Болото

Глава 1

Цвай с детства видел странные вещи, которые никто иной более не замечал.

Белый глаз во лбу у женщины в доме напротив; тень дракона в небе перед закатом; бледные, измождённые русалочьи лица в воде под пирсом, вечно голодные и тоскливые; кошку с шестью хвостами… впрочем, когда её сбила машина, их осталось только пять. Он был достаточно умён, чтобы не рассказывать о своих наблюдениях никому, однако глубоко внутри засело парадоксальное желание доказать: мир не так-то уж прост.

Цвай видел странные вещи, но только по мелочи, и потому вечно пребывал в поисках настоящего чуда. Такого, которое не смогут игнорировать даже слепые недотёпы вокруг, и уж тогда-то он… Дальше этого его фантазия, конечно, не заходила.

Однако он не прекращал охотиться за чудесами; именно эта страсть и привела его на Болото.

Поокраинный городок был несуразным, грязным и жутковатым, как отросший ноготь у мертвеца. Всех достопримечательностей – церковь, сложенная из костей, колодец на ратушной площади и гостиница «Первый и последний», название которой восходило к местечковой легенде: мол, тот, кто уходит на Болото, никогда не возвращается. Но несмотря на зловещий антураж, хватало и туристов, жаждущих добраться до сердца топей, и алчных экскурсоводов с маршрутами на любой вкус и кошелёк.

– Я тут кое-что уже разузнал… Вот ту стриженную бабу в камуфляже видишь? С ней лучше не связываться, – кивнул на плечистую женщину в углу бара новый приятель Цвая, бородатый искатель приключений, немного похожий на профессора. – Она водит маленькие группы, по два-три человека, и берёт очень дёшево.

Цвай моргнул.

– Так это же вроде хорошо?

Бородач заговорщически наклонился, опираясь на стол:

– Что б ты понимал, студентик… А живёт-то она на что? Домишко у неё будь здоров, тачка тоже. Ну, а подопечные её то и дело пропадают на обратном пути. Она их оставляет в баре, который на самой окраине, а до гостиницы они и не доходят. Смекаешь, а?

Женщина в камуфляже поймала взгляд Цвая и усмехнулась, точно знала, что это о ней шепчутся. Нутро продрало морозцем.

«Может, ну её, болотную мистику?»

– И к тому дядьке опять-таки не пойдём, – продолжал тем временем бородач, исподтишка указывая на обаятельного коротышку-хохотуна у барной стойки, вокруг которого собралась уже компания барышень.

– Он тоже грабит?

– Ну, цены у него точно грабительские, – хмыкнул бородач. – Группу он всегда провожает прям до вокзала, пока на поезд не посадит – не отцепится. Но каши с ним не сваришь, вглубь топей он не пойдёт – покружит по краешку, потравит байки и повернёт назад. Нет, нам такого не надо, несерьёзно это. Так что нанимать будем во-он того парня. Слау его кличка.

И он указал на человека, к которому Цвай подошёл бы в самую последнюю очередь – высокого франта в шляпе с необъятными полями. Красная кожаная куртка в заклёпках, чёрные джинсы, сапоги по колено с отворотами… он был одет не для путешествия – для маскарада. Пустых пивных кружек на его столе скопилось порядочно, а вот потенциальных клиентов было не видать: похоже, многих аляповатый костюм откровенно отпугивал.

– Серьёзно? – отважился усомниться Цвай. – Вот этого?

Бородач кивнул без тени сомнения:

– Он здесь лучший.

Вблизи Слау производил ещё более плачевное впечатление: волосы немытые аж до болотистого запашка, отвороты сапог в тине… Взгляд у него, впрочем, был цепкий, а запросы – под стать самым востребованным проводникам.

– Группу сами наберёте, вожу семерых за раз. Пять тысяч с носа. А, и за выпивку сейчас заплатите.

– Сколько?! – вырвалось у Цвая.

