Ближе, чем ты думаешь

Отчет в подземную канцелярию

- Не отчёт, а ерунда, — отбросил капиллярную ручку бес Инфер Адович и на белоснежном листе проступили кровавые пятна.

- Не правится дело? – заглянула через плечо мужа Хельвида, сочувственно поцокала и потянула носом. – Куриная? Канцелярия не пропустит

- Человеческой днём с огнём, — отвлёкся Инфер Адович. – Доноров поубавилось. Измельчал народ, чужие беды не трогают. Своей почти не осталось: авитаминоз и давление. Полночи уже прошло. Скоро человек проснётся и на работу. Аналитик хренов, от циферок в глазах рябит. Без отдыха трудимся, луна моя. И бросить нельзя, год как с мыслями собираюсь его мерзости отчёт предоставить, а они же ждут, — ткнул пальцем вниз Инфер Адович. - Сколько уже наших без вести сгинуло. Вся надежда у дьявола на меня. Послушай-ка, — поднялся он и, опустив «шапку» отчёта «кто кому», принялся перечитывать написанное. - Спешу довести до вашего све;дения, — произнёс Инфер Адович и тут же зачеркнул. – Донос получается. Лучше так: командировка в город «N» с целью ревизии местного филиала. Ерунда, — смял Инфер Адович лист. – Они и так знают куда и зачем меня отправили, в «шапке» есть. Послушай, луна моя, так напишу: подушевые сделки достигли дна векового минимума. В связи с чем настаиваю на оптимизации бизнес-процесса и сокращении вверенного штата.

- Потерянная душа моя, — всплеснула конечностями Хельвида. – Вас не поймут.

- Оно и к лучшему, — насупился Инфер Адович. – Раздули штат, на рабочих местах конкуренция: экзорцизмом друг друга изводят, попам заказываю. До людей дела нет, самим бы выжить.

С улицы долетела нецензурная трехэтажка, отчего Инфер Адович поморщился и подошёл к большому окну однушки. – Ты посмотри, что творят! И это центр!

Кучка вандалов разбила остановочный комплекс, перевернула смердящую урну и с гиканьем бросилась дальше.

- Теория «разбитых окон» в действии.

- Из бесов? – подошла к мужу Хельвида.

- Отнюдь, — натянул он на нос очки, — давно не наш промысел. Повстречал на днях сошку малую, пытаю его: «Извёл душу хозяйскую?» Так тот павлином хвост пушит, стартап у них, видите ли, – инфобизнес. Знаешь, луна моя, что этот сморчок удумал?

- Козни людям чинить?

- Если бы, луна моя, одиноких бесов лапошит. Умасливает сомнительными сделками, обещает душевой прирост из мёртвых, ехидна. Где-то подобное было, – задумался он. - Да и человек уже не тот – скурвился, в бесовских услугах не нуждается.

Вой полицейской машины, настойчивый и громкий, проник в комнату и затих.

- Что есть человек? – посмотрел Инфер Адович на жену. – Хомоэкраникус. Уставится в светящиеся «окна мира», а вокруг хоть пожар. Потерянный человек для нашего брата – сущее зло, — помрачнел Инфер Адович, — ни страстей, ни совестливых причитаний. Пути нет, как и цели. Сидит в Интернете, в перерывах работает, из дома почти не выходит.

Ночную тишину разорвал дверной звонок.

- Курьер, — успокоила его Хельвида. – Из наших: коровьи черепа и прочая ритуальная мерзость.

- Самое страшное, что мы становимся похожи на них, — достал Инфер Адович смартфон и перевёл курьеру деньги. - Садись-ка, луна моя, за стол, — вздохнул Инфер Адович. - Под диктовку писать будешь. Глядишь, к утру и управимся.

Хельвида подняла ручку, на кончике которой образовалась большая капля и, смахнув её языком, сплюнула.

- Аллергия на куриный белок, — смутилась она и обмакнула платком края губ. – Как ты смотришь на хейлопластику?

- Мы это уже обсуждали, — исподлобья посмотрел Инфер Адович на жену. – Нельзя бесовское с ведьмовским смешивать. Вернёмся к делу, — собрался он с мыслями и продолжил. – Миром правит двоичный код. Мои попытки вторгнуться в царство сиё обречены на провал. Ибо всё там никак у людей, вирус и антипод его одной сущности служат. Борьба света и тьмы окончена победой маркетологов. Лишь они беспредельно владеют душой человеческой.

- Не переехать ли нам загород? – решила подбодрить Хельвида мужа.

- Пустое. Отцы наши на совесть работали: то скотину заморят, то молодым хвори бездетной наведут, то овин молнией разрушат – половины деревни как не было. Что же теперь? В стайках ветер и через одного чайлдфри. Пиши, луна моя. Козни до;лжно на новый уровень вывести. Тщательный анализ ситуации позволил найти несколько багов.

- Багов? – переспросила Хельвида.

- Пиши червоточин. Вашим преданным слугой на основе заклятий проведён ряд доказанных опытов. Далее представлю эффективный алгоритм человекомученья, — диктовал Инфер Адович. - Первое. Меняем ГТА на ГТО. В большинстве случаев подопытные впадают в панику. После нескольких разбитых мониторов оседают в унынии и нервно ковыряют клавиатуру. Вот здесь главное — поймать момент. Пока подопытный тихо стонет, списываем деньги за невозвратный абонемент. Поход в ближайший спортзал обеспечен, – полюбовался своим торсом Инфер Адович. - Покой нарушен. Вопли и стенания. Полиция бессильна. Хочешь не хочешь, иди занимайся! – не удержался Инфер Адович и разразился демоническим хохотом. – Третье. Нельзя человеку спокойно жить. Надо сердце измучить – женщину подсунуть. Да не абы какую – любимую. Местный рынок невест – филиал ведьмовского клана, — покосился Инфер Адович на жену и осторожно продолжил, — губища, ногтища, по телу магические заклятья, чудесницы! — поймал Инфер Адович недовольный взгляд жены и продолжил. - Они не подходят. Запросы велики и не каждому бесу по карману. Да и против ведьмы идти — себе дороже. Ищем попроще, но с амбициями. Здесь без сговора не обойтись, — опять покосился Инфер Адович на жену. – Бесовку найти надобно. Через них легче на жертву выйти. За этим прошу награды для новоиспечённой жены моей Хельвиды, — подмигнул ей Инфер Адович. – Продолжим. Поставь три восклицательных. Особое внимание уделю методу случки. Выбор места не важен, главное — свести двоих в одну точку. Столкновение — смартфоны вдребезги. За ахами плавно переходим к охам. Промежуточные свидания желательны, но необязательны.

Хельвида подняла голову и недоумённо посмотрела на мужа.

- Необязательны зачеркни, чтоб не сорвалось, — не выдержал Инфер Адович взгляда жены. - Желательно кафе-мороженое с походом в кинотеатр. Всё, птички в клетке: соблазн, беременность, он окольцован, дети – жизнь сломана, — зловеще захихикал Инфер Адович.

Тихо заплакал ребёнок и Хельвида, вскочив с места, направилась к плетённой колыбели.

- Он такой беззащитный. А если нас обратно запросят, — испуганно посмотрела она на мужа.

-Не запросят, — уверенно ответил Инфер Адович, схватил со стола исписанный кровью лист и сжёг отчёт.

Рыжий

Я обсчитался на сотую долю секунды и, трам-пам–пам, радостный писк раздался у незнакомой мне кошки. Три месяца подготовки ушли под рыженький хвост. Стоит ли вспоминать, как я изучал устройство «Сансары». Прятался в «лопастях» колеса, несущего души от смерти к перерожденью.

Не спорю. Мне подфартило на старте. Оглушитель, так я назвал пресс, выжимающий души, лишь краем платформы задел моё эфемерное тело. Я наблюдал, как лишают вчерашних людей памяти и желаний. Заглядывал в котлован, названный Вовой Вернадским пафосно ноосферой. Последний точно минул очищение, как и дедушка Фрейд. Итак, когда-то я был человеком. Каким не столь важно. Воспоминания часть архетипа, коллективный маразм, но... Коварная память сохранила глаза.

Мы виделись трижды. Один раз на выписке из родильного дома, второй — между делом. Я заскочил к сынку, стоял в коридоре. Малец познавал этот мир, не чурался кроссовок. Я сказал «Фу!». Он засмеялся. В третий, последний, мы говорили: мечты о рыбалке, походах, сосульках и лужах. Тогда я бессовестно лгал себе и ему. Кивал невпопад и думал о новой резине. Сейчас он мой якорь. То, что тянет назад.

На выходе из-под пресса всех окраймленных, так я назвал подобных себе, отлавливал надзор «колеса». Я предпочту сохранить анонимность последних. Чувствую, встретимся вновь в закоулках перерождений. Они прельщали нирваной. Я не купился.

Нескорою, в ангелы не предлагали. Наблюдение, шёпот, битьё по рукам — это все не моё. Пришлось убегать, это, к слову, непросто. Справа, мать её, ноосфера, слева новая жизнь, к которой я не был готов.

Прячась между очищенных душ, я думал лишь об одном: кем мне вернуться к любимому внуку? От варианта «вечной любви» пришлось отказаться. Дама могла оказаться вне его вкусов.

Я мог бы набиться в друзья, но боялся стать главным врагом. Стать его внуком и радовать старика неплохая идея, но времени нет, надзиратели взяли мой след. Даже природная гибкость и огненный шлейф не спасали меня от стражей «Сансары».

- Кот? – прилипла ко мне одна из новеньких душ.

- Кот, — отмахнулся я и повторил. – Да, я кот!

Моя семья любила мурчавых. Я сам приучил их к пушистым. У них девять жизней и бесконечный запас теплоты. Стану рыжим котом. Что может быть лучше? Рожусь у собственной кошки, буду весь мимишный. Сдадутся. Оставят.

Время настало. Я все рассчитал и подкатился к самому краю, зажмурился, плюхнулся вниз.

Слепошарая маленкость не позволила сразу вникнуть в просчёт. Я слышал звон голосов. Они были мне незнакомы. Списывал все на разлуку, устройство кошачьих ушей. Вместе со зрением пришло осознание. Все старания были напрасны.

Утром я лопал за четверых. Решил много есть и быстро расти. Что помешает мне юркнуть в открытые двери, покинуть их дом, бежать на поиски внука?

От меня избавились первым. Я брыкался, шипел и кусал. Не помогло. Тогда зашел с козырей: гадил везде, куда дотянулся пушистым хвостом. Сменил пять хозяев, трех врачевателей тела и душ. Зоопсихолог смотрел мне в глаза и, найдя в них мольбу отпустить, утопил свои страхи горьком напитке.

Шестой из хозяев был адекватным. Выпнул на улицу, хлопнув дверьми.

Теперь лишь вперёд. Слава «Сансаре», я попал в тот же город. Деревья, собаки, мальчишки, норовившие пнуть в рыжий бок, не имели значения, только я, цель и путь.

Домофон. Нет ничего страшнее кнопочных монстров. К ним не дотянешься лапкой и не посмотришь в глаза. Я выжидал, глядел на чужие кроссовки, надеялся встретить свои.

Удача пришла откуда не ждали. Прошаркала бабка из первой квартиры. Я знал её милфой, но сейчас о другом. Она ползла в магазин.

Я поздоровался, как же иначе, рванул, что есть сил. Знакомая лестница, третий этаж. Я знал. Они переедут ко мне. Стучал из последних сил лапками в двери: «Семья, открывай!»

