул в голове, выходило без малого пять часов ходу. Если впереди действительно Африка, то перед нами она появится не раньше половины девятого вечера. Смущало правда вот что. Суэцкий залив не настолько широк, чтобы не видеть хотя бы одного берега, африканского или азиатского. А я не видел ни того, ни другого, ни воочию, ни на радаре. Также не было в обозримой округе других судов – ни попутных, ни встречных – хотя залив этот проходной двор. Молчит дежурный шестнадцатый канал VHF. И на остальных каналах тишина, как в космосе. К коротковолновой радиостанции я даже не подхожу, не понимаю в ней ничего. До меня всё больше и больше доходит, насколько всё не так.

15.40 Решил обойти все помещения в надстройке. Начал с помещения управления грузовыми операциями. Там специальный пульт и окна, обращенные в сторону кормы. Трюм прямо под ними, и всё, что в нём творится, видно как на ладони. Я смотрел, как Наоми суетится между клетками, карабкается по лесам с яруса на ярус, перебегает по хлипким мосткам с одного борта к другому. Она кормила зверьё. Проделать это одному человеку невозможно, но она всё равно делала. Запасы корма сложены ближе к корме, под навесами, напротив стойла слонов. Корзины с похожими на древесную кору пластинами сушёного мяса. Тюки и снопы каких-то растений, кажется, злаковых. Мешки с зерном. Откуда всё это? Кто всё это собрал и сложил здесь? Ведь кто-то же это сделал? Звери, немного ожившие после водных процедур, снова впали в сонное оцепенение. Пока в трюме относительно тихо, хочу проверить остальные этажи надстройки.

17.00 Уже час, как должна была закончиться моя вахта в машинном отделении. Меня бы сменил третий механик со своей командой, но он не сменит. Теперь уже точно. Их нет на судне, и никого нет. Я прошёл по всем этажам надстройки. Все помещения открыты, нет ни одной запертой каюты. Спустился до самого низа. Был в спортзале, в носовом машинном, возле утилизационного котла, заглянул в сауну и в прачечную. Никого! Ни единого человека из экипажа. Стало по-настоящему жутко. Я словно разгуливал по «Летучему голландцу». Зашёл в свою каюту, там всё как было, как я оставил. Хотел переодеться, но подумал: «зачем?» Я ведь ещё на вахте. И сдать мне её некому.

Зашёл в столовую и на камбуз. В холодильнике оставшаяся после обеда еда: картофельное пюре, шницели, масло, сыр, колбаса, ещё что-то. В хлебнице тарелка с уже нарезанным хлебом. В шкафчике бутылка красного сухого вина – чья-то тропическая норма. Сделал бутерброд, хотя голода особого не чувствовал. Подумал, нужно предложить еду Наоми, но засомневался, стоит ли нести в трюм. Наверное, лучше позвать её сюда, в столовую. Здесь полный порядок, – как и в кают-компании, и в музыкальном салоне. И, кстати, работает кондиционер.

Вернулся на мостик. Проверил щит сигнализации и показания приборов в машине. Затем взял бинокль и посмотрел вокруг. Солнце, радуга, пустота. Но солнце уже склоняется к горизонту.

17.15 С крыла мостика взглянул на то, что творится в трюме. У этой женщины неиссякаемая энергия, она не ведает усталости. Сейчас она чистит трюм от звериного дерьма. Гребёт какой-то здоровенной Т-образной шваброй. Вторая такая же прислонена к стенке. Я не догадался вырубить пожарный насос, и воды в трюме набралось изрядно. Дерьмо всплыло, и теперь Наоми сгребает его вместе с водой в корму, к аппарели. Включить осушительные насосы я не рискую, боюсь, забьёт колодцы. Ситуация неприятная. Похоже, придётся спуститься к ней, чтобы помочь.

19.30 Мы закончили чистить трюм. Работёнка была не описать словами. Из проходов между лесами мы согнали всё дерьмо к лацпорту. Я поднялся на главную палубу и с поста управления, прямо на ходу, опустил аппарель. Затем скинул в трюм два пожарных рукава и открыл воду. В две струи мы с Наоми смыли смешанную с соломой субстанцию прямиком в море. Ещё раз начисто прошлись по трюму, вёдрами вычерпали остатки из осушительных колодцев. Удивительная женщина, всё понимает без слов, словно читает мысли. А я представил, какой штраф заплатило бы пароходство местным санитарным службам, засеки они то, что мы с ней вытворяли. Про оргвыводы в отношении меня я даже не говорю – с паспортом моряка расстался бы точно… Может, не стоило писать всё это в Судовом журнале?

Закончив, мы выбрались наверх. Я поднял аппарель и посмотрел на Наоми. Я понял, что выгляжу сейчас так же, как она. Мы были мокрые, перепачканные с головы до ног понятно чем, вдобавок от нас воняло. Я сказал: «Идём!» – взял её за руку и повёл в надстройку мыться. Она не сопротивлялась. У неё уже не было сил…

(Следующие восемь строчек вымараны шариковой ручкой до состояния полной нечитаемости).

…Пока она плавала в бассейне, я собрал нашу одежду, отнёс в прачечную и забросил в стиральную машину. Затем, как был, поднялся в свою каюту и переоделся в спортивный костюм. Прихватил белый махровый халат, два полотенца, которыми финские кораблестроители укомплектовали санузлы лихтеровоза, и вернулся в сауну…»

Третий лист лёг на два предыдущих. А я подумал вот о чём. Что заставило старшего специалиста Центрального Архива майора Ионову Т.И. обратить внимание именно на эти документы? В прилагаемом описании наверняка был тематический указатель «необъяснимое», и внутренняя поисковая система на него среагировала. Но подобных документов в архиве, наверняка, не десяток и не сотня, а возможно, и не тысяча. Значит, там было более конкретное слово, например, «радуга». И тот, кто вводил его в базу данных, по каким-то причинам, выделил его как существенное. Тогда вопрос: кто выделил и почему. Впрочем, возможно, я усложняю.

Глава 7. Эрик

Помдежа Эрик попросил лишь об одном: разбудить его в шесть утра, что тот и сделал.

Когда ровно в шесть тридцать появился Норов, Эрик яростно вытирался полотенцем, пытаясь привести себя в относительно бодрое состояние.

– Надеюсь, с размером угадал, – сказал Норов и бросил на неубранную постель комплект солдатского хэ-бэ. Сверху положил кожаный ремень и пилотку со звездочкой. На пол поставил пару новеньких кирзовых сапог.

– К сожалению, всё неношеное, прямо со склада, бэушного ничего не осталось, – сказал майор виновато.

Эрик развернул форму. Китель советского образца, с блестящими пуговицами, малиновыми погонами СА, такими же петлицами, к которым прикреплены общевойсковые эмблемы. Штаны-галифе со штрипками и брезентовым брючным ремнём. Погоны были ефрейторские, с одинокой лычкой, комплект значков соответствовал званию: справа «отличник» и «первый класс», слева «комсомольский» и золотой ГТО.

– Почему «к сожалению»? – спросил Эрик. – Зачем она вообще нужна?

После короткого сна он соображал туговато.

– Надо, Эрик, надо! – сказал Норов, словно уговаривал ребёнка. – Вот, это тоже тебе. –Он снял с плеча, висящий на длинном тонком ремешке, коричневый футляр с фотоаппаратом «Смена-6». – Плёнка заряжена, черно-белая, тридцать шесть кадров. Пользоваться сумеешь?

– Наверное, – пожал плечами Эрик. – Почему мой нельзя взять?

– Этот тоже нельзя, – сказал Норов. – Но… Из Москвы попросили оказать всё возможное содействие. Вот, оказываю.

Сам майор был одет в офицерскую полевую форму с портупеей и кобурой, на ногах сверкающие хромачи. И выправкой, и всем видом он даже близко не напоминал вчерашнего затрапезного мужичка. Было в нём что-то киношно-белогвардейское. Он взглянул на часы – действительно, «командирские» – и сказал, как скомандовал:

– Так, Эрик! Пять минут на сборы и погнали. Позавтракаем на месте. По дороге проинструктирую.