Нет, он, конечно, понимал, что путешествие дорого обойдётся, и даже скопил немного за год – побегал с поручениями от профессоров. Но настолько неподъёмная сумма…

С неожиданной для выпивохи ловкостью Слау поймал его за воротник, потянул вниз; прозрачные глазищи оказались до жути близко.

– Оплата после возвращения, – шепнул он. – Скидок не делаю никому, мертвецам разве что. В общем, ровно пять тысяч… Или что-нибудь твоё.

Шум и вонь переполненного бара вдруг отдалились; взгляд плечистой женщины в камуфляже стал голодным и злым, а на плечах у неё выросли погоны из детских черепов; девчонка за стойкой, беззвучно хохоча, смешивала в шейкере что-то тёмно-красное, маслянистое, от чего разило ржавчиной; у весёлого толстячка, окружённого туристками, из рукавов падали пиявки – жирные, ленивые.

Именно в этот момент Цвай острей, чем когда-либо, захотел взвалить рюкзак с пожитками на плечо, рвануть к вокзалу и на ближайшем поезде вернуться в Университет – и гори оно всё синим пламенем, и зелёным, и прозрачным… Но бородатый его приятель снова залопотал бодро, заторговался, подозвал официантку, оплатил счёт, и потусторонняя маета развеялась. Слау уткнулся в своё пиво; группа как-то сама набралась, незаметно и необременительно, выходить договорились назавтра – словом, отступать стало некуда.

И Цвай решил, что как-нибудь выкрутится.

Не в первый же раз.

Болото начиналось сразу за Поокраинным городом, но сперва пейзажи вокруг нисколько не напоминали те зловещие картинки, которые продавались на сувенирных развалах. Оно словно заманивало неосторожных путников, притворялось безвредным, дружелюбным даже. Разбитая дорога выводила к бару на окраине, а затем словно растворялась в долине, рассечённой множеством речушек, быстрых и чистых. Кое-где ещё горбились между берегами выщербленные мосты, но чаще перебираться приходилось вброд или скакать с камня на камень – а попробуй-ка подпрыгни в сапогах. Дальше вода только прибывала, но одновременно и загаживалась. Так песчаное дно озерца, вытянувшегося по самой границе, постепенно заиливалось, стеклянная глубина мутнела, студенилась, белые и розовые нимфеи уступали ряске и тине.

– Дальше – след в след за мной, – отрывисто скомандовал Слау, надвинув свою дурную шляпу на лоб. – Чтоб ни шагу в сторону. Топи шутить не любят.

– Ух-ху-у! – согласилось что-то утробно вдали, там, где поблёклые, точно плесенью подёрнутые равнины терялись в сером тумане.

И, хотя пока ярко светило солнце, а под ногами была твёрдая земля, у Цвая спина взмокла и колени на секунду задеревенели. Но никто больше, кажется, не испугался; наоборот, бородач принялся разглагольствовать о трудностях пути, приобняв за плечо попутчицу с глазами настороженной оленихи, со всех сторон защёлкали створы фотоаппаратов, а сутулый парень в очках забубнил в диктофон что-то про неизученную реликтовую фауну.

– Наконец-то, – капризно заметила седая дама. И вдруг подмигнула Цваю: – Я уже думала, нас никогда не начнут развлекать.

…Слау сказал – «идите след в след», но это оказалось не так-то просто. Шагал он размашисто и совсем не смотрел под ноги, точно знал: тропа непременно появится там, куда он наступит. Руки его болтались туда-сюда, как два маятника, тонко и чисто звенели цепочки и заклёпки на пижонской куртке – то ли шутовские бубенцы, то ли мистический камертон, настраивающий реальность сообразно желаниям владельца. Бородач, который упорно нёсся за ним по пятам, кое-как попадал в быстро исчезающие отпечатки сапог, но остальные… Через часок более-менее чистой осталась только седая дама, но она явно не впервые ходила на Болото, потому время от времени бормотала себе под нос что-то вроде:

«Ага, этот дуб совсем высох…»

Или:

«А где же развалины?».