Так делала кошка. Красавица Мурча, почуяв весну, бросалась с окна на молоденький дуб. Чего не сделаешь ради любви? Уходила под страстью, возвращалась под счастьем. Стучала в тяжёлые двери и королевой входила в квартиру. Так должен был вернуться и я.

Мне не открыли: ни сегодня, ни завтра. Я преданней пса сторожил свои двери и чувствовал внутренний голос, зовущий к «Сансаре». «Переехали? Хуже?» — мрачные мысли давили, лишали надежды.

— Привет, — склонилась пацанка с четвёртой квартиры.

— Здравствуй, красотка, — выдавил я почтенное мяу.

Маньку я помнил с тугими бантами. Теперь она в брюках, с мышиными дырками и синим хвостом. Я стал ворчлив.

— Тебя позабыли? – спросила она и, не дожидаясь ответа, схватила в охапку, дёрнула вниз.

— Нет! — орал я, готовясь к зловещему кусь.

Воровка честных котов нырнула в машину и была такова.

Приют. Что может быть хуже? Толпа одичалых животных и перспектива быть отданным снова. Стражи «Сансары» смеялись мне в морду. Опять будут цепкие руки, чужие квартиры, шлепки по бокам за желание уйти, надежда на то, что меня пошлют вон.

Я больше не ел. Тоска ползла по пустому желудку, тянула переродиться, попробовать снова. Был и психолог, и айболит. Меня не спасти. Я так решил.

— Где? Здесь?

Я слышал знакомые нотки.

— Да, — кричала Манюня. – Вы на моря. Она ждёт. Стучала, звала.

Я затаился, спрятался за пушистых сидельцев.

— Нет, Мурчалина давно умерла. Да, пап? – не верил мальчишка.

— Сами смотрите, вот же она.

Я полз к дверям клетки, стараясь не сдохнуть от счастья. Берег последние силы ради прыжка.

— Это она! - воскликнул мальчишка.

— Вроде похожа, - сомневался мой сын.

Я прыгнул, сбивая охочих до ласк конкурентов. Вцепился в цветастую куртку, приник к долгожданному телу: «Ты найден, мой Мур».

Карагемский прорыв

Солнечный луч выхватил из сумрака комнаты осунувшегося мужчину и замер. Пантелеев опустил голову, прячась от назойливого света, и уставился в столешницу парты, на которой сам лет двадцать пять назад накарябал неприличные слова. Их замазали, но контуры «дурака» проступали через многолетний слой чужой учебы. Напротив, на возвышении кафедры, за потёртым столом сидели коллеги.

- Я долго откладывал собрание комиссии по расследованию несчастных случаев. Надеялся, ты сам осознаёшь, сделаешь выводы, но нет. Туристы стоят на ушах. «Пантелеев опять набирает команду и в пятый раз идёт покорять Карагымский прорыв!». Я буду ходатайствовать о лишении тебя должности инструктора, — поднялся со своего места, назначенный председателем, Иволгин. Он давно уже не был в походах. Погряз в административной рутине, обрюзг и забыл о свежести майской холодной воды.

- Ты не можешь так поступить. Вы лишаете меня жизни, — жалостливо посмотрел на суровые лица членов комиссии Пантелеев.

- Жизни? Мне до сих пор непонятно, почему каждый раз выживаешь лишь ты, — скривился Иволгин. – Таких ребят угрохал.

Пантелеев закрыл лицо руками, чтобы скрыть усмешку, и подумал: «Завидуете, сволочи. Вчера восхищались, а сегодня отчитываете как нашкодившего мальчишку».

Он собрался с мыслями и продолжил.

- Я уже объяснял. Да вы и так все знаете. В протоколе есть, — поднял он с парты лист бумаги. - Река Аргут, пройдя через Карагем, делится на два притока. Один вольётся в Катунь, а другой упадёт в «котел» под черным камнем. Там любому крышка. Сожрёт.

- Это мы и без тебя знаем, — бегло посмотрел Иволгин на часы, а затем на Пантелеева. – Все мы были на грани, но не все выжили, поэтому Карагым для нашего клуба закрыт. Вопрос не обсуждается. Мне пора.

Вслед за председателем встали и покинули кабинет члены комиссии. Только Марья Павловна, лет сорок проработавшая в клубе, неизменно суховатая, поджарая, с исчерченным мягкими морщинами лицом, всегда носила спортивный костюм и треккинговые ботинки, меняющиеся вместе с технологиями, подошла к Пантелееву и по-отечески погладила по голове.

- Не Аргут ломает людей, Костя, горе и недоверие. Не хотят с тобой больше сплавляться. Обожди сезон другой и возвращайся. Детей на обучение возьми. Я ребят подберу. Готовь себе смену.

- Не могу я, — зыркнул Пантелеев и, вцепившись руку Марья Павловны, сполз со стула. Встал на колени и зашептал – Мне надо к Карагемскому прорыву. Через десять дней я должен быть там, иначе конец.

- Даже не думай, — оттолкнула его Марья Павловна. – Никого из наших. Никого. Если не уймёшься, я распоряжусь, чтоб тебя на порог не пускали. Снаряжение не получишь. Без бубля в Аргут не сунешься.

- Да пошла ты, – встал Пантелеев с колен и навис над Марья Павловна. – Я не хочу быть как ты. Наложила в штаны от страха и сидишь в кабинете. Когда ты последний раз была на реке? Не надо мне рассказывать про детские соревнования. Никто из вас не способен пройти Карагым. Только кичитесь моими, слышишь, моим, наградами. Никто не может повторить мой успех.

- Я пойду, – услышали они голос и обернулись.

В дверях стоял Микитин Захар: крепкий, высокий парень двадцати лет.

- Даже не думай, я тебя не пущу, — строго посмотрела на него Марья Павловна. – Отец твой погиб, и ты за ним? Карагемский прорыв слишком сложный. Он вне категории.

- Я знаю и разрешение мне ваше не надо. Всё снаряжение есть, машина — вездеход. Хоть утром в поход.

Пантелеев улыбнулся и двинулся к Микитину.

- Не ожидал. Весь в отца. Любишь адреналинчик.

- У Никиты даже могилы нет. Ты и сына угробить хочешь, — встала между ними Марья Павловна, но на неё никто не обратил внимание.

Микитин и Пантелеев пристально смотрели друг на друга, словно изучали противника перед схваткой. На секунду Марье Павловне показалось, что драки не избежать.

- Я еду с вами, — выпалила она и добавила, - кто-то же должен фиксировать прохождение.

- Лады, — усмехнулся Пантелеев и расправил плечи. – Когда выдвигаемся?

- Мне надо три дня на сборы, — выдохнула Марья Павловна.

***

- Таня, я ничего не смогла сделать. Он сам предложил, — рыдала в трубку Марья Павловна.

- Знаю, Маша. Все глаза выплакала. Ничто Захара не остановит. Пять лет к походу готовился. Я и резала снаряжение, и жгла. В другой город его увезла. Он втихую от меня всё готовил.

- Ещё есть время. Я буду рядом. Попробую уговорить отказаться.

- Дай бог, буду молиться за тебя и за сына.

Мария Павловна положила трубку и посмотрела в окно. Грязный апрель прыгал по лужам и серым стлевшим сугробам. С последнего этажа высотного дома виднелась еще скованная льдом река. Она дарила спокойствие, усмиряла гневливый характер и напоминала в минуты бессилия, что всё течёт, а значит, проходит: и детство, и молодость, и смелость.

С двенадцати лет Мария занималась водным туризмом. Пошла с подругою в клуб за компанию и прикипела. То ли Лилька, то ли Нинка, сейчас уже и не вспомнишь, бросила, через месяц-другой, а Маша связала с туризмом всю свою жизнь. Своих детей Бог не дал, как и мужа. Не срослось. Зато скольких воспитала. Того же Пантелеева, которому уже сорок. Он из первого набора, самого памятного. Сама зелёная, восемнадцать годочков, и подростки десяти-двенадцати лет. Такие же, какой недавно была она. Много через неё детишек прошло, но первые врезались в сердце.

Пять лет уже Марья Павловна не водит в походы детей. Лишь смотрит на скованную льдинами реку. Ходит весной на речушку с «мальками», учит ходить на байдарках, но большая вода ей

не по силам.

«Зачем же ты вызвалась? — корила она себя. – Все планы нарушишь. Соревнования на носу, ребята беспризорными останутся».

Сердце сжалось, забилось испуганной птицей и вырвалось криком. Память вновь унесла ее на Аргут. В тот злополучный день, когда Никита, Ник, Никитос… Его не нашли. Не смог справиться с белой водой. Пантелеева вместе с обломками бубля вынесло к плоскому камню. Никита навечно остался в водах Аргута.

После случившегося Марья Павловна не была на Алтае. Что-то сломалось в ней вместе с крепкою рамой подвижного бубля. Вина повисла на шее, сложила гордые плечи: не усмотрела, не научила, не помогла. И неважно, что Никите уже тридцать пять. Он так и остался учеником.

Вернувшись, она пряталась от Татьяны (жены Никиты) и колкого взгляда Захара, пришедшего в клуб вслед за отцом. Маша хотела уволиться. Не могла выносить запах сиротства. Слава богу, Татьяна вернулась с сыном в родной городишко.

«Мне дан второй шанс», — повторяла Марья Павловна, влезая по шаткой стремянке на антресоли. Она достала пыльный пакет, спрятанный за сломанной пластиковой ёлкой и спустившись, принялась проверять снаряжение.

***

Пантелеев спал плохо. Вздрагивал, крутился и шарил под кроватью в поисках полной бутылки перцовки. Пил из горла, крякал и снова крутился. Курил. Сон всё не шел.

Стоило закрыть глаза, и Пантелеев чувствовал остриё большущего рога. Видел, как болтается то, что осталось от тела Никиты, Романа, Петрухи и Васьки, как стекают кровавые струи по шерсти быка. Капают в воду, расплываются кляксами. Слышал дыхание монстра. Синий бык звал его. Требовал новую жертву. Вспенивал добела реку.

С середины апреля Пантелеев боялся воды. Пил газировку и сок, но чаще брал пиво. Не мылся. Ходил по бордюрам, опасаясь холодной темной воды, бежавшей с сугробов. Видел противную морду быка даже в кружке с водой. Отказался от чая и врал, что боится сглазить поход.

Пятый год он боролся с собой и сдавался. Полз к Карагыму, трясся от страха и выходи́л сухим из воды. Год доживал и снова сжимался от дикого страха. Вода пахла зверем, манила к себе, звала погрузиться поглубже.

Конец ознакомительного фрагмента

Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна - то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.

Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.

В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») — идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

Жена отказалась терпеть.

- Что происходит? – спросила она в первый год.

- Я не сказал тебе сразу. Тогда на реке должен был выжить Никита. Меня затянуло под камень. Я выменял его жизнь на свою, — сбросил с души груз Пантелеев и хлопнул стакан. Стало хуже.

- Ерунда, — отмахнулась жена. – Это не повод ходить с грязной шеей. Ты пахнешь.

- Не могу. Он заберёт меня, если не принесу ему жертву.

- Кому? – спросила она, оторвавшись от варки борща.

- Быку.

- Ты бредишь или опять перепил? – взорвалась жена.

Были анализы и даже уколы, отчего Пантелеев притих. Тайно набрал влажных салфеток и, спрятавшись в ванне от грозного взгляда, тёр своё тело под звуки открытой воды.

Потом был поход и новая жертва. Карагымский прорыв забрал себе Ромку.

Пантелеев давал интервью, став снова героем.