Эрик суетливо стал напяливать непривычную одежду. Майор смотрел на него с таким видом, будто надкусил кислое яблоко и не знал, то ли выплюнуть, то ли проглотить. Потом не выдержал.

– Это портянки, Эрик. Что ты на них смотришь? Накручивай. Не умеешь? Ладно, оставь, езжай в носках. В карманах у тебя что? Выкладывай.

Эрик выложил на письменный стол мобильник, пачку Camel и фирменную Zippo. Норов выдвинул верхний ящик стола, сгрёб в него всё и снова задвинул. Из кармана галифе достал нераспечатанную пачку болгарских «Родопи» и спички, положил на стол перед Эриком.

– Кури эти, – сказал майор. – Спичками прикурить сумеешь? Ладно, шучу, не обижайся.

Эрик взял коробок и посмотрел на этикетку. На ней были изображены собаки-космонавты Белка и Стрелка на фоне синей ракеты и надпись «Слава советской науке!»

Они выехали из Западного городка и помчались в сторону леса, стеной стоящего в каких-то четырёх-пяти километрах от последних строений. Всё было, как вчера. Тот же уазик с белобрысым и молчаливым водителем. Тот же майор Норов, спокойный и уже при погонах. Та же гладкая двухполоска, ровная, как стрела, гулко стелилась под колёса. И только Эрик стал чуть-чуть другим. Теперь он был не просто любопытным гостем, навязанным московским начальством. Он чувствовал себя участником. Участником чего?

– Значит, так! – обернулся Норов к сидящему позади Эрику. – Слушай и запоминай, вопросы задашь потом… – Он снова взглянул на часы.

– Сейчас семь пятнадцать. Радуга появилась вчера ровно в полдень, значит, у тебя… в смысле, у нас… четыре, четыре с половиной часа. Увидишь, что надо, а, может, и чего не надо. Запомни, для всех ты – военный корреспондент. Для центральной «звёздочки» званием не вышел, поэтому пусть будет «Штык Родины», окружной боевой листок. Теперь: куда мы едем! Мы едем на контрольно-пропускной пункт. Формально – комендатуры штаба округа и военной автоинспекции. Реально – КПП погранвойск ФСБ России. Спрашиваешь, зачем такие сложности? – спросил Норов, хотя Эрик, как и велели, вопросов не задавал. – Объясняю! Если в сибирской тайге советских граждан будут останавливать пограничники, у них могут возникнуть ненужные вопросы, чего нам, по возможности, следует избегать. Меньше вопросов – меньше проблем. Для них мы просто оцепление на время проведения войсковых учений. Очень секретных учений! А к таким вещам советские граждане относятся – в смысле, относились – с полным пониманием. Ты хочешь знать, кто такие эти граждане и откуда они взялись? – снова спросил Норов, хотя Эрик по-прежнему молчал. – Отвечаю! Помнишь, на снимках, которые ты мне показывал, был брошенный посёлок в тайге? На тех буржуйских, спутниковых. Заросшие лесом развалины. Это сейчас там развалины. А в семидесятых был вполне себе нормальный ПГТ – посёлок городского типа. Деревообрабатывающий комбинат, пекарня, исполком, милиция, школа – всё как положено. До войны там зона была. ИТЛ энкавэдэшный – лесоповал. Потом уже комбинат появился и посёлок. Так вот! Мы предполагали, что, если радуга появится снова, под ней будут семидесятые годы прошлого, то есть двадцатого, века. Так и вышло. Разведчики вчера выяснили: там июнь тысяча девятьсот семьдесят четвёртого. То есть внутри кольца, в посёлке, больше трёх с половиной тысяч граждан Советского Союза. Не бывших – самых настоящих! И наша задача – чтобы, пока висит радуга, они там и оставались.

– Но почему? Ведь это же наши люди! – не выдержал Эрик. – И потом, такая возможность…

– Возможность чего? – перебил майор, смотря на Эрика с сожалением.

– Ну, как же… Ведь нужно исследовать, понять, – забормотал Эрик не очень уверенно.

– Учёные тут уже были, – сказал Норов. – Те, кому разрешили.

– И что?

– Исследовали, как ты сказал. Ничего не поняли. Проблема, говорят, в том, что в зоне под радугой каждый раз другое время.

– Да, мне так и говорили! Но как они об этом узнали?

– Как узнали? Да я им и сказал! – рассмеялся Норов. Он вдруг обратился к водителю: – Тормозни-ка на минутку. – И снова к Эрику:

– Пойдём, покурим.

Они вышли на обочину, закурили. Эрик – болгарские, которые до этого ни разу не пробовал. Норов вынул из портсигара и прикурил обычную беломорину.

– Не хотел при водителе, да и шумно там разговаривать, – сказал майор, словно оправдываясь. – Расскажу кое-что, чтобы ты понял суть и больше вопросов не задавал. Ровно год назад нам позвонили из Москвы и прислали спутниковый снимок, просили разобраться. Никто не знал, что эта штука всего сутки держится. И про радугу никто не знал, со спутника её не видно. Мы тогда втроём на вертушке вылетели, я с замом и бойца прихватили из местных, с автоматом – мало ли, тайга всё же. Думали, сядем в посёлке брошенном. А посёлка-то и нет. И дороги к нему нет. Только до заснеженной этой зоны доходит и всё – дальше тайга стеной. И ещё радуга, огромная, жуткая. Ну пилот прямо на дорогу сел, там где она обрывалась. Асфальт словно ножом обрезали, снег по границе зоны уже таять начал. А так, лес, как лес – сосны, кедр. Спилили сосну помоложе, спил сделали, колечки считать. Земли пакет набрали, мох, ветки какие-то. Я на соседнюю сосну пластину алюминиевую прибил, в вертушке валялась: «17.08.2010, майор Норов». Сосна приметная, два ствола из одного рогаткой растут. Сфотографировал – вот этой «Сменой», что у тебя. Ну и обратно вылетели. Я пилоту говорю, давай, мол, ещё разок над зоной пролетим, сверху глянем. Он вертушку разворачивает, у нас глаза на лоб. Нет никакой зоны! Тайга зелёная и дорога сквозь неё. Посёлок брошенный там, где и должен быть. Врать не стану, крыша у нас поехала. Говорю пилоту: сажай обратно, где были. Ну сели. Ищу место, где только что сосну спилили – не нахожу. Что за чёрт! Стали искать. Ходили, ходили… Вдруг солдатик зовёт, вверх пальцем тычет. Смотрю, моя пластина с датой на старой кривой сосне, метрах в десяти от земли, как только увидел. Второго ствола не видно – решили, сгнил. Слазил за пластиной, снял – металл весь белый, в окиси, чуть в руках не рассыпается, от надписи и следов нет. Говорю мужикам, валите сосну нахер! Свалили, давай кольца считать…

– И что?! – спросил Эрик нетерпеливо.

Норов бросил окурок на землю, придавил сапогом. Достал ещё одну беломорину, дунул в неё и прикурил от спички.

– Сто восемьдесят лет, Эрик! – сказал майор, яростно сжимая зубами папиросу. – Можешь себе представить? Сто! Восемьдесят! Лет!

– В Москву сразу доложили? – зачем-то спросил Эрик.

Майор посмотрел на него с удивлением, хмыкнул и сказал:

– Смотрю, начинаешь соображать… Доложили – но не сразу. Штабу округа лишнего геморроя не надо. Ну, появилось там что-то и исчезло. Хотели отписаться, мол, случайная погодная аномалия – метеослужба придумала бы что-нибудь. Потом засомневались. Решили подстраховаться, вдруг снова появится. Я рапорт лично написал, без фантазий. Фотки приложил, всё чин чином. В общем, как в воду глядели. В октябре опять на том же месте: радуга и зона пятьдесят километров в диаметре. Только уже наоборот, вокруг снег, а внутри, словно весна, птицы поют и кусты зеленеют. Сосну ту двойную с табличкой нашли, стоит как стояла, подросла только, до таблички моей метра три, буквы ещё видно. Один ствол спилили, кольца стали считать. Получилось – тридцать шесть лет прошло. Ну, мы поняли уже, что надо всё фиксировать. Дорога с нашей стороны стала ориентиром. Ещё поняли, что внутрь зоны лучше не соваться. Неизвестно, когда она снова исчезнет…

Майор замолчал, словно удивляясь сам себе. С чего вдруг его прорвало. Посмотрел на Эрика внимательно и сказал:

– Эрик, надеюсь, ты понимаешь, буржуям эти подробности знать ни к чему. У меня на твой счёт особых инструкций нет. Тебя московское командование прислало, значит, доверяет. Но ты всё равно лишнего не пиши. – Норов взглянул на замерший у обочины уазик. – Ладно, поехали, – сказал он и отбросил окурок.

