Боги палеолита

Глава 1

— Разоблачение христианства! Разоблачение христианства! Иисус Христос простой человек!

Мальчишка-газетчик прошмыгнул мимо, но звон монет заставил его вернуться. Газета оказалась в руках господина средних лет, гладко выбритого и одетого по последней лондонской моде. Однако к своему спутнику он обратился на чистейшем русском языке.

— Глядите, Иван Иванович, какая любопытная комбинация. Английский аристократ провёл десять лет в монастырях Тибета, а сейчас берётся научно доказать, что Христос действительно существовал, но был обычным человеком!

Иван Иванович, в это время близоруко уставившийся в роскошную витрину, выпрямился. Он казался сильно старше собеседника, но, скорее всего, возраста ему добавляла окладистая борода, наполовину седая.

— Вы же знаете, Фёдор Валерианович, я вовсе не ретроград, науку ценю и уважаю, но нынче в Европе никто не понимает главное. Религия важна не с исторической стороны, а с нравственной. Признание Бога — это признание того, что жизнь не бессмысленна, что наши страдания имеют в каком-то высшем смысле оправдание и даже, не побоюсь этого слова, искупление!

Фёдор Валерианович, шутливо грозя тросточкой, рассмеялся.

— Вы слишком много читаете Шеллинга и славянофилов! Всё же нельзя не признать, что человечество вполне способно само устанавливать для себя «высшие смыслы» и без обращения к потусторонним силам. Возьмите этого англичанина. Мне думается, что десять лет в Тибете, если это правда, изрядно повлияли на него, на его ценности и цели в жизни. Любопытно бы взглянуть… Да вы, верно, не захотите слушать нехристя!

— Почему же?! — с вызовом ответил Иван Иванович. — Пойдёмте. До оперы ещё три часа, а погода снова портится. Посмотрим, что скажет нам тибетский маг с оксфордским образованием.

Просторный зал был полон. «Тибетский маг» оказался невысокого роста и чрезвычайно худым человеком, совершенно бритым, но в строгом европейском костюме. Это внушало уважение. Обычно выдававшие себя за восточных мудрецов и факиров предпочитали пышные же восточные одеяния, смотревшиеся несколько дико в окружении смокингов и вечерних платьев.

Английский его был, разумеется, безукоризненным, разве что иногда проскакивали странно звучавшие словечки вроде «дхарма», «скандха» и «атман», знакомые в те годы только самой просвещённой европейской публике. После краткого, но содержательного введения, во время которого Анандасвами (так он представился) изложил основы духовного учения бон, последовал живописный рассказ о его собственной судьбе, забросившей потомственного британского аристократа в таинственную Страну снегов.

— Уже в юном возрасте я понял, что люди верят в богов, потому что не находят смелости верить в себя. Я решил пойти наперекор всем унижающим человека предрассудкам. С горсткой таких же отчаянных сорванцов я отправился покорять труднодоступные вершины Памира и Гималаев. Часто я рисковал слишком безрассудно, но судьба хранила меня. Однажды где-то в Тибете я сорвался в расселину и сломал ногу. Шерпы принесли меня в буддийский монастырь. Тамошние ламы были весьма любезны и ничем мне не докучали, зато со скуки я стал приставать к ним сам. В итоге мне пришлось по душе их учение, которое на Западе лишь по недоразумению называют религией. Уверяю вас, они чураются всего потустороннего, прилагая силы исключительно ради самосовершенствования и открытия внутренних способностей человека. Удивительно, но такие способности со временем обнаружились и у меня. Я научился путешествовать в прошлое…

По залу прокатились шепотки и усмешки. Ничуть не смутившись, Анандасвами продолжал:

— Конечно, ни о каком техническом приспособлении наподобие «машины времени», столь замечательно описанной мистером Уэллсом, нет и речи. Я перемещаюсь одной силой духа. Но нет здесь и никакой мистики. Наша наука только нащупывает пути к единому пространственно-временному континууму, тогда как на Востоке давно научились напрямую контактировать с ним. Представьте себе множество рек, сливающихся в мировой океан…

— Но река не может повернуть вспять! — раздался возглас из зала.

— Это вы река, — широко улыбнулся Анандасвами, — а я лодочник.

— Стало быть, для вас чужие души как реки — от истока до устья?