Он больше не спал. Видел, как тянется к свету из пены Роман, слышал капель в подземной реке.

Он мог бы стать храбрым. Набрать себе ванну и лечь, закрывши глаза. Всплыть в Тойбодыме. Вернуться к быку, выкупить сердце, но Пантелеев был трусом. И снова искал себе жертву, пятую жертву.

«Все получилось. Никита встретится с сыном», - вздохнул Пантелеев и погрузился в пьяный угар.

***

Захар вновь просматривал записи прохождения Пантелеевым Карагымского прорыва. Загружал в программу новые данные и с нетерпением ждал результата. Не зря он закончил физико-математический факультет. Сотни сценариев, тысячи вариантов, собранных за несколько лет. Захар знал на что он идёт и как поведёт себя бубль. Вот только в реальности все случится впервые. Один шанс, второго не будет. Пантелеев не даст. Один шанс — один победитель.

Захар посмотрел на фото отца, стоящее на столе и подмигнул ему, словно ожидая ответ: «Все будет хорошо, да? Да».

Сложенное в углу снаряжение с грохотом рассыпа́лось по ковру и закатилось под стол. Захар выругался и принялся складывать шаткую пирамиду. Он помнил дату покупки каждого карабина, каждой верёвки, особенно бубля, собственного бубля. Бесконечные подработки, бессонные ночи ради одного дня, одного часа, мгновения.

Захар брызнул под язык мелатонин, как уже делал не раз и покрутившись уснул.

Вскочив раньше будильника, он принялся собираться и уже в машине задумался, за кем ехать в первую очередь. Захар боялся остаться один на один с Пантелеевым. Мог не сдержаться, накинуться на него с кулаками.

Марья Павловна, маленькая как девчонка, волокла огромный рюкзак, с прыгающим на боку котелком.

- О нём то я позабыл, — улыбнулся Захар поздоровавшись.

- Опыт, — улыбнулась она и, сев на заднее сиденье, погладила Захара по спине.

Пантелеев, серый от бессонных ночей и вымотанный трусостью, выкатился налегке и, зыркнув на Захара, буркнул приветствие.

- Не передумала? — ухмыльнулся он, глядя на Марью Павловну.

- А что мне? Кашеварь, да снимай.

Половину пути они ехали молча. Пантелеев разомлел от горячего воздуха, щедро выдуваемого из печки и наконец-то расслабился. Все получилось, а значит следующий год его.

Захар косился на счастливого Пантелеева и время от времени смотрел в зеркало заднего вида на Марью Павловну. Она застыла напряжённой пружиной.

«Они же не доверяют друг другу, — думала она, повиснув между сидений и глядя в лобовое стекло. – Так нельзя. Лишь команда поможет в опасности. Иначе выживет только один. Один!» От осознания будущего её передёрнуло. Стыд вспыхнул румянцем. Марья Павловна желала Пантелееву смерти. Она уже выбрала победителя и принялась хаотично строить стратегию. Захар должен выжить.

Двенадцать часов пути тянулись бессовестно долго. Серые пейзажи сменяли один за другим, встречая туристов голыми остовами дремавших деревьев. Одинокие камни складывались в холмы, переходящие в горы.

- Маральник! – воскликнула Марья Павловна, увидев фиолетовый пятилистник. – А там подснежники! Останови.

- Цветов этих, как грязи, — буркнул Пантелеев. – Доедем до стоянки, налюбуешься.

Захар погнал дальше. Он рад бы остановиться, но Пантелеев был прав. Разбить лагерь, дотянуть до утра. Сердце забилось быстрее. По рукам пошла дрожь.

- На стоянке, так на стоянке, — заметила Марья Павловна волнение Захара и погладила его по спине.

***

Пока установили палатки и организовали костёр, горная тьма упала на лагерь. Туристы расселись вокруг огня и молчали слушали, как бурлит в котелке консервированная каша с тушёнкой. Тишину разорвал стук копыт. Из темноты показалась лошадиная морда. Конь всхрапнул, заржал и целиком выкатился на свет. На взмокшей спине сидел сухонький старикан.

- Жакши! – поздоровался он и ловко спрыгнул на землю. – Отару я потерял. Не встречали?

- Нет, — развёл руками Захар. – Не видел.

- Ты мало что видишь, — погладил тонкую бороду старик. – Смотреть научился, а видеть нет. Черно все вокруг.

- Черно, — качнул головой Пантелеев. – Ночь на дворе. Если бы мы отару нашли, давились бы кашей с тушёнкой?

- Чужое любишь? – засмеялся старик.

- Каши, чаю? – засуетилась Марья Павловна, приглашая к костру.

Дед неспешно привязал лошадь к ближайшему дереву и сел к костру, приняв у Марьи Павловны алюминиевую чашку и кружку. Он молча ел, поглядывая через нависшие веки на сидевших около костра и слушал. Пантелеев распределял обязанности на завтрашний день.

- Туристы значит, — выскреб старик тарелку хлебом.

- Туристы, — ответил Захар.

Дедок ему не понравился. Появился из ниоткуда, овец якобы ищет, а сам не торопится: ест, уши развесил, трясет бородой, словно козел.

- Хороший чай, чёрный, — заулыбался старик и достал из куртки кожаный мешочек, извлёк из него кусок блестящего лаком дерева и поднёс ко рту.

Свет наполнился стоном.

- Что это? - не сдержал любопытства Захар.

Музыка проникала в самую душу, дергала струны, сливалась из сердца слезами, взмывала над пламенем гордым орлом и вновь разбивалась о землю.

- Это комус, – прекратил мучить душу старик. - Нравиться?

- Нравиться, - ответила за всех Марья Павловна. – А вы сказания местные знаете? Люблю деткам между делом рассказать.

- Знаю.

Старик убрал комус и протяжно запел:

Журчаньем ручья скатилась с горы Весна.

Наполнила спящие реки.

Рябью покрыла поля.

Всё тлен.

Вырастут горы из праха и вновь возвращаются к низшему царству.

Тянутся к матери жизни Умай.

Смотрит на белую воду Алтая турист, знает конечную точку маршрута.

Бурный Аргут разбивает себя о каменья, падает в воды Катуни.

Или уносит под мёртвую глыбу тебя.

Синий бык ожидает у берега тихой реки Тойбодым.

Держит в губах твоё сердце.

Оступился, свернул и прощай белый свет, синий сомкнул свои губы.

Пантелеев поёжился и махнул рукой, привлекая внимание:

- Кончай старик тоску наводить.

- Пускай поёт. Красиво, — одёрнула его Марья Павловна.

- Не хочешь песню. Сказом отблагодарю.

Три великие рыбы держат земную твердь. Поклониться средняя из великих. Накроет землю потоп. Спасёт нерадивых мать жизни Умай. Если оступишься, скатишься в мглу, упадёшь на большие рога. Темные воды подземной реки держат быка. Страж он подземного мира, сборщиком скорбей пристроен. Сможешь ли ты его обмануть?

- Прекрати, — вскочил Пантелеев. – Голос у тебя противный. Ерунда какая-то: рыбы, потоп…

- Синий бык, — рассмеялся Захар.

- Встретишь быка, в белёсых глазах его страх. Выбор…

- Спать, — плеснул из котелка в костёр Пантелеев, оборвав старика. - Завтра тяжёлый день.

****

- И то верно, — ответил старик, поклонился, встал, отвязал лошадь, вскочил на неё и растворился за кругом костра.

- Зачем ты так? – недовольно посмотрела на Пантелеева Марья Павловна.

- Зачем, зачем? – передразнил её Пантелеев. – Сейчас поёт, а ночью бубль на лошадь и домой. Ищи потом старика.

- Вполне, — согласился Захар. – Спать надо.

Они залезли в одну большую палатку, улеглись по спальникам и быстро уснули.

Захару всю ночь снилась морда быка. Он смотрел на Захара белесыми глазами без зрачков и протяжно играл на комусе.

Марья Павловна вздрагивала во сне и что-то шептала. Она пытала вопросами вчерашнего старика, спрашивала конечную точку маршрута. Старик как болванчик качал головой и тихо смеялся в длинную бороду.

Пантелеев спал крепко. Наслаждался покоем, после долгих бессонных ночей. «Все сложилось лучше некуда, — думал он засыпая. – Машка свидетелем будет. Ей точно поверят. Парнишка сам напросился. Бубль его, сама всё проверит. Завтра я стану свободным».

Утро не задалось. Вопреки прогнозу налетел сильный ветер. Солнце скрылось за тучей. Моросил мелкий холодный дождь.

Марья Павловна билась с костром. Дерево тлело, но не давало огня. Она стояла над кострищем и приговаривала: «Давай миленький, ну давай». Пыхнуло, затем еще один раз и затрещали мокрые угли.

- Может, вы не пойдёте? – разливала Марья Павловна чай. – Я подтвержу, что прошли Карагем. Все будут живы. От тебя, Костя, отстанут. Захару разряд повысим. Пройдём ниже в своё удовольствие.

- Нет! — в один голос закричали Пантелеев и Захар.

- Сегодня надо идти. Нельзя откладывать, — поменялся в лице Пантелеев. Прикрывая горячность продолжил. — Работа у всех. Что там майских? Три дня. Возвращаться бы надо. У тебя дети. У Захара, небось, тоже дела.

- Есть такое, — подтвердил Захар. – Да и нечестно будет. Я сам должен пройти. Отец не смог, но я.

Захар уставился на Пантелеева и замолчал.

- Отец бы точно этого не хотела и мать, — вклинилась Марья Павловна, перехватывая инициативу.

- Победы бы его отец не хотел? – прищурился Пантелеев и обнажил жёлтые от никотина зубы.

- Идём сегодня. Это не обсуждается, — поднялся со своего места Захар и принялся разворачивать бубль.

- К обеду погода наладится. Эрлик всегда меня дождиком встречает. Сначала хмуриться, потом потирает сытое брюхо, — посмотрел на небо Пантелеев и принялся собирать алюминиевую раму бубля.

- Эрлик? – приподняла брови Мария Павловна.

- Местный божок, забей, — пренебрежительно махнул рукой Пантелеев. – Подольем ему водочки в водичку и все будет чики-пуки.

К обеду действительно распогодилось. Выглянуло солнце, осветило берег реки, заиграло на пенных барашках взбешённых волн и спряталось в кроне высоченной сосны. Каменистый берег принял приветливые очертания. Даже черные, вылизанные рекой камни казались наспех слепленными из пластилина.

Захар залюбовался рекой, перевёл взгляд на бубль и вздохнул. Два огромных колеса-камеры и лёгкая рама. Марья Павловна проверяла крепления рамы и давление в огромных бубликах. Подёргала страховочные верёвки, крепость карабинов, тщательно осмотрела вёсла.

- Я сяду справа, — выпалил Захар, помнивший, что все погибшие сидели слева.

- Пожалуйста, — безразлично пожал плечами уверенный в себе Пантелеев.

Захар усомнился в собственных силах. Он верил, что место определяло победу. Сейчас же вдруг осознал, был ещё один фактор, давший Пантелееву силу.

- Откажись, — подошла к нему Марья Павловна.

- Нет, — твёрдо ответил Захар, застёгивая спасательный жилет и поправляя шлем.

- Тогда возьми запасное весло. Пригодится.

Захар кивнул и засунул его под жилет.

Сев на своё колесо, Захар кивнул Пантелееву и Марье Павловне. Оттолкнулся веслом и почувствовал, как воды Аргута понесли его в середину реки. Несколько минут решат исход нескольких лет.