– Сергей Матвеевич, товарищ майор! А как же кольцо? Как оно появилось, зачем? – вскричал Эрик, почувствовав себя ребёнком, у которого перед носом помахали конфетой, но так и не дали.

– Ну, с кольцом-то просто. Ты вчера возле штаба двух штатских видел, что на «мерине» уехали? Это подрядчики, которые вырубкой занимаются. Представляешь сумму контракта? То-то! Просеку эту можно было и не такую широкую делать. Но жадность границ не знает. Это сколько же леса можно вывезти и, заметь, совершенно законно!

– Зачем она вообще нужна, эта просека?

– Санитарная зона, Эрик. Карантин. Так в бумагах официальных. Твои же учёные на этом настояли. Про какой-то временной парадокс говорили, про «эффект бабочки» – хрен знает, что это. Мы потом заставы на ней свои разместили. А радуга каждые семьдесят два дня стала появляться. Сначала радуга, следом зона. Предпоследний раз этой весной, в марте. Ожидали, что там будет тысяча девятьсот второй год. Так и оказалось. Причём, подтвердилось забавно. – Норов вдруг улыбнулся чему-то, снова взглянул на уазик, на часы, вздохнул и достал ещё одну папиросу.

– Короче, эту радугу мы уже ждали, – сказал он, закуривая. – Выехали заранее на машинах. Два «Урала» с людьми и оборудованием и мой уазик. Уже на подъезде видим, человек идёт навстречу. Со стороны зоны идёт. А радуга уже час на небе. Поравнялись, смотрим – промысловик, охотник-манси. За спиной тюк на лямках, на плече ружьё. Вот только ружьё, Эрик, кремнёвка! Я такие только в музее видел. Мы остановились, и он остановился. Лицо каменное, не понять – то ли боится, то ли ему похер. Оказалось, по-русски понимает и говорит внятно. Спрашиваю: «Куда идёшь?» Отвечает: «Вартовский Яр иду, пристань иду, русский купец большой лодка плыть, соболь покупать, моя порох давать». Говорю: «Какой купец! Видишь, снег ещё лежит, лёд на реке не сошёл». Он: «Моя видеть, не понимать. Купец бумага давал. Говорил, вогул, дырочка делай, потом сюда ходи, соболь неси». «Какой вогул? – спрашиваю. – Какая бумага?», «Русский купец манси вогул звать, – говорит. – Моя всё равно. Манси бумага брал, дырочка делал, теперь соболь купец неси». И протягивает мне картонку какую-то, вдвое сложенную. Беру, раскрываю. Календарь карманный! На обложке цветочки, домик какой-то, реклама шоколада фабрики «Крафтъ». А числа все иголкой истыканы. Дембеля на срочной так делают, дни до приказа считают. Купец ему календарь дал, показал в какой день приходить, так он цифры прокалывал, чтобы не перепутать. Так вот, Эрик! Календарь этот на тысяча девятьсот второй год оказался!

Глава 8. Матвей

«Выписка из судового журнала лихтеровоза «Борис Луговой». Страница 4

21.00 Проглядел все глаза! Никакой земли нет – ни впереди, ни слева, ни справа. Ещё не темно. На западе красивый закат, на востоке видна первая звезда. Или это планета? Может, Венера, я не знаю, я в этом не разбираюсь. С половины девятого я пялюсь в бинокль или смотрю на экран радара. Вокруг всё та же пустота, ничего не изменилось. Все мои вычисления – бессмысленные потуги дилетанта. Но я продолжаю нести вахту на мостике, где мне ещё находиться? И да, я здесь не один. Со мной Наоми.

Мы всё-таки поужинали. В кают-компании я усадил её за стол, накрытый белой скатертью… Вру, хотел усадить… Не тут-то было. Эта женщина, до предела вымотанная дневной пахотой, не могла себе позволить сидеть, когда мужчина возится на кухне. Я это не сразу понял, но она буквально вытолкала меня прочь, едва я успел открыть холодильник и показать, как зажечь плиту. От мяса она отказалась. Сначала я подумал, она вегетарианка. Потом догадался, она не ест свинину. Как она узнала, что в шницелях и колбасе свинина, я не знаю. Возможно, просто перестраховалась. Зато с удовольствием ела пюре, сыр и масло. Вместо ложки, при этом, пользовалась куском хлеба. В холодильнике нашла и сварила яйца. Попробовала вино, сморщила нос и что-то сказала, словно извиняясь. Я понял, вино дрянное. Потом мы поднялись на мостик. Я прихватил оставшиеся полбутылки и пару апельсинов из камбуза.

23.00 Вытащил на правое крыло мостика два вахтенных кресла на высоких, как в баре, ножках. Можно сидеть и видеть всё, что творится вокруг до самого горизонта. Расположились со стаканами в руках, словно миллионеры на супер-яхте длиной сто шестьдесят метров. Я, честно говоря, расслабился. Тоже устал, наверное. Наоми неожиданно вскочила и принялась что-то возбуждённо говорить, тыча пальцем в небо. Я попытался сообразить, в чём дело. Смотрел, куда она указывает. Небо ещё не чёрное, но звёзды, по южному яркие, уже хорошо видны. Она показывала на Большую Медведицу, вернее, на Полярную звезду. Сначала на судно, потом на звезду. На судно, на звезду. Я тоже умею читать мысли. Она говорила, что нужно плыть на север.

Не люблю поспешных решений. Наоми, видя мою нерешительность, устремилась к ведущему вниз трапу. Но внезапно остановилась, вернулась назад и стала что-то требовательно говорить, теребя рукав своего халата. Я понял, она спрашивает, где её одежда. В ответ я изобразил, будто выжимаю руками мокрую тряпку. Она поняла. Дёрнула пояс и одним движением сбросила халат с плеч. Снова повернулась и по внешним трапам засеменила босиком вниз, сначала на шлюпочную палубу, потом на главную. Я смотрел, как она мчит стометровку вдоль правого борта. Словно легкоатлетка на олимпийских играх, с той лишь разницей, что на ней не было абсолютно ничего. Только сверкали в сумерках пятки и упругие ягодицы. Я сходил в рубку, включил палубное освещение и свет в трюме. Через две минуты она вернулась. Взбежала на мостик, нагая, с вздымающейся от бега грудью, держа в ладонях белого голубя. Она сделала движение, будто подбрасывает голубя вверх. Но не отпустила, а протянула мне. Сказала: «Ноах!» и ещё что-то. И снова изобразила, будто подбрасывает птицу. Я взял голубя из её рук, он был тёплый и сонный, и подошёл к леерному ограждению. Не знаю, почему она хотела, чтобы именно я выпустил птицу. Возможно, считала, что это должен сделать главный на судне, а главным для неё был я. Мне было всё равно. Я подбросил голубя, и тот взлетел. Мгновение был виден в свете от судовых ламп и исчез едва пересёк его границу. Я обернулся к Наоми. Она была снова в халате, улыбалась, как улыбается женщина, добившаяся своего.

23.45 На востоке сияет четвертинка луны, серебряная дорожка тянется по воде к теплоходу. Наоми сидит в штурманском кресле, держит в руках вернувшегося голубя и не сводит глаз с Большой Медведицы. А я не свожу глаз с радара. Всё надеюсь, что покажется земля.