— Именно, — подтвердил маг. — Но меньше всего я бы хотел превратиться в цыганку, гадающую по вашим судьбам. Поэтому предлагаю вернуться к теме лекции. Я готов отправиться по реке духа в прошлое на две тысячи лет, чтобы тот, кто называл себя Иисусом Христом, заговорил для вас. Я совершал это путешествие бесчисленное множество раз и каждый раз поражался благородству и мудрости этого человека. Но за его спиной я не обнаружил никакого бога — только благочестивых родителей и хороших учителей.

— Значит Христос обманывал других или обманывался сам, когда говорил об «Отце Небесном»? — снова возразили из зала.

— Отнюдь нет! — воскликнул Анандасвами. — Он искренне верил в высший принцип бытия — но только верил! Вера же ему нужна была не для того, чтобы обосновать собственную исключительность, а наоборот — чтобы объединить людей общим порывом к добру и счастью. Иными словами, вера — это принцип действия, а не знания…

— Да он ваш союзник! — Фёдор Валерианович, улыбнувшись, подтолкнул в бок Ивана Ивановича. Тот отмахнулся:

— Профанация! Христос не лектор, как этот вот…

— Но я вижу на ваших лицах недоверие! — развёл руками Анандасвами. — Пусть же сейчас говорит Сын Человеческий…

Тибетский маг закрыл глаза, сложил ладони лодочкой и ненадолго замер. Затем раздался новый голос, чуть мягче и глубже прежнего, чуть архаичнее, словно кто-то читал нараспев Библию короля Якова: «Если пребудете в слове моём, тогда вы действительно мои ученики; И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Следующие полтора часа заставили восторгаться одних зрителей и раздражающе скучать других. «Иисус Христос» терпеливо отвечал на разнообразные вопросы — в основном от дам, — касавшиеся таких животрепещущих тем, как женские права и домашнее хозяйство, мода и воспитание детей, несносные мужчины и их ещё более несносная политика… Все это густо перемежалось знакомыми до оскомины евангельскими цитатами и даже, кажется, словами чрезвычайно популярного до недавних пор пастора Чарльза Гаддона Сперджена, умершего несколько лет назад. Затем «вызвали дух» ещё нескольких известных личностей и пророков — от Мухаммеда до Моисея. Моисей предстал до крайности унылым типом: на вопросы не реагировал, всё бормотал, что никак не повинен в гибели мадианитян, зато неудержимо расхихикался, когда кто-то напомнил о жестокости казней египетских. Русские путешественники пару раз порывались уйти («Вот же цирк!» — качал головой Иван Иванович), но по окнам не переставал хлестать сильный косой дождь. Тем временем добрались до олимпийских небожителей. Зевс, Аполлон и прочие закономерно оказались мелкими дремучими царьками, чьи сомнительные подвиги людская молва за долгие столетия приукрасила до неузнаваемости и щедро снабдила божественными регалиями; так что на предложение побеседовать с Осирисом и Изидой уже мало кто откликнулся. Тут на лице Фёдора Валериановича промелькнула светлая тень воспоминания; он неожиданно для самого себя вскочил и обратился к магу.

— Господин Анандасвами, не так давно в Германии, в долине Неандерталь, нашли останки очень древних людей — полузвериного вида и наверняка такого же нрава. Что вы можете сказать о них? Вернее, что они могут сказать о себе через вас? И особенно интересно, каковы были их боги?

На лице тибетского мага отразилось недоумение.

— Признаться, вы застали меня врасплох. Так глубоко в прошлое я ещё не опускался. Мне ведь для контакта нужна сильная духовная личность — а существовали ли они тогда? Впрочем, это вызов для меня — посему попробую.

Маг несколько раз глубоко вдохнул и «ушёл в себя».

— А вы задали ему задачку! — одобрительно прошептал Иван Иванович, когда ожидание затянулось.

— Я и не думал ставить его в неловкое положение, — попытался оправдаться Фёдор Валерианович, с беспокойством глядя в сторону застывшей фигуры. — Мне действительно стало интересно, во что или в кого могли верить наши весьма далёкие предки.