Пантелеев бодро командовал. Впереди показался «котел», деливший Аргут пополам. Опасный порог был в нескольких метрах. Берега сузились в каменное горло. Река взбесилась. Захар следил за движениями Пантелеева. Тот резко оттолкнулся от камня и развернул бубль, оказавшись справа.

Весло Захара ударилось о каменную стену, треснуло. Колесо потянуло под камень. Пантелеев смеялся так громко, что на секунду затмил грохот воды.

Захар достал второе весло и отточенным движением вернул бубль в исходное положение. Если бы Пантелеев не согласился, поменяться местами. Захар провернул бы этот трюк перед самым порогом.

Через белую пену не разглядеть Пантелеева, но Захар чувствовал, тот растерялся.

Пантелеев зацепился за камень и стукнул по раме, надеясь оторваться, отправить Захара прямо в центр «котла».

Колесо Захара подпрыгнуло, надломленная рама сложилась пополам и с треском пошла назад.

«Не угадал»!» — крикнул Захар и вцепился в стропы колеса Пантелеева, утягивая его за собой. Пенная вода накрыла обоих, закрутила в водовороте. Захар видел пузырьки воздуха, инстинктивно хватал их ртом и чувствовал тяжесть воды.

Река расступилась. Захар почувствовал твердь. Набрал полную грудь затхлого воздуха и поперхнулся. «Выжил, — крутилось у него в голове. – Вынесло. Не прошёл, но выжил». Тишину разорвал пронзительный крик. Захар вскочил.

Под ногами дрожала река. Она не текла, дребезжала. Посреди воды на скале сидел вчерашний дедок.

- Я привёл новую жертву, — услышал Захар Пантелеева.

- Ты не признал меня, — корил его старикан.

- Признал, признал, — целовал Пантелеев сапог. – Не хотел выдать тебя и себя, великий Эрлик. Боялся спугнуть твою жертву. Отец его верно служит тебе.

- Хочешь опять откупиться? – пнул его Эрлик и поднял правую руку вверх. – Ты не должен был возвращаться. Синий бык держит в губах твоё сердце.

Синяя вода вздыбилась, и из неё показались рога. Захар собирался отпрянуть, но завороженно застыл. Показалась голова быка, размером с колесо обозрения. Огромный белые глаза смотрели вверх. В толстых губах его билось посиневшее сердце.

- Я принес жертву. У нас уговор, — скулил Пантелеев.

- Уговор, - согласился старик. – Ты кидаешь мне слабых, сам покоряешь Катунь. Ты не прошёл. Он сильный — воин.

Старик поднял руку и ткнул скрюченным пальцем в Захара.

- У война есть выбор, - обратился к Захару старик. - Отдай убийцу отца Тойбодыму, и я подниму тебя в среднее царство. Будешь жить дальше. Один год - одна жертва. Хорошая плата за жизнь.

- Ты обменял их на жизнь? – сдвинул брови Захар, посмотрев в глаза Пантелееву.

- Я хотел жить, - скулил Пантелеев. – Ты тоже захочешь.

- Я хотел бы увидеть небо, — ответил Захар. – Но, попрошу об одном, дай мне увидеть отца.

- Этого нет в договоре, — отмахнулся Эрлик.

- Этого нет в договоре ублюдка, — улыбнулся Захар.

- Согласен, — кивнул в ответ Эрлик. – Что же мне делать с этим? – пнул он сапогом Пантелеева.

- Это ваш договор, — поклонился Захар.

- Да будет так.

Синий бык замычал, сердце Пантелеева задрожало и нижнее царство наполнили звуки комуса.

- Расступись Тойбодым! – крикнул Эрлик. – Верни верхним мирам первую жертву.

Река задрожала и выкинула на камень отца.

- Спасибо, сынок, — прошептал тот.

Тело опало, эластичный костюм обтянул ставшие голыми кости.

- Сомкни свои губы, — повернулся Эрлик к быку.

Пантелеев взвыл, раздался хлопок. Захар закрыл от страха глаза и почувствовал ветер. Тёплое солнце настырно дёргало веки. Он приподнялся и осмотрелся. Вновь незнакомая местность, но река ожила. Руку дернуло, потом ещё раз. Захар посмотрел вниз и увидел в воде гидрокостюм. Потянул за веревку. На камень плюхнулась ткань. Выплеснуло белые кости.

- Господи! – закричал Захар.

Эхо разнеслось над рекой и потонуло в бурлящей воде.

***

Мария Павловна видела, как закрутило бубль, как пронесло его под большой камень и, глядя через экран профессиональной камеры, принялась молиться. Колёса бубля кидало из стороны в сторону. Взлетел кусок рамы, одна камера прижалась к другой.

Резкая боль пронзила руку. Ладонь раскрылась, и фотоаппарат упал на каменистый берег. Красный муравей сантиметра три в длину нагло шевелил усиками, готовясь к новой атаке.

Мария Павловна смахнула обезумевшее насекомое и подняла камеру. Экран был разбит. Она перевела взгляд на реку. Бубль исчез, растаял в белой воде.

Марья Павловна побежала к центру Карагемского прорыва. На воде билась о камень пустая камера бубля: ни Пантелеева, ни Захара. Она замерла, всматриваясь в воду. Второй камеры не было видно. Мария Павловна побежала дальше, к тому месту где всегда находили Пантелеева, но камень был пуст.

«Сон и точка маршрута. Конечная точка, — бормотала она – Карта!» Прибежав в лагерь, Марья Павловна принялась искать карту, которая валялась рядом с котелком. Последний перевернуло ветром и огромное пятно расползлось по плотной бумаге.

«Надо вызвать помощь», — вслух произнесла Марья Павловна и потянулась к радиотелефону, но тот не подавал признаков жизни. Всё к одному: бубль, камера, карта, телефон.

Мария Павловна схватила карту и принялась оттирать липкий слой гречки. Лишь одно зёрнышко накрепко прикипело к бумаге.

«Точка! — закричала Мария Павловна на карте – Скажи, старик, это конечная точка маршрута?» В небе заклекотал ястреб. Марья Павловна вспомнила легенду о Горном старце.

«Старец, охраняющий горы существует в физическом теле. Нет вчера, нет завтра. Есть вечность, — крутилось в голове Марьи Павловны. — Старец может являться пастуху и охотнику, табунщику и спасателю».

Добежав до места на карте, она принялась крутить головой в поисках выживших и молилась, чтобы в этот раз им был Захар. Взмыли вверх птицы, и Марья Павловна побежала к обрыву. На выступающем над водой камне сидел промокший Захар. Рядом с ним лежал потёртый гидрокостюм.

- Захар! – закричала она. – Ты жив.

- Он менял наши жизни. Бык сомкнул свои губы, — повторял он, трясясь от холода. – Я нашёл папу, видишь, нашёл.

Пикнул радиотелефон, весящий на поясе. Появилась связь. Марья Павловна вызвала спасателей. Пока сотрудники МЧС поковали кости и опрашивали поникшего Захара, она сняла с шеи крестик и повесила на самую низкую ветку молодой сосенки. Это была конечная точка маршрута.

По возвращении провели экспертизу. Кости действительно принадлежали Никите.

После официальных похорон, Марья Павловна больше не встречала Захара. Татьяна была довольна. Муж похоронен, и сын успокоился.

Несколько раз Марья Павловна ездила на Аргут, но Горный старец больше не появился. Сосна подросла, подняла к небу блестящий на солнце крестик, рассказывая всем о конечной точке чужого маршрута.

Кувадка

Ирина отложила последнюю проверенную тетрадку и потянулась. Одиннадцать. Можно принять ванну и полистать перед сном новости. Притвориться нормальной, а утром вновь стать училкой в третьем «А».

Запищал телефон. Ирина вздрогнула. Сферум, круглосуточно бдевший за педагогами, противно замигал новым сообщением: «Уважаемые классные руководители начальных классов, рекомендуем вам провести завтра урок технологии, направленный на знакомство с народными традициями».

«Вовремя», — подумала Ирина. Ванна отменялась, а мемы придётся заменить на сайты рукодельниц. Среди глиняных свистулек, вышитых фартуков и макрамешных сов безглазые куколки из куска ткани, перемотанного нитками, выглядели до простого невзрачно.

- Вот оно! – вскрикнула от радости Ирина.

- Ты чего? – отвлёкся от компьютера муж.

- Завтра делаем кувадку.

Муж пожал плечами и вновь застучал по клавишам.

Ниток у Ирины хватало, а вот ткани на двадцать пять учеников не было. В родительский чат не напишешь. Мало того что поздно, так ещё за просьбу приготовить платочки двадцать на двадцать, с содержимым кишечника съедят. Пришлось ползать по ящикам и шкафам, пока взгляд не наткнулся на пакет с тряпьем. Как он появился, Ира не помнила. Вроде прабабка передала на платья для кукол. Старая совсем потеряла рассудок. Забыла, что правнуки выросли.

«Куклам так куклам», — улыбнулась Ирина и принялась выбирать подходящие куски. Осталось время даже на каналы с картинками, но сил уже не было. «Дождалась!» — услышала Ирина и вскочила. Уснула над стопкой заготовок, так и проспала всю ночь.

Открытый урок прошёл на удивление весело, даже несмотря на противную Варвару Марковну, завуча, следившего за молодым специалистом. Она тоже сделала себе куклу и любовалась ею, как девочка.

Утром следующего дня Ирина не узнала учеников. Смирные и сосредоточенные, они прилежно писали в тетрадях и тянули руки, оглядываясь по сторонам. Даже Зябликов пытался решить непосильную задачу, а под конец заревел и просил ничего не говорить кувадке.

После уроков Варвара Марковна окликнула Ирину, вернула ей тряпичную куклу и буркнула: «Извините. Сразу бы сказали, что из этих».

Ирина замерла и уставилась на кусок тряпки. Сон вынырнул из подсознания, показав прабабку, учившую старой магии. Ирина вспомнила, как читала заговор послушания и рисовала на ткани скрытые знаки. В удивлённых глазах завуча отразилась огромная кукла с пустыми глазницами-пуговицами, отчего Ира закричала и проснулась.

«Сон, всё сон», — засмеялась она, чувствуя, как бьёт дрожь, собрала в пакет платки-заготовки и убрала в кладовку. «Свистулька из пластилина, — решила она. – Или…».

Юдзи

- Мам, смотри какой милый котёнок, — ткнул пальцем Юдзиро в некогда пушистого грязного малыша.

- Нет, Юдзиро, он может быть некомато – оборотнем с двумя хвостами. – поменялась женщина в лице. - Мы уснём, а ёкай сожрёт твою печень.

Юдзиро поёжился и прибавил шаг. С тех пор он боялся кошек. Видел в каждой из них некомато, шарахался при виде трущихся о ноги котов, а вскоре и вовсе покинул Японию. Отцу предложили работу в России.

За новыми впечатлениями позабылись былые страхи. Юдзиро, или как его называли мальчишки Юд, осмелел до того, что гладил хвостатых и даже брал на руки мурлычущих созданий. Здесь ничего не знали об ёкаях, населявших Японские улицы и дома.

Пяти лет достаточно, чтобы принять новую жизнь, но мало, чтобы забыть старую. Юдзиро качался на качелях. На площадке никого, только ветер шуршал опавшей листвой, да мелкий дождь нудно стучал по маленьким лужам.

- Мяу-мяу – услышал Юдзиро.

- Какой ты милый, - взял он на руки невесть откуда взявшегося котёнка.

Невесомое создание заурчало и прижалось к куртке.

- こんにちは (Здравствуй), — окликнула его как-то старуха.