00.15 Я изменил курс. Хотя это громко сказано. Повернул судно носом на север, так будет точнее. Я не знал, можно ли просто задать авторулевому новый курс, поэтому сначала переключился на ручное управление. Глядя на аксиометр, «положил» руль право на борт. Дождался, когда железная махина соизволит отреагировать, и стал одерживать, добиваясь нуля на репитере гирокомпаса. Ещё десять минут боролся с рысканьем. Затем снова включил автоматику, выставив на дисплее ноль. Выйдя на крыло, посмотрел назад и в свете месяца увидел, как изогнулся белый след за кормой. Самое время было спросить, куда мы движемся, и главное – зачем? Спрашивать было не у кого, Наоми на мостике не было. Сам себе ответить на этот вопрос я не мог. Я ещё раз взглянул на радар, пощёлкал шкалами разрешений и, не увидев ни единой отметки, направился к лифту.

Я нашёл её в кают-компании. Единственное место в надстройке, где Наоми успела освоиться. Она спала на диване, укрывшись скатертью. Я не стал будить. Спустился в прачечную, в сушилке забрал высохший комбинезон и по внутреннему коридору направился в машинное отделение.

01.00 Снова на мостике. Здесь всё без изменений. Как и в машинном отделении. Там тоже полный порядок. Проверил уровень топлива в расходных цистернах, масло в движках, работу генераторов, котла, насосов, компрессоров, давление воздуха в баллонах, сигнализацию и автоматику. Не поленился добраться до румпельного отделения, смазать рулевую машину. Вернулся и по привычке стал заполнять вахтенный журнал. Возникло странное чувство, что судно живёт какой-то своей собственной жизнью, и люди ему вообще не нужны…»

У меня остался последний лист. Звонить в архив и что-то уточнять я передумал. Всё, что можно считать фактами, уместилось в сопроводительной записке, и всё, что старший специалист архива майор Ионова могла сказать, уже в ней сказала. В личности 2-го механика ничего загадочного не было. Судя по году и месту рождения, родился он, скорее всего, в эвакуации. То, что жил отдельно от семьи и не разводился, тоже понятно – прощай допуск в загаранку, здравствуй вечный каботаж. Всё это не вызывало у меня вопросов. А вот то, что сейчас читаю я, – это и не факты вовсе. Нужно было самому тронуться умом, чтобы поверить в это, как в нечто имевшее место быть.

Глава 9. Эрик

К пограничному КПП они подъехали ровно в восемь. В сторону опущенного шлагбаума, вдоль правой обочины, вытянулась небольшая колонна легковых машин, тех самых, что вчера стояли у поста ГАИ. Все были без номеров. Возглавлял колонну раздолбанный бело-синий автобус Львовского автобусного завода, полный людей. Шлагбаум с восьмигранным знаком «SТOP» ничем не отличался от уже виденных. Возле него дежурили солдаты Военной автоинспекции, одетые в чёрные кожаные куртки и белые каски с красными звёздами и полосами. Чуть в стороне, в придорожных кустах, притаился БТР с большими белыми буквами ВАИ на борту. К зубастому колесу БТРа был прислонен велосипед, рядом стоял совершенно седой человек в длиннополом брезентовом плаще и смотрел на ведущую в глубину зоны дорогу. Больше ни на дороге, ни рядом никого не было. Люди дисциплинированно сидели в машинах. На их лицах застыло выражение напряжённого ожидания.

Не доезжая пяти метров до шлагбаума, уазик съехал на левую обочину и остановился.

– Эрик, давай договоримся, – сказал Норов строгим голосом. – За шлагбаум ни шагу. Занимайся своим делом, но только с этой стороны. А лучше просто стой у машины. Водителю тоже не отлучаться.

– А что, зона сразу за шлагбаумом? – спросил Эрик немного нервно.

– Не сразу, но близко, – ответил Норов, не уточняя.

Эрик сдвинулся на середину сиденья и посмотрел через лобовое стекло. Дорога за шлагбаумом была такой же прямой, но асфальт имел другой оттенок. Он был шершавым, с разбитыми краями, обочины были узкими и выглядели неухоженными. Норов вышел из машины, навстречу ему устремился старший лейтенант, туго затянутый в белую портупею с белой кобурой. Вскинул руку к каске и стал бодро докладывать обстановку.

Сидеть в машине Эрик не собирался. Он достал из футляра фотоаппарат и принялся вращать кольца объектива, освежая в памяти их назначение. Вспышки у «Смены» не было, зато к ремешку был прикреплён маленький футлярчик с дальномером. Эрик подумал, что вряд ли у него будет возможность им воспользоваться, и расстояние придётся устанавливать «на глаз».

Он выбрался из машины и, прячась за распахнутой дверцей, направил объектив на старлея и стоящего к Эрику спиной Норова. Старлей взглянул на Эрика и что-то сказал майору. Норов обернулся и погрозил пальцем. Вдвоём со старлеем они направились к автобусу. Эрик нерешительно замер. Майор, не глядя, махнул ему рукой, приглашая присоединиться.

Передняя дверь автобуса была открыта. Они поднялись в салон, в котором сильно пахло бензином. Сразу воцарилась тишина. От множества устремлённых на них взглядов появилось неприятное ощущение. Норов подошёл к водителю, пожилому хмурому мужчине, и сказал:

– Вы владелец автобуса?

– Да, – сказал мужчина и протянул майору свидетельство о регистрации и водительские права.

– Какие ещё есть документы?

Мужчина достал из кармана и отдал паспорт с двуглавым орлом на обложке. Норов небрежно пролистнул страницы, но возвращать не стал. Он повернулся к пассажирам и громко объявил:

– Граждане! Сейчас наш сотрудник соберёт имеющиеся у вас на руках документы, выданные после девяносто первого года государственными органами Российской Федерации и бывших советских республик. Взамен вам будут выданы бланки заявления советского образца об утере паспорта СССР, которые вы заполните самостоятельно. Кроме этого предлагается сдать: мобильные телефоны, пейджеры, ноутбуки, цифровые фотоаппараты, игровые приставки, другую цифровую технику и зарядные устройства, пластиковые карты и денежные купюры, выпущенные на территории бывшего Советского Союза. Избавиться от них в ваших же интересах.

Загудели голоса. Норов окинул взглядом салон, оценивая реакцию людей, и снова повернулся к водителю.

– Вы понимаете, что автобус отберут?

– Да хрен с ним! – зло ответил водитель, вцепившись в руль обеими руками. – Он своё отъездил, и я тоже… – Он сжимал баранку так, что побелели пальцы.

– Что ж, хозяин – барин, – сказал Норов и вышел из автобуса.

Эрик быстро защёлкал фотоаппаратом, ловя хмурые взгляды, и выскочил вслед за майором. Старший лейтенант остался в автобусе. Внизу, у двери, ждал команды солдат с большим пластиковым мешком в руке.

Норов с Эриком пошли по шоссе, вдоль стоящих друг за другом, машин. Майор впереди, Эрик на два шага сзади. Они останавливались у каждой водительской дверцы, и майор раз за разом повторял то, что говорил в автобусе. Его внимательно выслушивали и молча кивали.

Последней в колонне стояла серая «Волга» универсал, прозванная в народе «сараем». За рулём сидел тот самый мужичок в синей бейсболке с графемой NY. Рядом жена – громогласная тётка, скандалившая у поста ГАИ. Оба притихшие, погружённые в свои думы. В багажном отсеке универсала лежали три здоровенные клетчатые сумки, с которыми «челноки» в 90-х мотались в Турцию. Мужичок опустил стекло водительской двери, выслушал Норова, кивнул, как все остальные. Он начал было крутить ручку стеклоподъёмника в обратную сторону, но майор положил руку на срез стекла. Кивнув в сторону багажника, поинтересовался:

– В сумочках что у вас?

– Вещи, – сказал мужичок и посмотрел на жену.

– Вещи там наши! – сказала тётка, грузно перегнувшись к водительской двери, так что мужичка придавило к сиденью.

– Покажите, – сказал майор спокойно.

– Там нет ничего запрещённого! И права у вас нет досматривать, вы не таможня!

– Вы на ту сторону проехать хотите? – спросил майор почти равнодушно.

Тётка поджала губы, выпрямилась и резко распахнула дверь со своей стороны. Выбралась наружу, энергичным шагом прошествовала к задней части машины. Рывком подняла дверь багажника, подтянула две ближние сумки и безжалостно дёрнула молнии. Раздвинув края сумок, словно хирург грудную клетку, она отступила на шаг.

– Вот, смотрите! Ну? Что скажете!