— В бесов каких-нибудь, — зевнул Иван Иванович. — Я как-то видел в книге одного немца картинку: бабища с огромными грудями и задом, зато совершенно без лица! Как вам такое? Олицетворение производительной силы земли, называлось. А по-моему, срамота!.. — Однако наш чревовещатель совсем про публику позабыл! Спит он там, что ли?

И хотя трудно было заподозрить, чтобы человек в такой неестественно выпрямленной позе, посреди ярко освещённой сцены мог заснуть, тревога охватила всех. Многие повскакивали с мест, кто-то стал звать врача на помощь, какая-то впечатлительная дама вскрикнула и упала в обморок…

И тут маг очнулся.

Словно не узнавая обстановку, он недоумённо покрутил головой, шагнул было за кулисы, наконец вроде бы вспомнил и успокаивающе поднял руки.

— Леди и джентльмены, прошу прощения! Видимо, меня не было слишком долго. Примите во внимание: я перенёсся в прошлое на сорок тысяч лет, а это потрудней, чем покорить Джомолунгму!

Анандасвами в сильнейшем возбуждении стал ходить взад-вперёд.

— Я слился с сознанием довольно сильного шамана. Надо заметить, наши предки оказались не столь примитивны, как ожидалось! Они владели множеством технологий и навыков, были не чужды искусству и музыке, а их религиозные представления не менее сложны, чем у наших богословов… Впрочем, здесь и начались странности…

Маг устремил взгляд поверх зрительских голов, что-то припоминая.

— Я провёл в теле шамана около пяти недель… Да-да, не удивляйтесь, это ведь разные временные потоки… Сперва ничего необычного я не замечал — точнее, всё было необычное, но не настолько… Они поклонялись множеству богов и духов — как я и предполагал, творениям их собственной фантазии, восхищённой явлениями природы и некритичной к самой себе. Очень большой вес имел у них культ черепов предков, в числе коих они числили и могучих пещерных медведей. Однажды всё племя приняло участие в ритуальной охоте на этого монстра. Помню дрожащее пламя факелов, бросавшее отблески на чёрные стены пещеры… А потом наступил ад. Медведей там оказалось двое — они напали внезапно, из темноты, буквально располовинивая людей ударами огромных когтистых лап… Моего шамана отбросило в какой-то закуток — она заполз глубоко в щель, зажимая выпадавшие внутренности и внемля стихавшим крикам гибнущих соплеменников. Чудовища устроили кровавое пиршество; шаман же погрузился в предсмертное бредовое состояние. Я хотел было покинуть несчастного и найти себе новую цель, как почувствовал присутствие чего-то настолько грозного и чуждого, словно был гусеницей, которую собираются препарировать на уроке естествознания.

Анандасвами теперь смотрел прямо в зал.

— Мой шаман затянул какую-то, по всей видимости, очень древнюю песнь, вводившую его в транс. Он отправлялся в последнее путешествие — но не к предкам или духам, а к чему-то, лежавшему за гранью моего понимания. Я позволил сознанию следовать за ним — и очутился на бескрайней равнине, до горизонта заваленной черепами… Жуткое, вам скажу, зрелище… Приглядевшись, я заметил, что далеко не все черепа были человеческими — некоторые обладали прямо-таки невероятными размерами, другие были слишком вытянуты или, наоборот, приплюснуты. Совсем уж омерзительно было смотреть на хитиновые панцири, словно от гигантских насекомых…

Маг надолго замолчал. Зрители сидели как мыши.

— А потом я увидел фигуры… Циклопические, заслоняющие полнеба. Смутных очертаний, явно нечеловеческих. От них исходил парализующий ужас, хотя и были они невообразимо далеки. Иногда какая-нибудь фигура наклонялась — тогда поднимался ветер, раздавался загадочный шелест, будто кости трутся о кости, равнина приходила в движение и… — тут голос мага понизился до трагического шёпота, — черепа начинали прибывать! Миллионы и миллионы их накатывали волнами, вновь и вновь заполняя бесконечную равнину. Господи, подумал я, сколько же их тогда под ногами? Неужто этот костяной панцирь толще ледника Антарктиды?.. — Тут моё внимание привлёк подкатившийся свеженький череп. Некстати вспомнив Гамлета, я поднял его и каким-то внутренним чутьём узнал «своего» шамана. Что же случилось с тобой? — воскликнул я, — и что это за жуткие тени? — Неожиданно пришёл мне ответ: «Богодемоны. Бойся их. Они играют мирами и душами. Мы все их создания. И их безвольные жертвы».