-こんにちはおばあちゃん (Здравствуй, бабушка) – ответил тот не задумываясь.

Юдзиро удивился. Он давно не говорил на родном языке. Дома приучили говорить по-русски. Иначе не будет игр с друзьями и школы.

- 私はあなたが猫のように見えます (Гляжу, тебе нравятся котики), — продолжила старуха.

- 私はそれらが好きですが、私の母はそれを許可していません、彼女は猫又を恐れています (Нравятся, но мама не разрешает, боится некомато), — грустно улыбнулся Юдзиро и посадил котёнка на землю.

Хоть страхи и остались за морем, там, где трясёт острова большой сом намадзу, но мама была непреклонна. Кошки были табу.

-じゃあバケネコをあげる。 それは悪霊からあなたを守りましょう。(Тогда я подарю тебе бакэнэко. Пусть защищает от злых духов).

Старуха сунула Юдзиро фигурку глиняного кота, подхватила котенка и прытко побежала в сторону автобусной остановки.

- Что это, Юд? – подбежал Мишка.

- Старая японка подарила мне бакэнэко.

- Японка?

Замотал головой Мишка и, не найдя старуху, переключился на подарок.

- Прикольный, — покрутил в руках фигурку Мишка. – Побежали играть в «Казаки».

Юдзиро засунул фигурку в карман и забыл о подарке. Вечером, не успел Юдзи переступить порог дома, увидел, как изменилась в лице мать. Он бросился к зеркалу. Точно порвал куртку или перемазался глиной, мальчишки нашли целую гору. В отражении не было мамы, стоявшей всего в метре от Юдзиро. Обернулся. Она стояла на том же месте и, вытянув длинную шею, тянула носом.

- バケネコ! (Бакэнэко!) – закричала она и бросилась к Юдзиро. –猫はいないと言った！ Я говорила тебе никаких кошек.

-それはまだただの置物です (Это всего лишь фигурка), — замер от страха Юдзиро и, опустив глаза, увидел, как выглядывают из-под юбки матери и бьют по полу два распушенных хвоста. Мамы больше нет. Её сожрал ёкай.

Юдзиро достал из кармана подарок старухи и кинул им в оборотня. Фигура ожила, превратившись в бакэнэко, и накинулась на злого ёкая. Стены прихожей окрасились кровью. Раздался грохот. Вылетела входная дверь.

-ステップバック! (Отойди!) – закричал огромный волк оками и бросился на бакэнэко. Юдзиро вжался в стену. Бакэнэко закричал, выпустил когти и исчез. Оками упал на пол. Через мгновение среди осколков фигурки лежал окровавленный отец. Над ним плакала мать.

-私はそれを知っていた！ (Я так и знала). – услышал Юдзиро голос и обернулся.

В дверях стояла старуха, подарившая фигурку бакэнэко.

- 私は九年間あなたを狩ってきました (Девять лет я охочусь за вами) 女将と猫又の子孫であるひとつめ小僧を探している九年 (Девять лет ищу Хитоцумэ-кодзо - порождение Оками и Некомато).

Старуха выхватила из-за спины меч и обрушила его на Юдзиро. Тот прикрыл руками голову, схватил за лезвие меч и обернул его против старухи. Она взвизгнула, упала и рассыпалась как глиняный бакэнэко. Юдзиро смотрел в зеркальную поверхность лезвия и видел большой глаз и лысую голову. Старуха пришла не одна. Привела с собой Хитоцумэ-кодзо. Вновь мелькнула лысая голова и большущий циклопий глаз. Юдзиро замер. Оглянулся и вновь посмотрелся в лезвие меча. Хитоцумэ-кодзо – это он. Обессиленный Юдзиро упал на колени и заплакал.

- Помоги Юдзи, - поднимала мама упавшие двери. - Нам надо вернуть их на место. Убрать осколки.

Приподнялся и сел на пол отец, разглядывая лохмотья, в которые превратился пиджак.

- Теперь ты понимаешь, почему в этом доме не может быть кошек, — обратился он к Юдзиро. –На родине мы изгои, страшные твари, но теперь ты готов. Если хочешь – вернёмся.

- Не надо. — улыбнулся Юдзиро. – Я останусь Юдзи.

Рина

Рина смотрела, как резвятся на морском берегу дети, как растут и осыпаются песочные замки, как наносят на тело крем бледные женщины и завидовала. Совсем немного и она сама станет счастливой.

- Эй, ты, — схватила она проползавшего мимо краба. - Стащи для меня баночку крема и совочек.

- Я? — выпучил краб и так большие глаза

- Ты.

Рина пригрозила оторвать клешни или, ещё чего похуже, лишить потомства.

- Лопатка-то тебе зачем? — ухмыльнулся краб и встретив гневный взгляд неуклюже пополз в сторону отдыхающих.

Схватив первый попавшийся тюбик одной клешнёй, а другой голубой детский совочек краб смешно засеменил ножками.

- Держи его? – закричала ребятня, но краб уже прыгнул в набегающую волну.

Рина прыгнула следом. Копна волос, похожая на зелёные водоросли, распласталась на воде и в то же мгновение скрылась в глубине.

- Пять жемчужин? – спрятал краб за спину клешни.

- Зачем тебе? – оскалилась Рина.

- Не твоё дело, — огрызнулся краб и принялся закапываться в песок.

Рина стукнула по скале и лежащие на дне раковины открыли створки. Краб бросил честно сворованное и принялся выколупывать блестящие бусины.

Рина подхватила крем и, спрятавшись за скалу, открыла тюбик. Белый червь, выползший из узкого отверстия, потянулся вслед за течением. Рина попыталась спасти остатки, но безуспешно. Пришлось вновь выныривать на скалу.

Крупная чешуя обменялась с солнцем блеском и поблёкла. Тело зажгло. Рина скорчилась от боли. Второй раз за день подставлять тонкую кожу солнцу слишком рискованно.

Она выдавила крем и принялась наносить на изящные руки, лицо, хвост. Боль отступила. Совочек. Она забыла, совсем забыла про совочек. Нырнув под воду, Рина схватила игрушку и направилась к берегу.

- Ей, мальчик, это твоё? – подняла она руки вверх, пряча хвост под водой.

- Лопатка! – запрыгал малыш и шагнул в воду.

Рина схватила ребёнка, зажала ему рот, потянула за собой. Теперь надо действовать быстро. Зея жила по другую сторону залива. Главное — успеть. В округлившихся глазах ребёнка отразилась скала, солнце, рыбы. Вот и дом Зеи.

- Я принесла ребёнка, — выкинула Рина на берег тело.

- Опять мёртвый, — вышла навстречу Зея.

- Нет.

Ребёнок заплакал, и Зея оживилась.

- Условие выполнено. Я передам тебе дар. Готово, — прикоснулась Зея к зелёным волосам Рины. – Выбирайся на берег и не забудь про купальник. Это мой подарок.

Рина выползла и почувствовала, как разрывается кожа. Хвост исчез, обнажив красные от крови ноги. Она встала, сделала шаг, другой и разрыдалась от счастья. Теперь она была полноценной русалкой, принадлежала двум мирам. Теперь главное — выполнить предназначение.

Солнце клонилось к закату, а на берегу всё царила суматоха: мигали синие огоньки, кричал громкоговоритель и качалась от рыданий закутанная в блестящее одеяло женщина. Рина и раньше видела такое. Наблюдала издалека, как убивались родители, потерявшие дитя, но сегодня она сама была причиной страдания.

«Такой уговор», — повторяла Рина, стараясь не смотреть в сторону матери.

- Вы не видели ребёнка, — подошёл к Рине полицейский.

- Нет, — резко ответила Рина, обдав полицейского запахом рыбы.

Тот отпрянул и зашагал дальше, постоянно оглядываясь. Рина забыла про дыхание. Такой промах может стоить жизни.

Рина шла дальше, но поднявшийся ветер донёс до неё плач.

«Ребёнка за ребёнка, — бились в висках слова Зеи. - Право родить, надо заслужить. Сначала выкупить ноги, потом найти самца человека, совокупиться и ждать счастья». Чем дальше она отходила от берега, тем сильнее сжималось сердце; «Это не правильно. Так не должно быть!» Ноги сами понесли Рину к морю: скала, рыбы, грот, берег.

- Я передумала. Верни ребёнка.

- Поздно, — засмеялась Зея. – Я выращу из него самца. Нам не придётся наедятся на благосклонность людей. Ты же знаешь, что мы последние, а значит, должны выжить.

- Зея врёт, — выполз на берег краб. – Помнишь, я попросил у тебя жемчужины. Они нужны были стражу моря. Он открыл проход и ждёт тебя до утра. За бухтой найдёшь таких же, как ты.

- У них нет ног, — закричала Зея. - Они никогда не смогут ходить, а у нас есть шанс стать такими же, как люди, лучше людей.

- Отдай ребёнка, — встала на ноги Рина.

- Он мой, — отступала к дому Зея. – Остановись, иначе я заберу дар.

Рина не слушала, она наступала. Ноги подломились, и русалка упала на острую гальку. Она подтягивалась на руках и ползла, оставляя за собой кровавый след.

- Мальчик, —кричала она из последних сил. – Выйди, не бойся. Я верну тебя маме.

Из дома раздался плач. Рина поползла дальше. Вот и холодный мраморный пол, ванна. Здесь Рина провела своё детство. Ещё одни двери, за ними пляж.

- Беги! — закричала Рина. – Беги на синие огоньки!

Веки стали тяжёлыми. Она услышала плач Зеи, который сливался с голосом женщины с пляжа. Потом ещё один булькающий говор и шум волн.

- Мама, мама! — кричал мальчик, — Меня украла русалка, а краб показал дорогу к тебе.

- С тобой всё хорошо? Ты целый? Тебе не больно? – спрашивала женщина, не слушая, и вновь прижимала ребёнка к себе.

Краб сидел на скале и смотрел на сверяющую под луной дорожку. Она переливалась радужной чешуёй и вздымалось израненным телом. Страж всё же пропустил русалок в бухту. Рину спасут и, возможно, когда-нибудь, она приплывёт навестить старого краба.

Ночной таксист

Я всегда чувствовал их присутствие. Поминутно знал, когда они сели, нет, проникли, ворвались на заднее сидение, а после покинули салон. В такие моменты я чувствовал ужас. Он полз по спине, шее, трепал волосы и выходил наружу капельками пота. Радио начинало шуршать, забивая эфир белым шумом, и цвет фар становился тусклее.

Поначалу я смеялся над собственным организмом. Вымотанный дневной учёбой и ночной подработкой в такси на отцовской машине он вполне мог спутать усталость с чем-то необъяснимым.

Оставшись один на один с незваными пассажирами, я разговаривал сам с собой, вспоминал молитвы и проговаривал их вслух. Откровенно говорил себе, что боюсь обернуться и вышучивал собственное состояние.

Я избегал вызовы в пригород. Они появлялись из-за деревьев, едва фары скользнут по обочине, и мгновенно оказывались внутри. Также ловко покидали машину, и я мог поклясться, что запросто нарисовал бы маршруты взлохмаченных ведьмочек, еле уловимых призраков и вполне осязаемых леших. Надо отдать должное нечисти – они никогда не пугали законных пассажиров.

Вскоре страх сменился любопытством. Меня стали занимать вопросы метафизики. Разве обозначенные существа не могут преодолевать расстояния намного быстрее автомобиля? Жажда знаний переросла в жадность. Они катались бесплатно, хотя могли бы поделиться скоростью, знанием или другими плюшками своего положения.