– Привал, – объявил проводник, когда добрался до относительно надёжного места – сухой, изрядно заросшей площадки с печным остовом посередине. – Я отлучусь за дровами, но вы отсюда ни ногой: утопленников кругом как грязи. Они вообще не опасные, но, это… общительные. С непривычки можно концы отдать.

Сказал – и сам же и заржал, обнажая белые, по-лошадиному крупноватые зубы. Но Цваю уже было всё равно: после перехода он вымотался сильнее, чем ожидал. Пока более сноровистые попутчики кипятили на керосинке воду и вскрывали консервные банки, он привалился спиной к кирпичной кладке, почти невидимой под слоем зеленоватого мха, и смежил веки. Неодолимо накатила дрёма; замелькали перед глазами амфигурические образы, жутковатые, но притягательные. Потом кто-то вульгарно рассмеялся совсем рядом; рефлекторно сократились натруженные за день мышцы, нога резко дёрнулась – и Цвай очнулся.

Голова была мутная; лицо отчего-то горело.

Отмахнувшись от предложения похлебать супу, он обошёл стоянку по периметру, угадывая под дёрном очертания большого дома или таверны. Несколько комнат, узкая кладовка, терраса… Иногда кирпичи проступали сквозь мох и вьюны, но чаще контуры фундамента можно было различить лишь наощупь: где нога утопала, а где погружалась совсем чуть-чуть. Так, в сонной одури, Цвай сам не заметил, как отошёл от лагеря дальше положенного, и спохватился только, когда едва не провалился в бочаг.

Вода там была ледяная и – вот уж точно чудо – чистая. В ровной глади отражалось нелепое веснушчатое лицо в ореоле мелких кудряшек, которые даже квадратная студенческая шапка с кистями не могла удержать в порядке. Цвай поплескал немного на щёки для бодрости, продрал наконец глаза – и едва не заорал.

Из тёмной глубины на него пялилась утопленница.

Спасла его собственная беспомощность. Пока он в растерянности покачивался над бочагом ни живой ни мёртвый от ужаса, не имея сил даже отпрянуть, поверхность снова успокоилась, прояснилась. И бросилась в глаза странная неподвижность утопленницы, и шов у неё надо лбом, и слишком уж знакомая улыбка…

– Да это же манекен! – догадался Цвай, вспомнив, что точно такая же блондинка, только в платье за баснословную сумму, зазывно скалилась с витрины магазина совсем рядом с Университетом. – Торс от манекена, точнее… Кто же его сюда приволок?

Первым желанием было поделиться находкой с остальными. Но затем что-то наложило печать на уста; наверное, то же самое, что побуждало молчать, когда он замечал необъяснимые странности в повседневной жизни, вроде рога посреди лба у мрачноватого профессора-затворника или сушёных человечьих голов над воротами тюрьмы. Ему захотелось сохранить тайну, изучить её со всех сторон и – эта мысль особенно тешила самолюбие – затем с помпой преподнести недалёким, в глубине души презираемым спутникам, ошарашить их, поразить и, наконец, очаровать.

Если упростить, то, подобно многим одиноким и непонятым людям, Цвай хотел любви – или хотя бы признания.

Движимый наполовину честолюбием, наполовину любопытством, он с риском для жизни облазил все окрестные углубления, наполненные водой. В некоторых из них, по большей части растянувшихся вдоль намеченного на завтра маршрута, покоились манекены и парикмахерские муляжи-головы; кое-где под срезанным дёрном спрятаны были механические устройства, воспроизводящие звук.

Над всем этим витало отчётливое амбре лжи.

…Слау застал его буквально на месте преступления, за попыткой достать из бочажка торс от ростовой куклы, облачённый в военную куртку. Подкрался бесшумно – у других-то сапоги чвакали по грязи так, что за триста метров слыхать – и навис, уперев руки в бока, на фоне темнеющего неба.

«Позёр и аферист», – мстительно подумал Цвай – и едва не сверзился в болото.