В зале раздался ропот: то ли удивления, то ли недоверия, то ли негодования. Кажется, тибетский маг в своём представлении переступил грань приличия. Ведь ему полагалось разоблачать богов, а не пугать ими. Как будто извиняясь, Анандасвами развёл руками.

— Я пытался приблизиться к этим «богодемонам», но ничего не получалось. Слишком далеко были они от того места, где очутилась незадачливая душа моего шамана. Оставался окружной путь: вернуться сюда и отправиться ещё дальше в прошлое: не знаю, может, на пятьсот тысяч лет, а может, на миллион — туда, где связь людей и демонов должна быть крепче, где человеческое сознание ещё не успело затуманить себя своими же фантазиями, где оно ещё не сполна оторвалось от сил, его породивших. Я раскрою тайну жутких фигур, я встречусь с ними лицом к лицу!

— Леди и джентльмены! — голос мага приобрёл силу и твердость. — Не смею больше задерживать вас. Сейчас я погружусь в транс, равного которому ещё не было. Полагаю, это займёт немало времени, но оно того стоит. — И, перекрывая недовольный гул, добавил:

— Если кто-то считает себя обманутым, мой импресарио сполна вернёт деньги. Mille pardons!

— А ведь надо бы так и сделать, — ворчал Иван Иванович в гардеробной. — Сначала фарс с Христом, затем комедия с этими, как их, богодемонами, тьфу!

— Как бы не трагедия, дорогой Иван Иванович, — озабоченно пробормотал Фёдор Валерианович, явно, в отличие от своего спутника, впечатлённый увиденным.

— Как бы не трагедия, — повторил он на следующий день, вчитываясь в свежую вечернюю газету. Отчёт о лекции мага живописал подробностями, в конце же статьи сухо отмечалось, что мистер Анандасвами все ещё пребывает в глубоком трансе, вывести из которого нет никакой возможности. На понедельник назначен консилиум уважаемых светил науки в составе трёх врачей, двух психологов и одного специалиста по Востоку.

— Определённо трагедия, — сообщал он Ивану Ивановичу, когда их экспресс «Берлин — Санкт-Петербург» подкатывал к Варшавскому вокзалу. — Месяц прошёл, наш маг по-прежнему в трансе. Пишут, все жизненные функции организма остановились, сердце не прослушивается, похоже на смерть. Хотя и без разложения тканей.

— Не хочу злорадствовать, Фёдор Валерианович, но с богохульством поосторожнее быть надобно! Впрочем, не исключаю, это искусная рекламка. Читал я у одного немца, что индийские йоги и не на такое способны. Видать, тоже у богодемонов подпитываются…

«Любезный Иван Иванович, — писал Фёдор Валерианович другу снежным январским вечером. — Если помните, пару лет назад, будучи в Лондоне, посетили мы сеанс одного тибетского мага. Сейчас вот прочёл в газете, похоронили его. Так несчастный и не пришёл в сознание — окаменел навеки. Даже в Тибет тело возили — тамошние ламы руками разводят, мол, безнадёжный случай, ошибка в практике, заблудилась душа в бардо. Это, значит, ихнее чистилище. Печальный всё-таки случай. Мне маг показался интересным человеком, хоть и нёс околесицу. Законы-с жанра… Ну, целуйте от меня дражайшую Наталью Александровну и всех ваших милых дочек. Даст Бог, на Пасху свидимся».

Племя сильно растянулось. Последней ковыляла Аху; она ещё утром наступила на ядовитую колючку, и теперь нога распухла и посинела, стреляя болью по всему телу. Гур Белый, Гур-вожак, Гур-пардобойца шумно втянул воздух в ноздри. Запах сулил скорый закат, хищников неподалёку и ещё много шагов до спасительного предгорья. Раздражение поднялось из груди и ударило в голову яростным огнём. Широкими прыжками подбежав к Аху, Гур несколько мгновений смотрел в лицо сжавшейся от страха девушки, скаля зубы и сильно дыша. Затем выхватил с пояса кремниевый нож и полоснул жертве по горлу. «Захр!» — возопил он, пьянея от вида и духа крови. «Захр!» — закричало племя, размазывая кровь по коже и валяясь в пыли. «Захр!» — Гур смотрел туда, где горизонт уже начал окрашиваться красным. Тебе подношение, Захр, бог смерти и жизни, демон боли и ран, насылающий видения днём и сны ночью. Славься, Захр, и будь милосерден к детям твоим!