«Платить будем?» – ударил я по тормозам, почувствовав очередного халявщика. Салон опустел, и с неделю я ездил спокойно.

Узнав холодок, вызванный иными, я вновь озадачил его вопросом оплаты. Сзади послышалось хриплое: «Да», - и отчётливый звук падающей монеты. Чем чаще я слышал мелодию денег, тем бесстрашнее становился. Они делились со мной неуязвимостью, толикой собственного бессмертия.

Коллеги, курившие на стоянке, прозвали меня счастливчиком - ни единого штрафа, не смотря на отвязную езду. Мне везло, нет, фартило.

Вылетев в очередной раз на встречку, абсолютно уверенный, что, проскочу между двумя дальнобоями, услышал противный писк: «Лимит превышен» — и трижды перевернувшись вылетел на обочину.

Усмехнувшись, дал по газам и вырулил на дорогу. Не сразу понял, что пассажиры, парень и девушка, ворковавшие на заднем сидении, исчезли. Выругался, сожалея о потере оплаты и вздрогнул.

Солнце, красное от ночного сна, встрепенулось, выбросило лучи и пробило машину. Я сжался, съехал в тень раскидистого дерева и молча наблюдал, как парит исчезающий капот.

Бьянка

- Салех! – позвал старшего брата Дамас. – Тебя отец потерял, на покос зовёт.

- Тихо, — приложил палец к губам Салех и посмотрел сквозь окружающие озеро кусты.

Дамас увидел на берегу озера девушек. Прикрытые кружевом зелёной листвы, они снимали лёгкие летние платья. Оставшись в одних сорочках девушки пробовали воду кончиками пальцев. Раздался визг. Темноволосая подружка вбежала в озеро и окатила стоящих на берегу водой.

«Перестань, Бьянка!» – бросилась за ней та, что помладше и вскоре купальщицы устроили весёлые игры.

- Пойдём к ним, — потянул брата за рубаху Дамас.

- Нет, — тихо одернул его юный Салех. – Иди к отцу. Я скоро буду.

Дамас надулся и припустил к дому, надеясь уговорить других братьев, пойти к озеру.

Бьянка повернулась к кустам, повела плечиком и ткань сорочки сползла вниз, оголяя упругие груди. Салех отпрянул и замер. Бьянка видела его. Знала, что за ней наблюдают.

Девушки закружились в танце. Сорочки обтянули бёдра и тонкие талии. Лишь нательное платье Бьянки вздымалось, вслед за холодными брызгами. Салех смотрел как заворожённый. Среди уложенных светлых локонов подружек, воздушная копна темных волос Бьянки притягивала, звала притронуться, погрузиться в желание.

Девушки вышли на берег и принялись выжимать одежду. Лишь Бьянка вплотную подошла к кустам и прошептала: «Я хочу тебя видеть».

Салех подался вперёд. Девушки, заметив шевеление в кустах взвизгнули и рассмеялись. Он отступил, покраснел и побежал к дому.

С самого лета Салех смотрел на Бьянку днём и мечтал о ней ночью. Приходил к озеру в полдень, пока отец спал на сене под тенистым навесом, а после возвращался к работе в поле.

Два дня Салех не ходил к озеру. Боялся подтруниваний девушек. На третий не выдержал. Тяга к Бьянке стала невыносимой, и он отправился к заветному месту.

Одинокая Бьянка сидела на песке и рисовала веточкой непонятные знаки. Салех набрался смелости и сел рядом.

- Сегодня ты одна? - выдал он себя и замолчал.

- Я давно жду только тебя, — сказала Бьянка, не поворачивая головы.

- Я не мог, — соврал Салех, не понимая, что делать дальше.

- Я красивая? – подняла она голову, гипнотизируя чернотой игривого взгляда. Салех замер. Бьянка рядом. Протяни руку, прикоснись к шёлку волос и нежности тёплой кожи. Дотронься солёными губами до яркости пухлого рта.

- Да, — прошептал он и отвёл взгляд, стараясь справиться с желанием.

- Пойдём в воду, — предложила Бьянка и начала стягивать верхнее платье.

- Вдвоём? – опешил Салех.

- Ты боишься, — подначила его Бьянка и скинула платье.

Салех последовал её примеру. Нырнул следом в прохладное озеро. Они шли все дальше и дальше, пока ледяная вода не прокрыла их плечи.

-Хочешь быть со мной? – прильнула к нему Бьянка и потянула за собой.

- Да, — зачарованно произнёс он.

Салех поддался силе, погрузился полностью в воду и закричал.

Крепко вцепилась в него вздутая утопленница. Присосалась слизкими губами к коже, задавила объятьями, наблюдая, как уходит жизнь из испуганных глаз. До следующего лета ей хватит юного Салеха. Успокоит плоть гниющую душу. Сойдёт лёд с озера. Выйдет Бьянка на берег, оголит упругую грудь.

Откройте

- Господин Светлаков, давайте спалим всё к чёртовой матери. Бросим спичку и гори оно синим пламенем. Ваш «герой» даже не понимает, что происходи, - уселся поудобнее в кресле мужчина за сорок в белоснежной рубашке, выгодно подчёркивающей лёгкую седину и прибавил громкости на огромном мониторе.

- Не торопитесь, Нокс, впереди ещё множество дверей и за одной из них точно есть выход.

- Да вы садист, голубчик. Не думал, что всё настолько плохо, - рассмеялся. – Я вас не осуждаю. Отнюдь, понимаю, как претят бесконечные коктейльные платья, диадемы, перья и выглаженные костюмы. В них нет жизни. Бесчувственные мешки с манерами, а здесь эмоции, кровь и дерьмо. Насыщенный вечер нам гарантирован. Вы ставите на черное? Отлично! Подтолкнуть его надо бы, начало слишком затянулось.

- Наберитесь терпения, иначе не сможете до конца осознать наши технологии.

Я не знаю сколько уже слушаю монотонное: кап-кап-кап. Звук утомляет и изводит. Он бьёт за стеной, но я не могу добраться до источника. Остаётся только сидеть на сером холодном полу, обхватив голову руками настолько сильно, что череп издаёт протяжный хруст. Только так я могу остановить охватившую тело боль.

Надо собраться с силами и рвануть. Впереди коридор со множеством дверей за одной из которых должен быть выход. Только бы вспомнить, что за дерьмо со мной приключилось и как я здесь оказался? Надо успокоиться и сосредоточится, вот только падающие капли вновь напоминают о мучительной жажде утреннего перегара. Надо завязывать. Проводить ночи с женой, а не в мутных компаниях, взяться за ум, сменить работу, родить ребёнка. Этот раз точного будет последним, а за ним размеренная до изжоги опостылевшая жизнь. Бросить всё к чертям и свалить, самовыпилиться из этого ада, вот только духу не хватает и каждый вечер заливаю изорванную душу, обжигаю охрипшее горло.

Мрачный коридор многоквартирника. Пыльная тусклая лампочка и такие же окна, не дающие света. Заплёванный пол и зассанный лифт – это явно не новостройка. Зданию лет тридцать, как и мне. Заброшенная всеми общага уже не может подарить надежду на будущее. Она засасывает постояльцев в беспробудное сегодня, заглушая веру в людей и себя. Надо пройтись по комнатам. Заберу куртку с мятыми сигаретами и севшим телефоном и свалю из этого притона. В отличие от них, мне есть куда возвращаться.

К бесконечной капели добавился тихий детский плач и на душе полегчало – это место обитаемо. Вот только кто мог отважиться принести сюда ребёнка?

«Доброе», - ударил я в дверь и упал лицом в тонкий слой пыли. Ребёнок затих, а затем вновь разрыдался. Надо встать. Синее тельце на грязном матрасе забыто как сломанный табурет, ненужный в новой квартире.

«Вот твари!», - шепчу я, стягивая футболку. Чёрные глазки замечают меня, синие ручонки тянутся вверх, пытаясь ухватить последнюю надежду. Я бережно накрываю его тёплой футболкой, пытаясь поднять невесомое тельце. Пальцы застревают в чём-то липком, и плач обрывается. Куски тухлого мяса падают на грязный матрас, и я сползаю на колени. Запах перехватывает дыхание, выворачивает желудок, заливает горло желчью, лишая последних сил. Надо ползти к дверям, к воздуху, прочь.

На липкие руки пристала взбудораженная пыль и я превратился в чудовище из детских снов. Вываливаюсь в спасительный коридор, бью по двери, которая плотно входит в косяк и стараюсь набрать полную грудь сквозняка, пробирающегося из ссохшихся окон.

- Господин Светлаков, да вы талант, боюсь представить, что за другими дверьми. Дайте-ка глянуть сценарий.

- Сценария нет, Нокс. Свобода выбора, знаете ли.

- Нудятина, будет ползать по страшным комнатам пока не сдохнет от сердечного приступа или не наскучит своими жалкими потугами стать другим. Давайте черканём пару строк, добавим антуражу.

- Олежек и сам неплохой затейник. Смотрите внимательно.

Шаги гулко отдаются в пустоте коридора. Смех, переходящий в гогот, и тишина до следующего взрыва. Я вскакиваю, вытирая руки о новые джинсы, и стряхиваю с живота пыльные лохмотья – спасение.

- Здравствуйте, лейтенант Перваков. Жалоба поступила на детский плач.

- Там уже некому плакать, - сполз я по двери на холодный пол.

- Как это некому, разве вы не слышите?

К зудящей капели добавился тихий плач.

- Но как это возможно, - отодвинулся я от двери, пытаясь её открыть, и ту же получил удар слева.

- Отойдите на безопасное расстояние, - взревел спутник Первакова.

Я откатился в сторону и почувствовал удар дверью. Кто-то пытался открыть её с внутренней стороны.

- Что тут происходит? - выглянула из комнаты маленькая худенькая девушка.

- Валя? - приподнялся я на локте и посмотрел в знакомые глаза. Запах разложения проник в коридор и окутал полицейских.

- Это он убил ребёнка моего ребёнка, - указала Валя на меня взглядом и протянула полицейским футболку, на которой были беспорядочно свалены крошечные части тела.

- Вы арестованы, - удар дубинкой выключил и без того тусклый свет.

Холодная вода обжигает, течёт по щекам, минуя губы, отчего ещё больше хочется пить. За спиной бьёт монотонное: кап-кап-кап. Руки связаны за спиной, а глаз никак не хочет отрываться. Мутное изображение превращается в сидящую рядом Валю с разбитыми губами.

Яркий свет позволяет рассмотреть второго полицейского.

- Чепик, дружище, - пытаюсь вскочить я и тут же падаю вместе со стулом на холодный пол. Тяжёлые берцы шагают по комнате, останавливаются, и я слышу удар, но не чувствую его. Всхлипнула Валя.

- Ты такая же мразь, как и он! Оплакиваешь одного ребёнка, забыв об остальных. – звон упавшего железа разрывает повисшую тишину, и по бетонному полу катятся крошечные ножки. - Отказались от них, разорванных с твоего согласия, и оплакиваешь этого, - пинает он мою футболку и стараюсь вскочить вместе со стулом.

- Что ты несёшь! – кричу я, пытаясь встать.

- Наш мальчик погиб, - рыдает Валя, заглушая назойливое капанье. - Я хотела тебе сказать, что беременна, но не решилась. Ты опять весь вечер высмеивал Севских. Называл их придурками с продолжением. Еще одного аборта, я бы просто не выдержала.

- Всё это сюр и бред, дурной сон, не более, - смеялся я задыхаясь от смрада.