– Куда, куда, – Слау со смехом поймал его за шиворот, водворил на твёрдую почву. – Положи-ка на место игрушку, парень. Что тебе не сидится в лагере?

– Так значит… это вы…

– Тс-с. – Грязный костлявый палец прижался к губам, и Цвай онемел. Прозрачные глаза снова приблизились. – Пусть это будет нашим секретом, а?

Он честно хотел возмутиться, запротестовать, может, даже позвать на помощь… Но почему-то кивнул. Слау одобрительно похлопал его по плечу и зашагал через болото к лагерю, по-журавлиному высоко вскидывая длинные ноги. Да ещё и, точно издеваясь, весь вечер рассказывал у костра истории об утопленниках, перемежая их заверениями, что лично-де видел сегодня болтливых мертвяков; кое-кто из компании даже поддакивал. Выглядело это ужасно натянуто и подозрительно, однако никто, кроме Цвая, ничего не замечал – ни умудрённый опытом бородач, ни скептически настроенная седая путешественница.

«Да они вовсе не за тайнами явились на Болото, – осенило его, и жестяная кружка с морсом едва не вывернулась из обмякшей руки. – Они за красочным обманом пришли, за развлечениями».

От неожиданного открытия сделалось гадко на душе; тут бы и сбежать в сон, но, как назло, стали чудиться в темноте бледные одутловатые лица мертвецов, и отрешиться от них никак не выходило. Только под утро удалось задремать. А Слау, трепливый авантюрист, точно всю ночь просидел у кострища; рассвет застал его в той же позе, с тем же стеклянным выражением глаз и, кажется, с той же травинкой в зубах.

Цвай мысленно зарёкся ему отомстить. И стал – намеренно уже – подмечать знаки обмана.

Временами на Болоте попадались вещи и места, которые никак не могли там оказаться.

Большой, блестящий, совершенно новый автомобиль с откидным верхом – как его занесло в топи, где на своих двоих-то приходилось идти гуськом, проверяя глубину щупом? Или, скажем, голубятня, где на жерди под козырьком сидело с два десятка прекрасных белых птиц. Или огромное раскидистое дерево посреди небольшого клочка сухой земли, которое седая дама опознала как платан – под ним дремали тощие пёстрые кошки, издали провожая путников по-человечьи внимательными взглядами. Или чёрная, гладкая скала, издали похожая на воткнувшийся в торф кусок полированного стекла высотою в трёхэтажный дом… Слау называл такие диковинки «игрушками болотной госпожи», особо о них не распространяясь.

И тут же всё портил.

– Посмотрите вон на то сухое дерево, – сказал он вечером второго дня, указывая на обгорелую сосну в три обхвата толщиной. – На развилке – гнездо болотного чмыря. Весьма опасная птичка! Приближаться к нему не рекомендую, но за отдельную плату могу достать осколок скорлупы. Ну, или парочку, – и он подмигнул.

У Цвая аж горло перехватило от омерзения. Между двумя толстыми ветвями и впрямь чернелось что-то, больше всего напоминающее спущенную покрышку от грузовика. Если задуматься, то наткнуться посреди непролазной трясины на вековую сосну с таким занятным украшением – само по себе чудо. Вот только с собой в город его не унесёшь, на полку не поставишь… А вот куски скорлупы от яиц несуществующей птицы – запросто. Слау неплохо наварил на сувенирах: каждый приобрёл себе осколок, а то и два. Цвай тоже купил – и, когда остальные заснули, тщательно изучил добычу с увеличительным стеклом.

И у самого-самого краешка обнаружил то, что искал: фрагмент синей буквы «р» и цифру четыре.

– Заводское клеймо, – бормотал он потом в полузабытьи, ворочаясь с боку на бок. – Небось, вазу расколотил… аферист… коммерсант…

Спалось ему скверно: посреди ночи вдали что-то заухало, заскрипело, закричало, а проводник, как назло, куда-то испарился. Поднялся шум; седая дама достала из заплечной клади ружьё, а волоокая дева расплакалась на плече у бородача. Через некоторое время звуки стихли, зато появился довольный Слау и заявил, что это чмырь взбесился из-за разорения гнезда и надо-де быть настороже.