Два человека стояли поодаль, не принимая участия в ритуале. Рослый широкоплечий юноша в тигриной шкуре, не без изящества перекинутой через плечо, и грязный, тощий, ещё совсем мальчик, в каких-то обносках и с безжизненно висящей левой рукой — сухой плетью-костью, обтянутой серой кожей. При всём внешнем несходстве это были родные братья — сыновья Гура, как, впрочем, почти все молодые мужчины племени. Уга слыл среди них первым охотником — самым смелым, самым умелым, самым удачливым; Нади был его неразлучным другом, для всех прочих — нелюдимым волчонком, непригодным калекой, непременным подношением Захру, если бы не заступничество Уги. Вместе они составляли «оппозицию» — Уга притязал на место Гура, на его женщин; Нади просто никого не любил, кроме брата, — откровенно же ненавидел отца и… Захра. Ненавидел за то, что сделали его ущербным, маленьким, слабым: ни постоять за себя, ни привлечь внимание распоследней девки. Оставались сны…

Во снах Нади являлись великие красные звери — били копытами, мотали рогами, фыркали и ревели: звали с собой. Среди них выделялся бык-исполин: размером с гору, силой с молнию, умней любого старика. Звали его Чади — в этом сходстве имён Нади лелеял особый смысл. Чади, как и все духи, хотел крови — но больше всего он хотел крови тех, кто поклонялся Захру. У Чади с Захром были древние счёты — Нади не вникал, какие. Но знал, верил, внимал голосам: когда старый бог падёт, новый обласкает Нади, сделает его грозным колдуном, правой рукой нового вождя племени — Уги. Поэтому Уге нужно помочь убить Гура. Убить и съесть его сердце.

На ночлег пришлось лезть на деревья. В саванне они низкорослые, разлапистые — с одной стороны, карабкаться удобно, с другой — леопарды по ним скачут не хуже людей, а то и лучше. Мужчины, заняв ветки повыше, побезопасней, разложили вокруг все свои дубинки и каменные сколки, но ещё долго ворочались, вглядывались в звёздную темноту, внюхивались в звериные запахи, вслушивались в малейшие шорохи. Пройдёт немало веков, прежде чем будет изобретён часовой; а пока животная натура брала своё, слабое ещё сознание против воли угасало, наваливались тяжёлые, как болотный туман, сны, мучили кошмары, душили галлюцинации — горькая закваска будущего разума. Кто-то среди ночи вскрикивал — и тут же вновь погружался с головой в горячечную лаву бредовых фантазмов.

Под утро всех разбудил сильный шум. Свалилась какая-то женщина, кажется, старуха Мауи. Она что-то сломала и жалобно стонала внизу. Никто не решился спуститься помочь. Вскоре её сожрали гиены.

«Захр!» — могучим рёвом встретило племя восход светила. «Захр!» — Гур первым спрыгнул на землю и бесстрашно разогнал гиен. Они снова смелы, снова сильны, снова хозяева мира!

К полудню племя добралось до вчерашней цели: высоких скалистых холмов с безопасными пещерами. Здесь они разделились: молодые мужчины отправились на охоту — добывать всем еды, а Гур и прочие — обустраивать становище на следующие две-три недели. Но прежде чем это произошло, между Угой и Нади состоялся примечательный (и, разумеется, тайный) разговор.

— Уга не ждёт! — говорил Нади. — Уга сегодня съест сердце Гура!

— Уга сегодня съест сердце Гура, — соглашался Уга. — Уга получит первый кусок, всех женщин и Захра!

— Нет, Уга! — замахал здоровой рукой Нади. — Захр слабый, бедный! К нам придёт могучий Чади, мы не будем больше голодать и бояться врагов!

— Уга не знает Чади, — с сомнением почесал голову Уга. — Уга знает Захра. Захр могуч, Уга хочет славить Захра!