- Как вы называли меня, жертва аборта? - пнул он футболку к моему лицу и рассмеялся. – Я выжил, а твоё будущее нет, - сплюнул он с отвращением.

- Чепик, убери, будь человеком, - подкатила к горлу желчь, сжимающегося желудка. - Где Перваков и почему мы связаны? Я требую адвоката.

- Будь человеком, - передразнил он, - а ты, Олежек, так им и не стал. Даже сейчас, по уши в собственном дерьме, называешь меня дурацким прозвищем.

Я вспомнил девятый класс и брошенное в сторону отличника «чепушило», которое было встречено с восторгом оголтелыми одноклассниками. Со временем прозвище сжалось до Чепика и никто больше не звал Севастьянова по имени. Удар, второй глаз взорвался искрами и потух.

Кап-кап-кап. Сумрачный коридор многоквартирника.

- Валя! - кричу я что есть мочи.

- Мля-ля-ля, - отражают стены.

Первая дверь открыта. Я вижу упавшую набок кровать и грязную куклу с оторванными ногами. Бред. Надо завязывать. Найти телефон и позвонить Вале. Связаться с Чепиком, то есть с Колей и извинится.

Футболки нет, а к джинсам прилипли пыльные комки. Надо искать выход. Раздался характерный звонок и мягкий голос произнёс: «Третий этаж».

Я бросился на звук. Лифт оказался в другом конце коридора. «Выход», - ликовал я, пока не увидел сожжённую кнопку вызова и табличку «Не работает».

Лифт слетел с катушек. На табло высвечивались трёхзначные цифры, а спокойный голос повторял: «Сто второй, пятьдесят седьмой. Ещё пять единиц добавьте для разгона. Домой хочется».

Я представил, как лифт разгоняется и взлетает, пробивая крышу, а радостный голос кричит: «Домой!»

Раздался скрежет, пронзительный свист и глухой удар. Лифт умер. Запах гари протиснулся сквозь неплотные двери шахты и ударил в нос. Начался пожар. «Нельзя медлить, ищи выход», - подначил я себя и рванул ближайшую к лифту дверь.

- Лифт горит! – крикнул я мужчине, дремавшему около телевизора.

- Социальный? – усмехнулся мужчина и перещелкнул канал.

- Родик? – зашёл я внутрь и не мог поверить, что вижу однокурсника в этом гадюшнике.

- Удивлён?

- С такими родителями как у тебя надо очень постараться, чтобы просрать свою жизнь.

- Я не старался – помогли. Присаживайся, - кивнул он на соседнее вытертое кресло. Я брезгливо сел на край и только тогда заметил пустой рукав рубахи. – Производственная травма. На лесопилке отрезало, - удовлетворил он моё любопытство.

- Ты же талантливый химик.

- Я был талантливым, а сейчас сторож. Пытаюсь втереться в доверие. Вот по камерам блюдю. Анька пропихнула. Только она у меня и осталась.

- Сторож? – на мониторе отражались цеха и склады. - Где мы?

- На Допхимаше, - посмотрел он в окно и я, повернувшись в след за ним, увидел бочки, освещённые уличным фонарём.

– А мать, Люба, отец?

- Я когда с зоны откинулся, долго без работы сидел. Никуда брать не хотели. На лесопилку пошёл, там руку и отрезало. Анька мне и до этого помогала - подкармливала, а теперь полностью под опеку взяла. Мать и Любка отвернулись, все отчиму в рот заглядывают. Анька всегда поперёк его воли шла, для этого стальные яйца нужны.

После того как меня с травой взяли и из универа попёрли, отчим матери всю плешь проел: «Говорил тебе, что у него дурные гены». Не стал за меня заступаться, хотя и мог. Я только потом понял, что он все эти годы повод искал, давно хотел от меня избавиться. По началу его в подставе винил, потом смирился, но мать простить не могу. Ни одному моему слову не верила. Стыдно было, всем про другой универ чесала. Придумала себе идеального сына, а меня бросила. Потом правда оправдывалась, мол Аньку с Любкой надо было поднимать? Одна б она не справилась. Тут понимаю, - ткнул он себя пальцем по голове, - но сердце не берёт. Лишь пару недель назад узнал, кто меня подставил. Ромыч раком заболел. Совсем плохой. Решил душу излить.

- И кто это? – заёрзал я на кресле.

- Поглядим, - щёлкнул он пультом и мы вернулись на десять лет назад.

- Менты, - крикнули из коридора и мы заметались по комнате.

- Давай траву в окно скинем, - зашептал Ромыч.

- Нет, не успеем, - увидел я синий с белым костюм, схватил пакет со стола и всунул его в кулак спящего Ридика. – Его отец отмажет.

- Не отмазал, - усмехнулся Родик. – Просчитался ты Олежек. Сначала деньги у меня вытащил, а потом ещё траву подложил. Смотреть будем?

- Нет, молодость-глупость, но кто старое помянет тому глаз вон, - непринуждённо развалился я в кресле, прикидывая свои шансы выпрыгнуть в окно. С одной рукой Родик мне не помеха.

- Согласен, - надавил он пальцами на глазницу и вырвал глазное яблоко. Засунул его в рот и, сжав зубы, проглотил. – Мне больше нравится око за око.

Неожиданно кресло трансформировалось в металлический стул с ремнями, которые тут же зафиксировали меня в одном положении. Раздался свистящий звук и я увидел мчащуюся циркулярку. Боль, кровь, свет. Кап-кап-кап.

- Вызови скорую, - попросил я, придя в себя.

- Уже, - спокойно ответил Родик. – Давай пока прессу почитаем. Может, ты? Мне с одним глазом не с руки, – заржал он и сунул мне под нос газету.

На первой полосе три фотографии: моя, мамы и младшей сестры. Огромный заголовок «Мать отказалась от сына» и ниже «он насиловал родную сестру».

- Это бред, - прошептал я, - Никто не поверит.

- А ты почитай, - довольно улыбнулся он. – Особенно меня радуют комментарии не только на своей странице. Они прополоскали всех, особенно сестру. Мало кто из них тебя осуждает. – защёлкал пультом Родик, листая соцсети. Кап-кап-кап. Кровь сохнет на кроссовках, превращаясь в бурые пятна. Боль сводит с ума, а слабость смазывает страницы, Родика и огромное окно с освещёнными бочками.

Кап-кап-кап.

Сумрачный коридор многоквартирника заполнен дымом, а стена пустой комнаты заклеена плакатами Допхимаша. Плечо посинело и ноет, рука висит плетью и не реагирует на команды. Что-то здесь не так. Соль? Надо просто найти выход. Безвыходных ситуаций не бывает. Я бросился к дверям на противоположной стене. Я осторожно открываю среднюю

- Помоги, Бро! – слышится стон из вороха грязного белья.

- Кто ты? – спрашиваю я издалека, боясь переступить порог комнаты.

- Саня.

«Саня», - лихорадочно перебираю я в памяти всех Саш, Шуриков и Александров –ничего.

- Ты болен?

- Ноги отказали.

- Телефон есть, я врача вызову.

- Не надо врача. Крока дай.

Синие бумажки, сложенные как аптекарские порошки. Ими усыпан стол, пол и истончающее вонь бельё. Я помню их. Подработка, быстрые деньги, пару дней работы. Можно врать себе, что не знал, но это не так – знал и оправдывал себя тем, что на моё место найдётся другой, а нарики никогда не переведутся.

- Нет крока.

- Воды.

- И воды нет. Где-то капает за стеной. Я пойду поищу помощь, держись.

«Надо валить. Три двери. Открываю, смотрю, закрываю», - рванул я с места и очутился в куче тряпья.

Шурик чудесным образом растворился в дверном проёме, оставив меня в куче собственного дерьма.

- Неплохо, господин Светлаков, - захлопал Нокс. – Заинтриговали. Ещё три комнаты и два грешка, а вы уже лишили его ног. Насчёт сестры выдумка или? Не отвечайте, хочется сохранить интригу. Так за какой из них лестница?

- Он найдёт выход, когда будет готов. Даже мне не известно что оставшимися дверями.

В невозможности двигаться есть свои плюсы: не надо никуда бежать. Тебе приходится лежать, а от безысходности думать: «Хренов «День сурка» в очередной раз возвращает меня в одно и то же место. Не убивает, но калечит знатно – жалеет?» За несколько часов сожаления и анализа я выстроил несколько версий:

- Первая и очевидная – меня вычеркнули. Бог, или кто там заправляет этим миром, поставил жирную точку в моей никчёмной жизни, а теперь тычет носом в собственное дерьмо. Непонятно одно, зачем? Если путь пройдёт, какой в этом смысл.

- Вторая и маловероятная – я самовыпилился: вышел в окно или резанул по венам. Угрожать Вальке с верёвкой в руках и сделать вещи противоположные. Ерунда какая-то.

- Третья правдивая – я под наркотой и дурь ведёт меня по этому коридору самобичевания, а значит, его надо пройти. Посмотреть, что там и прийти в себя. Можно ползти, подтягиваться на локте и тащить за собой остальное тело.

Глухой удар об пол заставляет вскрикнуть. Рваные чёрные простыни словно цепи держат меня у продавленного дивана с впивающими в бок пружинами.

Надо ползти, впиваться ногтями в стёртые рассохшиеся половицы и тянуть непослушные ноги. Сантиметр за сантиметром я изучаю расстояние до начальной точки и представляю, как найду за дверью чёртову лестницу.

Порог. Я чувствую песок на пересохших губах и не могу поднять голову. Пальцы саднят, оставляя на сером бетоне красные цветы. Чудо не произошло. Лево или право? Я уже знаю, что неправильный выбор будет последним и по привычке ползу налево. Я просчитался. Всё намного хуже. За последней дверью конец.

- Беги, твою мать! – обдаёт меня пылью падающей штукатурки. За душной завесой застыл от страха мальчишка лет пяти. Размазывает слёзы по серым щекам и с отчаяньем смотрит на открывшиеся двери.

- Я боюсь, - шепчет он и я заползаю внутрь.

- Руку! - хватаю я маленькую ладошку и дёргаю со всей силы, наблюдая боковым зрением, как падает огромная балка. Удар.

Кап-кап-кап. Свет режет глаза, и сквозь ресницы я вижу маленький бочонок капельницы и опухшие от слёз глаза Вали.

«Николай Фёдорович, он пришёл в себя!», - кричит она в сторону и яркий свет скрывается за знакомой бородатой рожей.

- Вот и всё, Нокс. Так работает наша технология. Мне пора. Надеюсь, ещё не скоро увидимся, – направился Светлаков к двери и обернулся. – Не решался у вас спросить, зачем требуете произносить вашу фамилию на латыни? Что вы прячете? Тьма не станет от этого светлее.

- Как знать, господин Светлаков, как знать. – прошептал Нокс вслед своему собеседнику, переключил монитор на другую камеру и довольно улыбаясь посмотрел на Николая Фёдоровича. – Действую, голубчик, я выполнил твоё желание! – и от души засмеялся. - Свобода воли!

- Боюсь, вы рано радуетесь, Валентина Захаровна. Не мне вам рассказывать о последствиях автомобильной аварии. Сами чудом выжили, не считая потери плода. Своими глазами видели его состояние: ноги и плечо надо собирать по кусочкам. Голову бы сохранить, но я, как и обещал, достал экспериментальный препарат. Всё ради школьного друга. Я могу надеется на ваше молчание? Вы даёте добро на приём ultio? – обнимает он мою жену.

- Да? – всхлипывает Валя и благодарно целует его в колючую щеку.