Следующим вечером комедия повторилась. Снова проводник отправился прогуляться в полумраке, и вскоре в отдалении начали загораться огоньки. Цвай заметил их первым и втихую засел с биноклем на краю лагеря. Зыбкие болотные сумерки и поднимающееся от бочагов марево изрядно сбивали с толку, однако главное он разглядел: оранжевый язычок пламени, вспыхивающий на секунду и сразу гаснущий, и знакомый долгоносый профиль. Слау зажигал грошовые разноцветные фонари, развешанные на жердях.

«Болотные удильщики ищут поживы», – сказал он.

Ему с удовольствием поверили.

Это было отвратительно.

Дорога к сердцу топей заняла в общей сложности пять дней. Список фальшивых чудес пополнился гигантским скелетом болотной рыбы – естественно, пластиковым муляжом, хотя за отдельную плату можно было купить обточенные фрагменты настоящих костей, скорее всего, коровьих; призраками печальных дев – плакали они душевно, не отнять, вот только записи хватало лишь на две минуты, а дальше она шла сначала; таинственными письменами, высеченными на камне – десятка два неглубоких, явно свежих сколов.

Терпение Цвая лопнуло, когда Слау привёл группу к каким-то развалинам и объявил, что здесь и есть самый центр трясины, конечная точка маршрута и самое-самое мистическое место в округе.

– Могила болотной госпожи, – поиграл он бровями многозначительно. – Если приплатите немного – отведу на неё взглянуть. Только лапами воду не баламутить, фотоаппараты убрать, рот держать на замке. Иначе назад нам не выбраться, как пить дать.

После недолгих торгов цену Слау сбавил вдвое.

Шли долго – петляли в полном молчании по мхам, среди полузаросших останков фундамента. Когда-то здесь, верно, стоял замок, величественный и мрачный, но время не оставило от него почти ничего. Время – и топи.

«Спросили бы лучше, как здесь вообще могли что-то строить. В сырости, на ненадёжной почве, – злился Цвай, исподтишка заглядывая в торжественно-одухотворённые лица спутников. – Дураки, дураки… И я дурак, что повёлся».

А потом Слау, которому, верно, надоело уже бродить кругами, сделал знак рукой – и увлёк группу под сень полуразрушенной беседки. Даже сейчас каменное кружево, почти сожранное сыростью и ветром, вызывало благоговение; под дырявым куполом, в полумраке, стояла самая обыкновенная чугунная ванна, обложенная дёрном и мхом. Цвели вьюны – фиолетовые, розовые, восково-белые; в воздухе стоял головокружительный аромат, дорогой, сладкий и одновременно терпкий, как дорогие женские духи. Проводник, кривляясь, приложил тощий палец к губам. Цвай, поддавшись очарованию момента, вместе со всеми на цыпочках приблизился к ванне и заглянул внутрь. Там, под слоем слоистой, студенистой жидкости покоилась прекрасная белокурая женщина. Глаза её были закрыты повязкой, а загадочная улыбка…

Ему словно под дых ударили; заволокло взор багровой пеленой.

– Вы… ты… Бред… – Голос хрипел, срывался; из горла вырывалось какое-то бульканье. – Зачем? Можно было постараться хотя бы здесь?

Цвай увернулся от бородача, который пытался зажать ему рот, поднырнул под грозное ружьё седой дамы – и по самые плечи погрузил руки в липкую, слизистую жижу.