И как ни убеждал один брат другого поверить новому богу, идея религиозной революции оказалась для того слишком радикальной. В те времена трудно было убедить кого-то в чём-то, если оно не явилось само наяву или во сне, а Чади почему-то не приходил к Уге. Когда Нади наконец понял это, Уга был уже далеко — Нади же прошиб холодный пот. Если Уга оставит своим богом Захра, у Чади не будет шансов: Уга молод, силён, удачлив, он надолго займёт место вождя. Если Нади хочет помочь своему богу, он должен помешать поединку. Может быть, потом, когда Уга сам услышит Чади…

Обуреваемый подобными мыслями (это для нас — мыслями, а первобытный человек ощущал их, скорее, как голоса, принадлежавшие какому-нибудь из духов и сообщавшие его волю), Нади отправился делать то, что обычно делал в пещере, — чистить отхожее место; Уга тем временем мчался с копьём наперевес. Он знал, что не способен просто подойти и заколоть Гура (даже если б тот беспечно лежал, задрав голову) — ведь Гур великий охотник, его охраняют духи многих зверей, убитых им. Уга и сам перебил немало, но сейчас ему нужна чистая концентрированная ярость, боевое безумие, священный гнев богов, поэтому он бесстрашно нападал, разил и рвал зубами ещё тёплое мясо жертв. Соплеменники сторонились, удивляясь и побаиваясь такого Уги. А вдруг он что-то замышляет против одного из них?

Но Уга оставил их. Он уже спешил назад, намереваясь прибыть первым, чтобы никто из мужчин не помешал ему. И пока в дальнем, тёмном, вонючем углу пещеры Нади громко спорил с Чади, как и кому останавливать Угу, тот возник в светлом проёме входа — окровавленный, молодой, прекрасный — как бог войны, как новый законный вождь. По крайней мере, со стороны женщин не было никаких возражений. Их блестящие глаза не мигая воззрились на Угу, безошибочно определив цену этого момента. Мгновенно всё понял и Гур. Он, собственно, давно был готов. Негромко буркнув «Захр!», Гур покрепче перехватил дубинку и пошёл полукругом на восставшего сына. Выжить должен был только один.

Несколькими минутами позже перевес ощутимо склонялся в пользу претендента. Гур уже получил несколько «пробоин» от Угова копья, сам же смог лишь расцарапать кожу противника, добавив тому победной ярости. Что ж, когда-то и Гур таким же способом стал вожаком — не пришла ли пора уступить место, подчиняясь неумолимому ходу времени? Так-то оно так, только кроме Времени есть и другие боги — и один из них сейчас рукою презренного человечка вмешался в, казалось, предопределённый удел. Это Нади, никем незамеченный, выполз из своего угла поближе к костру и, ловко поддев палкой несколько углей, бросил их под ноги Уге. Тот наступил босой пяткой на рдеющий огонь, непонимающе вскрикнул, потерял на мгновение концентрацию — и пал с проломленным черепом от мощного удара Гура.

Женщины испустили единый разочарованный вздох — и тут же вернулись к своим занятиям. Завтра они забудут Угу, переключив внимание на другого молодца. Но не забудет Нади… Он пронзительно завопил, смутно прозревая, что сделал что-то нехорошее. Гур, подняв копьё Уги, лениво и словно мимоходом ткнул им под рёбра калеки. Затем, полностью потеряв интерес к обоим мятежным сыновьям, побрёл восвояси.

Нади, зажимая рану, бросился стремглав бежать — подальше от преданного им брата. Но не из пещеры, наружу — ведь там злобным оком торжествует Захр, а внутрь, во чрево земли — к Чади. Голос бога гнал юношу во тьму и сырость, каменными галереями и узкими лазами, на ощупь и на чутьё, всё дальше и дальше, куда не ступала нога человека и лапа зверя, откуда уже не сыскать выхода, потому что здесь начиналась страна духов. Там Нади пал и лежал недвижно много часов. Стихла боль, угомонилось сердце, настал дремотный покой. На смену звукам, запахам и образам внешнего мира пришли видения и голоса мира иного, тайного. Пришли красные звери. Если бы Нади был человеком, скажем, солютрейской культуры, он мог бы изобразить их на стенах пещеры, подобно художникам Альтамиры и Ласко, но Нади был много более примитивным эректусом, поэтому просто внимал. Красные звери вереницей шли на запад, на великую битву с Захром. Время от времени кто-нибудь из них поворачивал морду к Нади и говорил, что тот всё сделал правильно и достоин награды. А потом появился Уга и сказал, что ему очень хорошо с Чади, и звал с собой. Правда, ещё кто-то странный требовал проснуться и отпустить его, но Нади уже стремился к Уге — лёгким порывом открепившегося от тела, наконец свободного духа.