Норов стоял у открытой двери багажника, заложив руки за спину, и тихонько покачивался с пятки на носок. Эрику вдруг стало чертовски любопытно. Поборов стеснительность, он подошёл к майору и заглянул в проём багажного отсека.

Сумки, словно осенними листьями, были набиты деньгами. Красными советскими червонцами и фиолетовыми двадцатипятирублёвками. Набиты доверху, небрежно, будто их запихивали туда горстями, в спешке, утрамбовывая и уминая.

– Ну что, нравится? Довольны? – сказала тётка остервенело.

Норов не ответил. Он повернулся и молча пошёл в начало колонны. Проходя мимо тёткиного мужа, сказал в открытое окошко:

– А кепочку эту я бы на вашем месте с собой не брал.

Со стороны шлагбаума послышался далёкий шум моторов. Он приближался, становился громче, в нём отчётливо выделялся характерный треск мотоцикла. Норов ускорил шаг, озабоченно всматриваясь в дорогу за шлагбаумом. Эрик семенил следом, на ходу регулируя настройки объектива. Он поднял голову и, видя, что майор уже далеко, побежал трусцой. Он увидел, как выскочил из автобуса и заспешил к шлагбауму старлей с пачкой бланков в руке. Как шевельнулась вдруг башенка БТРа, и ствол крупнокалиберного пулемёта задвигался, будто принюхиваясь. Как отступил, прикрываясь бронёй, человек в брезентовом плаще.

Звук мотора, став совсем громким, вдруг рыкнул финальным аккордом и стих. С той стороны, метрах в пяти от шлагбаума, замер жёлтый милицейский «Урал» с коляской. Поодаль остановилась на обочине серая медицинская «буханка» с красным крестом. Водитель и фельдшер распахнули двери, но наружу не вышли. К шлагбауму тяжело шагал немолодой милицейский капитан в сером мундире с портупеей, в широких мятых галифе и пыльных сапогах. Подошёл, козырнул небрежно.

– Здорово, майор! Долго ещё нас в плену держать будете? – спросил он Норова сухим, осипшим голосом.

– Товарищ майор, – поправил Норов милиционера, смотря ему прямо в глаза. Милиционер понял взгляд правильно.

– Участковый уполномоченный Петренко. Здравия желаю! – козырнул он ещё раз. – С кем имею?

– Майор Норов. Комендатура штаба округа. Что вас интересует, товарищ участковый?

– Дык это… Когда дорогу откроете? Сутки уже взаперти.

– Не волнуйтесь, откроем. Уже скоро, – Норов демонстративно посмотрел на часы. – Ориентировочно, в двенадцать часов. Может, чуть позже.

– И света нет со вчерашнего дня. И связи. Ни телефон, ни рация не работают. Народ волнуется…

– Начальство волнуется? – уточнил Норов.

– В том-то и дело. Всё начальство третьего дня в район укатило. Я сейчас начальство, другого нет, – сказал участковый и, понизив голос, добавил: – Что хоть случилось-то? Случаем не война?

– Не война. Вам же начальник КПП объяснил. – Норов посмотрел на стоящего рядом старлея. – Товарищ старший лейтенант, вы объяснили товарищу участковому, что на данной территории проходят учения особой секретности?

– Так точно, товарищ майор, объяснил! Ещё вчера, – доложил старлей уверенным голосом.

– Объяснил, объяснил, – согласился участковый устало. – Просто не было у нас такого никогда. Комбинат-то стоит. И до начальства не дозвониться. У вас как со связью, не поможете?

– Не поможем. Не имеем права. Вся аппаратура связи засекречена, – сказал Норов строго и посмотрел через плечо участкового на медицинскую «буханку». – У вас всё, товарищ?

Участковый обернулся и тоже посмотрел на «буханку». Там включили магнитолу. Запись на кассете была плохого качества. Из динамика в кабине доносился фальцет юного Макаревича:

«Всё очень просто: сказки – обман, Солнечный остров скрылся в туман…»

– Есть ещё кое-что, – вздохнул участковый и посмотрел на Норова печальными глазами. – У нас псих сбежал.

– Какой псих? – спросил Норов удивлённо. Понял, что спросил глупость и быстро поправился: – Откуда сбежал? Когда?

– Да наш, местный, из сидельцев бывших. Да и не псих он, а так дурачок. Запер его у себя в обезьяннике, чтобы в себя пришёл. А он взял да сбежал. Люди сказали, вроде, видели его на дороге, на велосипеде. А куда ему ехать, как не сюда.

– Что он натворил-то? – спросил вдруг старлей. Без разрешения спросил, нарушая субординацию. Норов сделал вид, что не заметил.

– Да так, ничего особенного, – сказал участковый. – Шуметь только стал, народ баламутить. У меня и так в посёлке чёрти что твориться, а тут он ещё. У магазина митинг собрал, кричит, руками машет, и вроде не пьяный…

– А что кричал? – спросил Норов небрежно.

Стоящий позади Эрик сообразил, что это не праздный вопрос. Что сработал сейчас в голове майора Норова некий рефлекс сотрудника ФСБ.

– Да ерунду какую-то, – пожал плечами участковый. – Мол, коммунизм давно построили, а мы сидим в тайге и не знаем. Вроде как накрыли нас колпаком прозрачным и смотрят из будущего, из коммунизма то есть, как мы тут лапу сосём… В общем, запер я его от греха. А он, видишь, сбежал!

– Хреновые, видно, замки в вашем обезьяннике, товарищ участковый, – сказал Норов и добавил безапелляционно: – Не видели мы вашего психа. Начальник КПП здесь неотлучно. Он бы знал.

– Так точно, не было! – с готовностью подтвердил старлей.

– Что ж… – вздохнул участковый и окинул долгим взглядом пространство за шлагбаумом. – А машины эти… не к нам ли собрались?

Эрик повернулся и посмотрел на колонну. И старлей тоже повернулся, и тоже посмотрел на колонну. А ещё он посмотрел на БТР, хорошо ли тот прикрыт кустами, и не видно ли велосипеда у колеса и человека в брезентовом плаще. И только майор Норов не повернулся, а продолжал стоять и смотреть на настырного участкового.

– Данные транспортные средства временно задержаны за нарушение режима секретности, – сказал он протокольным голосом. – Ещё вопросы есть?

– Никак нет, товарищ майор, всё понятно, – сказал участковый, убедившись, что большего ему тут не скажут. – Так, значит, в двенадцать?

– Ориентировочно, – сказал Норов.

Он не стал искать человека в брезентовом плаще. И расспрашивать старлея о нём тоже не стал. Человек сам подошёл к майору, едва медицинская «буханка» и мотоцикл скрылись из виду.

Глава 10. Матвей

«Выписка из судового журнала лихтеровоза «Борис Луговой». Страница 5

04.00 Я уснул. Разбудила меня Наоми. Растормошила и сунула под нос всё того же голубя. И сразу убежала в свой зверинец. Я успел заметить, что она снова в платье. Нашла, значит, прачечную, не побоялась. Я вышел на крыло мостика и зашвырнул голубя в небо. Зачем я это делаю? Кто бы сказал?

04.15 Произвёл ставшую привычной проверку: радара, эхолота, компаса, лага, оборотов главных двигателей, щита аварийной сигнализации. Послушал белый шум на всех каналах VHF. Ветра нет, волны нет, небо ясное, на востоке розовое. Курс норд. Не помешала бы чашка кофе.

04.55 Взошло солнце – огненный шар в дрожащем воздухе. И тут же появилась радуга. Знаю, так не бывает, но так есть. В трюме надрывается петух, заблеяли козы. Заухала какая-то мартышка, в ответ раздался рассерженный львиный рык, мартышка тут же заткнулась. Я вдруг представил, как Наоми доит в трюме корову или кормит свиней. Усмехнулся собственным мыслям и включил пожарный насос.