Загадочная «хозяйка болот» на свежем воздухе подрастеряла весь свой лоск и стала тем, чем, в общем-то, и являлась с самого начала: потрёпанным, призывно улыбающимся пластиковым манекеном в карнавальном костюме. Волоокая дева попыталась упасть в обморок, но промахнулась мимо объятий поклонника и сноровисто откатилась на безопасное место, наблюдая из-под прикрытых век; бородатый авантюрист позеленел и протянул отчего-то тоненьким голосом:

– Ах ты ж псиный выкидыш…

Кто кому первый вмазал, почему – этот факт история не сохранила. Однако Цвай искренне гордился тем, что сумел-таки дотянуться и хорошенько расквасить Слау нос. Прокричал, кажется, «Обманщик» или «Получи!»… а может, наоборот, всхлипнул: «Ну зачем?», оплакивая несостоявшуюся мечту о великих чудесах. А Слау – корень бед, пропойца, бесполезный франт – ничего не ответил, даже сдачи не дал. Улыбался только, как конченый псих, и пялился этими жуткими прозрачными глазищами.

И долго бы продолжалась безобразная свалка, но тут громыхнуло оглушительно, и посыпалась каменная крошка.

– Довольно, – хладнокровно приказала седовласая дама, опуская ружьё. – Нам ещё возвращаться. Не ночевать же рядом… с этим, – и она кивнула на нелепую чугунную ванну, с края которой на полкорпуса свисал белобрысый манекен.

Спорить с вооружённой старухой ни у кого не хватило пороху.

В путь выдвинулись тут же, хотя уже начало смеркаться. Слау шёл, насвистывая, словно ничего заслуживающего внимания и не произошло; бородач отчётливо нервничал, то и дело прикладывая пряжку к подбитому глазу, и бормотал:

– Вот теперь заведут нас… заведут… Как выбираться-то будем?

Внезапно проводник остановился, и улыбка его впервые померкла.

– Давайте-ка шагу прибавим, а? – произнёс он, глядя в темнеющее небо. – Что-то мне не нравятся эти тучи.

Он как в воду глядел.

Не прошло и получаса, как мрак сгустился непроглядный – и не только потому, что солнце окончательно село. Налетела гроза; облака клубились так низко, что почти касались болотных кочек. Край неба засверкал, издали загрохотало… Слау скомандовал привал, кажется, даже по сторонам не глядя. Место ничем не отличалось на вид от остальных топей, однако ноги тут перестали проваливаться в жижу, точно мхи и травы накрепко сплелись в ковёр, уплотнились, упрочились.

И разверзлась бездна над головами, и полило.

Кое-как удалось растянуть навес, зажечь керосинку, обложиться одеялами. Однако дождь всё равно захлёстывал, да и грохотало уже непрерывно… Потом кто-то закричал: «Вода прибывает!», а бородач заметил, что проводник исчез, и в ярости обернулся к Цваю:

– Это ты виноват, ты! – заорал, замахал руками. – Дурила! Думаешь, я не видел? Думаешь, один такой умный? Кто нас теперь выведет? Кто? Ты? Ты?

С каждым выкриком он подступал всё ближе – и наконец пихнул Цвая в грудь. Тот повалился, цепляясь за навес – и вывалился под ливень. Всё хлипкое сооружение рухнуло; погасла керосинка. Пронзительный визг смешался с грохотом грозы.

– Успокойтесь! – командным голосом кричала седая дама, но никто её не слушал. – Только успокойтесь! Не разбегайтесь! Держитесь ближе друг к другу!

И Цвай вроде бы слушался её – полз на четвереньках туда, где звучали голоса; и вроде бы не так уж далеко он в первый момент откатился от лагеря, однако рухнувший навес всё никак не попадался на пути. Зато в какой-то момент исчезла твёрдая земля, разошлись под ногами травы со мхами, обнажилась жижа, как язва.

«Конец всему, – пронеслось в голове. – Точно утону».

Он развернулся, рванулся назад, как ему казалось, но провалился ещё глубже. Где-то неподалёку голосил бородач – у него дела шли не лучше. Цвай сам уже не понимал, куда двигается и зачем; сознание застлала паника. Отчаявшись, он закричал что есть сил: «На помощь!» – и тут в свете молнии, в мгновенном озарении, увидел его.