На спине могучего быка Нади мчал сквозь внезапно раздавшуюся пещеру, пока не выскочил с обратной стороны земли. Под копытами захрустели бесчисленные кости и черепа, покрывавшие равнину без края. Но это не замедлило зверя. Его бег-полёт продолжался, кажется, целую вечность, пока перед ними не выросли, закрывая полнеба, исполинские фигуры богодемонов. И были там Захр и Чади, Торуз и Мбанди, Каш и Мага и много кого других, с упоением игравших в странную игру под названием «бытие и ничто». Ибо ставкой там служило всё, а выигрыш равнялся нулю. Впрочем, с той же вероятностью могло оказаться и наоборот. Разменными же пешками были то целые миры, то души живых существ и даже отдельные мгновения их наивысших мук и скорби. Уж такими живые существа созданы — машинами желаний, иллюзионистами эго, слепыми рабами инстинкта и гена. А интерес у богодемонов подогревали потому, что всячески противились своей природе, кляли судьбу и утверждали якобы свободную, разумную волю. Два космических счётчика отмечали главные достижения этой поистине нечеловечески жестокой игры: первый отщёлкивал число душ, наивно возвысившихся до утверждения своей свободы, второй же показывал количество иных, прозревших до понимания непреодолимого рабства. И не спрашивайте, какие цифры бежали на тех счётчиках — ваши гуголы и гуголплексы лишь ничтожное к ним приближение.

Впрочем, люди палеолита ещё не были настолько развиты, чтобы по-настоящему осознать — и ужаснуться такому положению дел; поэтому им было позволено просто кромсать друг друга ради того или иного бога. И в зачёт они не шли, разве что реликтовым фоном вселенского страдания. Но в примитивном разуме Нади оказалась заперта более высокая душа — и вот её-то предсмертный вопль понимания на ничтожное мгновение озарил весь синклит играющих богодемонов. Так взрыв сверхновой звезды внезапно затмевает свет многих галактик. И ухмыльнулись богодемоны, и перескочил на новое деление счётчик, и запрыгал новый черепок по мириадам своих предшественников. Так окончил жизнь британский аристократ и тибетский маг Анандасвами, любивший разоблачать ложных богов, но не вынесший встречи с богами истинными…

А что же наши путешественники? Увы, Фёдору Валериановичу так и не довелось увидеть своего приятеля Ивана Ивановича. Наступил 1905 год, по всей России запылали помещичьи усадьбы, дворян подымали на вилы без разбора пола и возраста. К Ивану Ивановичу пришли за полночь. Мужики сначала робели, опустошая амбары, но неуместные угрозы суетившегося под ногами помещика раззадорили их не на шутку. Пустили красного петуха; выбежавшую Наталью Александровну тюкнули обухом топора; дочерей уволокли куда-то за овин; Иван же Иванович, окружённый кровожадной ордой, струхнул и дал дёру. Под свист и улюлюканье, не разбирая дороги, побежал он в лес, да выбрал неудачное направление и свалился с высокого обрыва болотистой речки Летейки. При падении сломал, кажется, обе ноги и повредил позвоночник. Пытался куда-то ползти, но лишь глубже вяз в топкой пойме. И вот тут-то, облепленный злыми комарами, захлёбываясь вонючей жижей, крупно дрожа от страха, боли, бессилия, унижения и чудовищности случившегося, глядя в равнодушные небеса, он завыл зверем и отрёкся в сердце от веры во всеблагого Бога. И три последние слезинки скатились по его щеке, омывая присосавшийся гнус. Знай Иван Иванович, что эти слезинки богодемон Захр тут же выгодно обменял на три обширные вселенные, утешился бы или проклял? У каждого из нас ещё будет такой выбор перед смертью — утешиться или проклясть.

Но только такой…