06.30 Спустился в камбуз. Сделал две глазуньи и кофе. Поставил на поднос вместе с хлебом, маслом и сыром. Поднял всё это на мостик, расставил на штурманском столе, прямо на карте с моими вчерашними идиотскими расчётами. Затем вышел на крыло мостика. Сверху окинул взглядом трюм, поискал Наоми – не нашёл. Тогда в голову пришла идея, такая же идиотская, как вчерашние расчёты. Я включил палубный громкоговоритель и позвал, не сказать, что громко: «Наоми! Иди сюда!» Похоже, она восприняла это как раздавшийся с небес глас божий. Поднялась на мостик бледная с трясущимися губами, тянет руки к небу и что-то лопочет. Еле успокоил.

06.45 Позавтракали с аппетитом. Наоми снова ела руками. Столовые приборы она игнорирует напрочь.

07.10 Вернулся голубь с какой-то веткой в клюве. Наоми дала ему хлебных крошек и унесла в трюм. От скуки и неопределённости стал записывать всякую ерунду. Мне это не нравится. Надо заняться делом.

08.20 Был в машине. Проверил, что надо проверить. Смазал, что надо смазать. Заполнил, что надо заполнить – то есть, расходные цистерны и вахтенный журнал. Затем по очереди забрался в обе спасательные шлюпки на предмет наличия солярки, консервированной воды и удочек. Это зона ответственности «чифа» с боцманом, но надо же и мне чем-то заниматься. Всё там, конечно, в порядке, кто бы сомневался.

08.45 Сижу в рубке, щёлкаю радаром. Появилась Наоми, снова с белым голубем. Не знаю, тот же самый или другой. Без лишних слов забрал у неё птицу и выпустил на волю. Кстати, о птицах. Из клетки сбежали два попугая, больших и наглых. Уселись на мачте: один грызёт фонарь топового огня, другой кружится на антенне локатора. Чем согнать, не знаю. Хоть рогатку мастери.

09.15 Погода портится. Горизонт в дымке, видимость ухудшилась. И небо, и радуга уже не такие яркие, как были, они будто выцвели. Попугаи достали. Нашёл палку от швабры, полезу сгонять.

09.40 Забрался на навигационный мостик. Отсюда обзор на все триста шестьдесят градусов. Попугаи не стали дожидаться экзекуции – заметив меня, сорвались с места и спланировали в трюм. Я проводил птиц взглядом и тут же про них забыл, едва взглянул вперёд по ходу судна. Чуть правее, градусов примерно тридцать, или как бы сказали лётчики: на тринадцать часов, я увидел гору. Вершину горы. Она возвышалась над застилавшей горизонт дымкой. Бинокль остался внизу, и я не мог рассмотреть подробнее.

10.00 Второй раз пугать Наоми громкоговорителем я не стал. Просто просигналил по судну «аврал» – череду коротких и длинных звонков. Умная женщина, она уже привыкла при любых непонятных звуках мчаться на мостик. Я разглядывал гору в бинокль, когда она появилась – потная, возбуждённая, в платье, которое снова нужно было стирать. Я сунул ей в руки бинокль и показал, куда смотреть.

10.25 Теперь я вижу гору и на радаре. Зелёный луч отбивает полукруглую кромку берега. До неё одиннадцать морских миль, чуть больше двадцати километров. Пока не ясно, остров это или мыс материка. Но гору в бинокль видно отчётливо. Не гряду, а отдельную вершину. Наоми словно обезумела. Трещит без умолку, машет руками, показывает на гору, на небо, на меня. Только и слышно: «Ноах, Ноах!» Но я уже и без неё понял: это место у нас на пути не случайно.

11.08. Похоже, это всё-таки остров. В центре, гора с плоской вершиной. Берег каменистый, покатый, до подножия и выше заросший хвойным лесом. Сейчас до него меньше километра. В бинокль видно пару мест, удобных для высадки. Двигаюсь самым малым ходом. Ветер западный, умеренный. Хочу развернуть судно против ветра, правым бортом к острову.

11.12. Обе машины стоп. Руль лево на борт. Судно поворачивать не желает, нет скорости. Попробую включить подруливающее устройство. Опыта никакого, буду действовать на интуиции. Кажется, получилось. Левой машиной работаю малым назад. На эхолоте тридцать метров. Уже двадцать пять. Застопорил обе машины и подруливающее. Берег справа по борту. Нос продолжает очень медленно двигаться влево, и кажется, нас немного сносит назад. Подал питание на брашпиль, попробую отдать якорь.

11. 23. Отдал правый якорь, стравил три смычки цепи. Может, нужно больше, не знаю. Затянул ленточный стопор. Вроде, держит. На эхолоте 18 метров. До берега четыреста.

11.25. Снова Наоми. Влетела в рубку крайне возбуждённая. Она уже видела, как опускается аппарель. Показывает руками, чтобы я сделал это снова. Я понял, она хочет выпустить животных. Я этого хочу даже больше, чем она. Идём вместе в корму.

11.40. Опустил аппарель. Наоми в трюме открыла загоны с травоядными. Криками и палкой стала гнать их к лацпорту. Стадо сгрудилось на аппарели, но прыгать в воду не хотело. Беспокоило, что вместе со слонами, нагрузка на открытую без опоры аппарель получилась изрядная. Тогда Наоми забралась на клетки хищников и, стоя сверху, стала открывать их одну за одной. Львы, тигры и леопарды тут же почуяли добычу. Стаду не осталось выбора. Копытные гурьбой посыпались в воду и поплыли к берегу. Хищники попрыгали следом. Наоми стала выпускать птиц, затем открыла клетки с обезьянами. У меня сработало шестое чувство. Я бросился к пожарным рукавам, открыл гидранты. И оказался прав. Чёртовы мартышки выбрались на главную палубу и начали на ней хозяйничать: лазить по леерам, хватать и крутить всё подряд. Пришлось смывать их за борт, как мы смывали дерьмо. Наоми сначала тоже досталось, но она быстро сообразила, в чём дело. Выбралась из трюма и присоединилась ко мне – действовать пожарным стволом она умеет.

11.52. Спустил шлюпку с правого борта. Следом бросил шторм-трап. Движок завёлся нормально, тарахтит ровно. Отвезу Наоми на берег. Хотя до последнего надеялся, что она останется со мной. Теперь ясно, – не останется. Что ж, отвезу и сразу вернусь обратно.

Ветер усилился, на горизонте появились тучи. Возможно, будет гроза. Прогноза погоды у меня нет. Хорошо бы поскорее сняться с якоря и отойти подальше от берега. И ещё. Я только сейчас заметил – радуга на небе почти исчезла…»

Глава 11. Эрик

Эрик стоял позади Норова и разглядывал счётчик кадров, когда рядом с ними раздалось короткое треньканье велосипедного звонка.

– Спасибо гражданин начальник, снова выручили! – сказал человек в плаще, расплываясь в улыбке. – Папироской, извиняюсь, не угостите? Видел, вы папироски курите…

– «Беломорканал», – Сказал Норов и протянул раскрытый портсигар.

– Ленинградские? – спросил человек в плаще, аккуратно, двумя пальцами, беря папиросу. Пальцы были грубые, рабочие. – Фабрика товарища Урицкого?

– Питерские, – сказал Норов, не уточняя производителя.

Он тоже взял папиросу, сжал зубами мундштук. Зажёг спичку, протянул в горсти человеку в плаще, затем прикурил сам.

– Вижу, не узнали меня? – сказал человек в плаще. – А я вас узнал сразу. Тридцать шесть лет прошло, а совсем не изменились. Или у вас теперь не стареют?

Эрику ужасно хотелось сфотографировать человека в плаще и, в то же время, хотелось послушать разговор. Снимать с двух метров в упор он не решался – нужно было хотя бы отойти к машине. Он продолжал стоять, изо всех сил стараясь быть незаметным.

– Стареют, – сказал Норов, хотя, наверное, следовало бы спросить: «Где это «у нас»?» Но надо знать Норова. Он спросил: – Мы с вами встречались?

– Ещё как встречались! – сказал человек в плаще. Серые глаза его светились то ли искренней радостью, то ли безумием. – В тридцать восьмом, на этом самом месте. Помните парнишку в ватнике, что бежал к вашему посту? От конвоя бежал, да не добежал. Силёнок не хватило. Восемнадцать годков мне тогда было.

– Зачем же вы к КПП бежали? Почему в лес не свернули? – спросил Норов. А Эрик отметил, что майор не сказал: «Не помню» или «Вы меня с кем-то спутали».