Слау.

На нём была та же дурацкая красная куртка и щегольские сапоги с отворотами, но росту он сделался огромного; чудовищные птицы сидели у него на плечах, а у ног отирались кошки, и хвосты у них были змеиные. Одной рукой Слау поднимал небо выше, а другой отводил в сторону мутный поток воды от единственного более-менее сухого островка – того, где стоял лагерь, а седая женщина с измождённым лицом палила вверх из ружья.

Слау заметил взгляд, усмехнулся уже из темноты:

– И что тебе на месте-то не сидится, парень, – и пальцами взяв Цвая за шиворот, перенёс его в безопасное место.

…каким-то чудом никто не погиб и даже не простудился. Однако возвращались в Поокраинный город в молчании; после смерти, прошедшей так близко, что дыхание её осело инеем у некоторых на волосах, шутить не хотелось, да и любопытство как-то поугасло. Наиболее стойко держалась, как ни странно, обморочная девица; она шла третьей, следом за седой дамой, постаревшей за одну ночь на сто лет. Слау довёл группу до бара на окраине, невозмутимо собрал оплату с тех, кто соизволил её отдать, и ушёл назад, к топям.

Цвай застал его у того самого озерца, которое плавно переходило в Болото. Слау сидел на бережку, закатав штаны до колена, пил пиво и смотрел на закат.

– Чего вернулся, парень?

Помявшись немного, Цвай сел рядом. От волнения сердце колотилось в горле.

– Я тут подумал… – Он невольно скосил взгляд; от голых ступней проводника под водой отходили корни и терялись в мутной глубине. – Я тут подумал, что аттракцион с удильщиками можно усовершенствовать.

– Да ну?

– Есть такие фонарики, они из бумаги, а внутри свеча. В сложенном виде много места не занимают, зато, если свечу поджечь, поднимаются вверх на горячем воздухе… А часть манекенов можно заменить куклами, на которых медики учатся, так правдоподобней выглядит.

– Мыслишь здраво, – хмыкнул Слау. Поболтал ногами в воде; корни всколыхнулись. – А тебе-то это зачем?

Цвай стиснул кулаки, сминая штаны на коленках.

Это был самый скользкий момент в его плане. Даже не потому, что настоящую причину так на словах не объяснишь – про истинные чудеса, которые сами себя охраняют и которыми делиться не хочется, про смысл жизни и прочее… Он-то был уверен, что Слау и так всё понимает без слов.

Но зачем-то просит подтверждений.

«Испытывает?»

– Я… – Цвай осёкся. И тут его осенило: – У меня денег нет. В смысле, пяти тысяч. Может, думаю, отработать? Вам помощники не нужны? Вы же тогда сказали, перед походом: «Пять тысяч или что-то твоё». Вот он я, свой собственный. Ну как, подходит?

Слау расхохотался, а отсмеявшись, хлопнул его по плечу:

– Почему нет, парень ты явно смышлёный. Поработаешь сезон, а там посмотрим… Что смотришь?

Во рту у Цвая пересохло.

– Ну, это… Если уж вы согласны… Я хотел спросить, ещё с той самой ночи, когда гроза была. Зачем настоящему хозяину топей вот это всё? Фальшивые аномалии, экскурсии, туристы? Я ведь видел проводников в баре. Все, хоть чего-нибудь стоящие – из твоих. И сувениры эти…

Он осёкся.

Слау запрокинул голову. Неподвижные, светлые его глаза были как мутноватая водица в бочагах.

– Если объяснить в двух словах, то вы, люди, как Болото.

Цвай кивнул. Многое становилось понятным – и автомобили с голубятнями в топях, и нарочито фальшивые аттракционы, и нелепый этот наряд…

Чуду нужно нечто его уравновешивающее. Дурная привычка; нелепая привязанность, нечто настоящее за аляповатыми декорациями; тайна.

Люди – как Болото.

А Болото затягивает.