- Бог с нами, - достаёт Чепик из кармана шприц и вводит в капельницу бурую жидкость. – Четыре капсулы ultio и я буду удовлетворён его состоянием, - прячет он оскал в густой бороде и целует мою жену.

- Нет, - кричу я. – Откажись! Ultio значит месть! – но пересохшие губы беззвучны.

- Ultio, - смотрит на меня жена и крепче обнимает Чепика.

Кап-кап- кап.

Мрачный коридор многоквартирника. Пыльная тусклая лампочка и такие же окна, не дающие света.

«Откройте! - стучу я в каменеющие двери и, обессилев от сверлящих голову капель, шепчу – Откройте!»

Выгорание

- Игорь Венедиктович, вы моя последняя надежда? – услышал Игорь глухой голос с небольшим акцентом и вздрогнул от неожиданности.

- Как вы сюда? – посмотрел он на человека в долгополом плаще и натянутой на глаза фетровой шляпе.

- Через двери, - пытался пошутить незнакомец. - Секретаря нет, а мне очень надо. В часы приема не могу – отсыпаюсь с ночной смены. Оплата не проблема. Двойной тариф устроит?

- Устроит, - пожал плечами Игорь. Деньги были нужны как никогда. В записи два человека из необходимых восьми, а через два дня арендная плата, не считая других трат. Офис из двух комнат и секретарь-регистратор съедали весь бюджет. Он глянул на темный экран телефона. Опять забыл вовремя зарядить. – Может вы разденетесь? – указал он на хлипкую вешалку в углу.

- Нет, у вас зябко. Разве вы не чувствуете?

- Действительно зябко, - поежился Игорь и заметил, как приподнялись волоски на гусиной коже. Арендодатели тоже экономили на отоплении.

- Осенние дожди, – уселся в кресло незнакомец и засунул руки еще глубже в карманы плаща. Люстра задрожала и ее свечение уменьшилось, погрузив кабинет в сумрак. - Напряжения не хватает, - причмокнул он. – электрообогреватели.

- Так с какой вы проблемой? – подошел Игорь к потемневшему окну, в котором отразились два пустых кресла и прикрыл форточку, достал со стеллажа с нечитанными книгами черный кожаный блокнот и сел напротив незнакомца. Антураж помогал настроиться. Игорь задумчиво водил по клетчатым страницам перьевой ручкой, и тревожные клиенты расслаблялись: перед ними сидел профессионал.

Под монотонные рассказы о несчастном детстве и неверных супругах новоиспечённый психолог выводил корявые кораблики, деревья и ласковое соленое море.

- Я выгорел. Погружение в сизифов труд не способствует любви к выбранному делу, - начал свой рассказ незнакомец.

- Смените профессию, - штриховал Игорь очередной арт. – Не родились же вы, извините, я не услышал кто вы по специальности? – оторвал он на минуту глаза от блокнота и вспомнил, что не поинтересовался именем незнакомца.

- Мстислав Федорович, - хотел было протянуть руку клиент, но отчего-то передумал, спрятав ее поглубже в карман.

- Гаптофобия? – с умным видом поинтересовался Игорь и тут же пояснил. – Боитесь прикосновений?

- Избегаю, но вернемся к главному. Скажем так, у меня контракт. Условия приличные: дом…

- Ипотека, - протянул за него Игорь, уставший под конец месяца от одних и тех же песен. Очередной платеж навис и над ним, угрожая отобрать двушку на окраине спального района. Клиент занервничал. Он теребил плащ, под которым проскальзывали темные брюки. «Очередной «воротничок»», - потерял к нему интерес Игорь. Будучи автослесарем по первой специальности, он неожиданно для всех решил прыгнуть выше головы. Прошел трехмесячные курсы повышения квалификации от центра занятости и получив стартовый капитал от государства оказался в кресле психолога собственного кабинета.

- Дом в собственности. Я потерял квалификацию. Потенциальные клиенты меня не замечают. Что я только не делал, чтобы привлечь их внимание – все бес толку.

- Высокая конкуренция, - поджал губы Игорь, – законы рынка.

- Нет конкуренции, - заелозил клиент. – Это мои люди, только что-то с ними не так. Может вы мне объясните, что с ними делать?

- Так вы директор, - обрадовался Игорь и затараторил подготовленную для такого случая речь. – Делегируйте полномочия. Вы не можете все контролировать.

- Не могу я им ничего делегировать. Да как же вам объяснить? Может ли изобретатель делегировать изобрести что-то соседу? Ответ очевиден – нет. Мое дело входить с ними в контакт, выводить на эмоции, а их реагировать, желательно бурно и ежедневно иначе, - шляпа немного сдвинулась назад на затылок обнажая белые глаза над сухими потрескавшимися губами и длинным острым носом.

- Вы тоже психолог? - приосанился Игорь. Надо держать марку перед коллегой. Клиент отрицательно помотал головой. – Артист, писатель, режиссёр, - перебирал Игорь соответствующие профессии.

- Массовик-затейник, - брякнул клиент и сжал руки в карманах от чего Игорь тут же заткнулся. - Скажем так, моя задача напугать, да так, чтоб до обморока.

- Аниматор квестов! - обрадовался Игорь собственной догадке.

- Да, - согласился клиент. – У нас с женой совместное предприятие, давнишний семейный бизнес. Недуг поразил нас обоих.

- Дорого у вас? – не слушал Игорь. - Думаю, наведаться. Не был ни разу. Так что вы там делаете, из темноты в простынях выпрыгиваете, маски страшные одеваете, девчонок за…

- Все кроме девчонок – запрещено, - отрезал клиент.

- Понимаю, - захихикал Игорь, - и вам нужны от меня советы как сыграть на страхах людей, - вальяжно развалился он в кресле и впервые отложил в сторону свой блокнот.

- Да, - обрадовался клиент.

- Продемонстрируйте мне что вы там делаете, а я скажу работает или нет.

Клиент встал с кресла и закинув голову вверх протяжно завыл, отчего заколыхались жалюзи на единственном окне.

- Ну? – с надеждой спросил клиент.

- Может быть в темноте и с эффектом неожиданности, - попытался подбодрить его Игорь, забыв о презрительно поджатых губах.

- А так, - клиент вскочил и выкинул впереди себя огромные руки с белыми когтями.

- Не плохо, - вжался в спинку кресла Игорь. – Может когти убрать? Пораните кого-нибудь - по судам затаскают.

- Это голограмма, - выкрутился клиент.

- Когти однозначно убирайте. Вы видели маникюр современных девушек? Этим сложно кого-либо напугать. Больше поражает его отсутствие. Сразу мысли дурные в голову лезут: «Не следит за собой и прочее».

- А так, - клиент скинул плащ и поплыл по комнате, оставляя за собой дымчатый шлейф.

- Ух ты! – захлопал в ладоши Игорь, изображая аплодисменты. – Как вы это делаете?

- Вам не страшно? –обреченно вздохнул клиент.

- Ничуть, - пожал плечами Игорь. – Не забывайте, сейчас век технологий. Посмотрите на маркетплейсах, - схватил он телефон и в очередной раз попытался его включить. Экран вспыхнул приветливым свечением. - Вот, например, - поднял он глаза и только сейчас заметил, что комната опустела. – Вы забыли, - поднял Игорь с пола плащ, который тут же рассыпался у него в руках, обнажая пару сверкающих камней и перстень из желтого металла.

«С плащом неплохая замута, - подумал Игорь, скидывая забытые аниматором «побрякушки» в ящик стола. – а не заняться ли квестами. Пропишу в отчете как методика по борьбе с детскими страхами». Он даже не был зол на забывшего об оплате клиента.

***

Мстислав Федорович медленно вошел в гостиную, как можно сильнее скрипнув дверьми, смахнул со стола новой жилички несколько листов с лекциями и поплыл вон, оставляя после себя шлейф, который тут же смешался с сигаретным дымом. Жиличка оторвалась от монитора компьютера, пошарила по столу в поисках пульта от кондиционера и не найдя его выпустила очередную порцию дыма, влезла на кресло, поменяла режим вручную и спустившись опять уставилась в монитор.

Мстислав Федорович поднялся по шаткой лестнице на чердаке и виновато посмотрев на жену покачал головой:

- Бесполезно. Надо идти в ногу со временем. Изучать технологии. Заказать пару убойных вешиц на маркетплейсах, а для начала хотя бы засветиться на телефоне жилички. Ролик завирусится и тогда на нас пойдут толпы. Я отдал последние драгоценности и теперь не знаю, как мы будем жить дальше. Хотя, психолог все же подал одну идею – квесториум. Затеряемся среди силиконовых масок и будем восторгаться визгами впечатлительных барышень и маленьких детей.

- Ну уж нет! Собственный дом я точно не покину! Ты сделал все, что мог, - вскочила Анна с большого кованного сундука и ее платье подняло в воздух слой пыли. Я сама разберусь с этой непробиваемой девчонкой.

Она сбежала вниз, ворвалась в залу, оглушая все вокруг криком отчаянья. Жиличка заметалась по комнате и в ужасе присела за потертым антикварным креслом. Анна видела, как на лбу жертвы выступил пот, а губы скривились в отвратительной гримасе и коршуном закружилась над скукоженной жиличкой. Она скалила желтые от времени зубы и размахивала взъерошенными клоками когда-то красивых волос. Отдачи не было. Источаемый жиличкой страх растекался по комнате, минуя бывшую хозяйку старого дома. Обессилев Анна сползла на плешивый от времени ковер.

Жиличка победно встала, сняла с глаз маску, принятую Анной за очки в толстой оправе и схватилась за телефон: «Андрюха – это улет. Никогда так не дрожала. Очки виртуальной реальности я тебе завтра в универе верну, а то дома скука страшная». Она вновь заткнула уши пробками из которых орала отвратительная музыка и отправилась в ванную.

Анна тихо таяла на глазах отчаявшегося мужа, и все ее долгая жизнь пробежала выдернутой из проектора кинолентой: вот она ползает по новому ковру, играет в куклы за новеньким креслом, флиртует по телефону со стеснительным гимназистом и выходит за него замуж, отчаянно борется за отцовский дом с новой властью. Всполох, а затем второй и вот она уже хватается за скользкие перила. Мстислав Федорович звал ее к свету, но Анна не могла покинуть свой дом, и муж остался рядом, слишком любил ее русые локоны, омрачённые кровавыми потеками.

Жильцы не задерживались. В страхе они вскакивали с хозяйской кровати и старались как можно скорее покинуть проклятое место. По началу это забавляло супругов. Они отвоевали свое жилище и вели привычный образ жизни. Холодный дом, ветшал и таял вместе с Анной. Люди были необходимы как воздух. Теперь супруги были аккуратны. Попугивали время от времени в темном коридоре или шуршали вещами на затхлом чердаке, называя неожиданные охи арендной платой.

Счастливое время закончилось неожиданно быстро. Жильцы перестали обращать на них внимание: телевизоры, магнитофоны, радио и телефоны заглушили скрип старых половиц. Голубой экран работал круглосуточно. Супруги пытались адаптироваться. Они принимали образы из фильмов ужасов, учась у мастеров захватывающего кино, но цифровой мир полностью отобрал у них людей. На фоне спецэффектов супруги не тянули даже на слабый «ой». Психолог был их последней надеждой.

Вбежала кошка, ощерилась выгнув спину и отдала немного своего страха, исчезающей Анне. Слезы умиления растеклись по ее прозрачному лицу и она, крепко схватив мужа за руку затараторила: «Я всегда мечтала быть актрисой, где этот квесториум?»