– Я тогда и сам не понял, зачем. – сказал человек в плаще. – Потом уже догадался. Видно, в такие минуты мозги по-особенному соображают. Ведь конвой потому не стрелял, что вы на линии огня стояли. А может, решили, что дальше поста не убегу. Вот и выходит, что выручили.

– Однако всё равно бежали. Почему?

– Почему… – повторил человек в плаще. – Да потому что увидел, чего они не видели.

– Что же вы увидели?

– Погоны! – воскликнул человек в плаще и постучал пальцами себе по плечу. – Погоны и ремни белые. Понял, что вы не вертухаи. Не было у вертухаев погон, и ни у кого тогда не было.

– За белогвардейцев приняли? – усмехнулся Норов. – Колчаковцев недобитых?

– Да чёрт его знает. Форма и впрямь как в кино про Чапаева. Если бы не красные звёзды. – Человек усмехнулся, и вдруг глаза его сверкнули безумием. Он зашептал яростно: – Но только, гражданин начальник! Я ведь тогда по грунтовке бежал. А тут вдруг под ногами дорога, как стол гладкая. И люди стоят странные. И смотрят странно. В глазах ни злобы, ни сочувствия. Показалось мне тогда, что вы вообще не отсюда! Не из этого… вернее, ТОГО мира!

– Сейчас так не кажется? – спросил Норов спокойно.

– Сейчас нет, – вздохнул человек. – Сейчас вижу, родная наша армия. Непобедимая и легендарная. – Он взглянул на майора будто с надеждой. – Но ведь это вы тогда стояли! И солдатики ваши! И уазик за шлагбаумом! Как такое могло быть? И ещё радуга… такая же, огромная!

– Может, показалось? Сами говорите, мозги в такие минуты по-особенному соображают. Сейчас-то вы почему от участкового сбежали?

– Так ведь снова она, радуга! Как тогда, в тридцать восьмом! В посёлке сказали, на дороге пост стоит. И света нет. Учения, мол. Подумал, опять те же люди. Из светлого будущего. Пятьдесят шесть годков в тайге коммунизм строил, двадцать за колючкой! Думаю, хоть одним глазком взгляну, что за коммунизм такой…

– Взглянули? – спросил Норов без намёка на насмешку.

– А-а! – махнул рукой человек в плаще.

Норов снова достал портсигар, предложил папиросу. Тот замотал головой.

– Не тот вкус. Крепкости нет. Тоже воруют, наверное.

– Наверное, – сказал Норов и закурил. – Куда теперь направитесь? Если хотите дальше, я бумагу дам, пропустят.

– А какой смысл, если и там то же самое? – Человек в плаще посмотрел в ту сторону, куда уехал участковый и откуда приехал он сам. Потом взглянул на колонну автомобилей и дальше, туда, где далеко в небе тарахтел военный вертолёт. – Нет, гражданин начальник. Поеду обратно, пенсию зарабатывать. Как говорится, лучше синица в руках. Бывайте здоровы, товарищ майор! – сказал он, не протягивая руки. Затем подлез под шлагбаумом, прокатил следом велосипед. Сел на него неуклюже, путаясь в полах плаща. Оттолкнулся ногой, вихляя, набрал скорость. Тренькнул звонком и, не оборачиваясь, крикнул: – Спасибо за папироску!

Эрик встрепенулся, вспомнил про фотоаппарат, судорожно сделал два снимка вдогонку.

– А если бы он дальше захотел ехать? – спросил он Норова. – Что бы с ним было?

– Не пропал бы, – сказал Норов, глядя вслед человеку. – Ты руки его видел? С такими руками не пропадают.

Подошёл старлей. С ним солдатик с набитым мешком.

– Куда это, товарищ майор? – кивнул на мешок старший лейтенант.

Норов задумался, но ненадолго.

– Составьте опись. Число, две подписи, бумагу в мешок. Мешок опечатать и мне в машину. Всех обошли? Без эксцессов?

– Так точно, всех. Без происшествий, – сказал старший лейтенант. – Разрешите открыть шлагбаум?

Норов посмотрел на часы. Старлей скосил глаза на часы Норова. Эрик посмотрел на дедов ЗиМ.

– Одиннадцать тридцать, – произнёс майор для всех. – Откроешь в одиннадцать сорок пять, – сказал он уже старлею. – Чтобы не было времени вернуться. А то передумает кто-нибудь, дёрнется обратно. И окажется потом: голова в России, а жопа в СССР.

– Пойдём, Эрик, чайку попьём, – сказал вдруг майор. – Позавтракать-то мы с тобой забыли.

«Чаёк» был в БТРе. Два полевых двенадцатилитровых термоса. В одном – крепчайший и ещё горячий чай. В другом – гречка с тушёнкой. Эрику тут же выдали полную миску каши, эмалированную кружку с чаем, пару квадратных кусков хлеба, сахар, цилиндрик масла. Всё показалось удивительно вкусным, как когда-то в школьных походах. Сам майор взял кружку с чаем и уселся у радиостанции.

«Внимание всем! Я – Тайга. Проверка связи. Как слышите меня? Приём. – Тайга, я Кедр один, слышу отлично, приём. – Я, Тайга. Кедр один, принял, приём. – Тайга, Кедр два, слышу хорошо, приём… – Тайга, я Кедр три… – Тайга, я Кедр четыре… – Тайга, я Кедр пять…»

Эрик уже допивал чай, а Норов всё принимал доклады от начальников застав: «Тайга, я, Кедр восемь, участок чист, приём… – Кедр одиннадцать, участок чист, приём… Кедр двенадцать…»

Эрик услышал, как завёлся автобус, как со скрипом сомкнулись створки двери, и следом завизжали стартеры легковушек. Он выскочил из тесного нутра БТРа, на ходу расчехляя фотоаппарат и выставляя дистанцию на «бесконечность». Он снимал взметнувшийся шлагбаум, солдат ВАИ, отступивших к обочине, машины, выруливающие в клубах сизой гари на раздолбанную дорогу и исчезающие в далёком зыбком мареве. Потом он увидел, что кончилась плёнка. А чуть позже, что исчезла радуга.

– Вот и всё, – сказал Норов, держа в руке кружку с остывшем чаем. – Концерт окончен, цветы в гримёрку.

– Куда ведёт эта дорога? – спросил Эрик. – Я имею в виду, куда сейчас она ведёт?

– Проходит сквозь кольцо, потом ещё километров двести, куда-то к нефтяным разработкам, – сказал Норов. – Хочешь съездить, посмотреть, что осталось от посёлка?

Мало что интересного могло там остаться, подумал Эрик. А если и есть что-то, плёнки всё равно нет, я даже снять ничего не смогу.

– Нет, не хочу, – ответил он майору.

– Ну и правильно, – сказал Норов. – Поехали домой. Мы своё дело сделали. И да, кстати: плёнку я сам проявлю, заодно посмотрю, чтобы лишнего не было.

Видимой границы между «старым» и «новым» асфальтом больше не существовало. Солдаты не торопясь разбирали шлагбаум. Старлей жестами помогал водителю БТРа вывести машину на дорогу. Уазик Норова развернулся и стоял с заведённым мотором, готовый ехать в обратную сторону…

– Что будет дальше? – спросил Эрик, когда они уже возвращались в Западный городок. – Вчера вы говорили о каком-то переподчинении. Что это значит?

На заднем сиденье ему стало тесновато. Сюда умудрились запихнуть мешок с хламом из двадцать первого века. Эрик старался его не касаться.

– Это просто, – сказал Норов, сидя вполоборота и положив локоть на спинку сиденья. – Всё, что здесь происходит, определено как чрезвычайная ситуация. Кем определено – не спрашивай, не нашего ума дело. Но командует здесь МЧС. Командует всё время, пока нет радуги – пока нет того самого сопредельного государства. Но как только оно появляется, тут же появляется граница. А граница, Эрик, – дело пограничников! Тогда и происходит переподчинение. Ровно на сутки, на двадцать четыре часа!

Майор сделал выразительный жест рукой, словно говоря: «Элементарно, Ватсон!»

Какая-то чудовищная бюрократия, подумал Эрик. Глупость государственного масштаба. Или это просто бизнес? Майор же сказал: «Жадность границ не знает». Вслух спросил:

– Значит, через семьдесят два дня вы снова будете стоять на этом КПП?

– Не факт, – сказал Норов. – Сам посчитай. В следующий раз будет две тысячи десятый, то есть наш сегодняшний год. Мы можем просто не заметить изменений, если феномен случится в это же время года, – если он вообще случится. И уж точно, тогда не понадобятся пограничники. Куда важнее, что произойдёт через следующие семьдесят два дня. Если это будет «окно» в две тысячи сорок шестой год, неизвестно, к чему нужно быть готовым. Возможно, будут нужны не заставы, а танковые полки и ракетные батареи.

Полки и батареи, танки и ракеты. Что там ещё у нас есть в запасе, подумал Эрик. Наверное, много чего есть. Похоже, в больших кабинетах, всё давно просчитали. Все риски, возможные и невозможные. Не зря мне пришло в голову сравнение огромного выкорчеванного и вычищенного пространства с плацдармом. Плацдармом, до сегодняшнего дня обращённым в прошлое. В недавнее и уже такое далёкое. В прошлое, которое, словно море, накатывает волна за волной, снова и снова. Оно не оставляет и не даёт покоя. Большое красное море. Шум его прибоя слышен до сих пор. И не всем, похоже, он нравится. А кто-то его просто боится. Боится, что очередная волна вдруг накатит и смоет к чертям собачьим тысячи замков из песка вместе со следами их высокомерных строителей. И уже непонятно, откуда ждать эту волну, из прошлого или из будущего.

– Сергей Матвеевич! А что было потом с тем охотником, про которого вы рассказывали – с этим манси? – спросил Эрик, вспомнив вдруг недорассказанную майором историю.

Водитель издал звук, похожий на сдавленное кваканье. Норов взглянул на него и расплылся в дурацкой улыбке.

– С ним, Эрик, всё в порядке. Отправился обратно в тайгу. В свою тайгу, – сказал майор, с нажимом на «свою». – Правда, не сразу. Пытались ему объяснить, мол, не надо никуда ходить, да где там. Упрямые они, эти манси. В общем, Эрик, налили мы ему водки стакан. А минут через десять погрузили в машину и отвезли обратно. Туда, откуда он и пришёл. Вместе с соболями и ружьём его музейным. Две коробки сухпая оставили и бушлат, чтобы не обижался.

Водитель смеялся в голос, дёргая плечами. Видно был соучастником. Норов тоже смеялся, но совершенно беззвучно. Он полез во внутренний карман, вытащил бумажник. Достал что-то и протянул Эрику.

– На вот, возьми на память… Эр-р-рос!

Эрик взял небольшую, сложенную вдвое, потрёпанную картонку. Раскрыл. В руках оказался очень старый карманный календарь с рекламой шоколадной фабрики «Крафтъ». Добрая половина чисел в нём была насквозь пробита толстой иглой.

Эпилог

Я взглянул на часы – без четверти два. Ещё можно было успеть в столовую, но мне нужно было писать отчёт. И что-то подсказывало, лучше это сделать прямо сейчас. Я подтянул клавиатуру поближе и щелкнул курсором по чистой «вордовской» странице. Итак:

«Начальнику Аналитического Отдела САПСП ФСБ

Аналитическая записка

1. Данный анализ составлен в отношении документов, предоставленных ЦА ФСБ, на предмет наличия в них информации, представляющей интерес для работы по теме «Сибирский феномен».

2. Документы, являясь машинописной перепечаткой, а не фотокопией оригинала, не дают возможности получить полное представление о психоэмоциональном состоянии писавшего.

3. Изложенные в документах события имеют достаточно чёткую временную последовательность, а также свою причинно-следственную логику. Однако их описательная часть содержит элементы фантазии (возможно, бреда или галлюцинации), что даёт повод подозревать о наличии у автора текста серьёзного психического расстройства.

4. Исходя из того же текста: сам автор отрицает нахождение его в состоянии алкогольного опьянения, однако воздействия психотропных препаратов не исключает.

5. Вышеизложенное не даёт возможности относиться к описанным в документах событиям как к объективно имевшим место. То есть степень доверия к ним следует считать отрицательной.

6. Что касается упоминаемой в документах радуги: её кажущаяся схожесть с радугой в «Сибирском феномене» следует считать случайной по следующим причинам:

а). Описываемая в тексте радуга остаётся видимой в течение всего времени движения судна, то есть порядка 600 км. Тогда как радуга в «Сибирском феномене» имеет постоянную по размерам и географическому положению зону покрытия – 50 км.

б). Описываемая в тексте радуга не подпадает по времени появления ни под одну выявленную закономерность в «Сибирском феномене», в частности по так называемой шкале «обратного» или «прошедшего времени».

в). Описываемая в тексте радуга вызывала у автора текста «чувство беспокойства», чего в случаях с радугой в «Сибирском феномене» никогда никем не наблюдалось.

7. В итоге, с большой долей вероятности можно утверждать следующее: оставляя за скобками сам факт появления этой записи в судовом журнале т/х «Борис Луговой», информация, в ней изложенная, является выдумкой, преднамеренно или ненамеренно вводящей в заблуждение официальные службы и ответственные лица и не представляющей никакого интереса для работы по теме «Сибирский феномен».

Эксперт-аналитик АО ст. л-нт Силин А.В.»

Вот и всё. Я откинулся на спинку кресла и снова взглянул на часы. Что ж, про обед можно забыть. Вместо обеда оставалось довольствоваться чувством хорошо выполненной работы. Был, правда, один момент, не дающий покоя. Никто нигде не упоминал, все ли спасательные шлюпки были на борту судна при возвращении в порт. В судовом журнале об этом уже не прочитаешь, поскольку журнал недоступен, не известно даже, существует ли он вообще. В сопроводительной записке об этом тоже ни слова, а значит, и в следственном деле №350 этого нет. Впрочем, потому, наверное, и нет, что ни одна из шлюпок никуда не исчезала, а значит, не о чем было и писать…

Тренькнул внутренний телефон. Я поднял трубку. Звонил шеф. Голос нетерпеливый:

– Как дела, Андрей? Что у тебя получилось? – Я как чувствовал, что стоило пожертвовать обедом.

– Готово. Как вы и говорили – сплошной бред. К нам никаким боком. Сейчас распечатаю и принесу.

– Не надо. Сбрось на почту, я сам распечатаю.

– Понял, – сказал я и защелкал мышью.

– Не отключайся пока, – сказал шеф неожиданно. Я слышал, как он сопит, вероятно, уже читая мой опус. – Та-ак… хорошо… хорошо… очень хорошо… – бормотал он в трубку. Наконец, сказал: – Ну что ж, Андрей, замечательно! Только нужно будет кое-что добавить… – Я напрягся. – Помнишь, я говорил про журналиста, которого отдел ОИ направил в зону?

– Угу… – выдавил я, не ожидая от его вопроса ничего хорошего.

– Так вот. Я сейчас узнал случайно, его сопровождал там некий майор из тамошней погранкомендатуры – тот самый, кстати, кто первым обнаружил феномен и нам о нём доложил. Фамилия майора Норов… Понял, к чему я?.. Если мы этот факт профукаем и в отчёте не отразим, наверху скажут, плохо работаем, халатно. Так что, Андрей! У тебя там про радугу красиво получилось – мало ли радуг на свете. Так ты и про майора этого тоже пунктик вставь – случайное, мол, совпадение. Понял меня, эксперт?

– Так точно! – живо отреагировал я на последнюю фразу.

– Давай, не тяни, я жду! – сказал шеф и положил трубку.

Вот так оно и бывает. Ты думаешь, всё, отстрелялся. Выполнил задачу на отлично и ждёшь заслуженных пряников. Не тут-то было. Как говорят в таких случаях: вдруг, откуда ни возьмись, появилось… Мда… И что же мне делать с этим майором Норовым? Как впихнуть его в свой красивый, во всех смыслах законченный отчёт? Я сидел, грустно глядя в монитор, и искренне завидовал киношникам и разработчикам компьютерных игр, которые всегда могли написать в титрах: «Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны!»