Бла-бла-бла

Глава 1

Костюм пахнет дешёвой синтетикой. Красный нос натирает кожу, колпак съезжает с зачёсанных волос. Юля поправляет его, и палец становится липким от краски.

Надо было делать костюм заранее.

Только переодеваться она не планирует. Каково быть обнажённой на колесе смерти? На аттракционе, где руки и ноги привяжут к дереву, а затем раскрутят, что есть силы. Метнут нож, потом другой, третий и четвёртый. После послышится смех – громкий и безумный.

Дело не в отсутствии одежды. Как раз наоборот – и кофта, и джинсы будут на месте. Проблема будет в голой душе. Такой – честной и уставшей без костюма. Без нарисованной улыбки и подведённых глаз.

«— Потому что я и есть клоун, мам» — ответила Юля, когда та спросила о выборе костюма.

Мама по-доброму посмеялась над ответом. Помогла зачесать волосы и нанести грим большой, щекотной кисточкой. Рассказывала о своей молодости, пока поправляла рубашку. И улыбалась – светло и хорошо, по-домашнему.

«— Повеселись там!» — Мама приставила к зубам два пальца, будто это выпирающие клыки вампира. — «И даже не думай прийти раньше десяти. Иначе я укушу тебя и выпью всю кровь!»

И тепло засмеялась.

Остаться бы там – на тихой кухне. Хоть на один день. Без учебников, ручки и тетради. Без запертой комнаты и бесконечных «Я должна быть лучше, чтобы сдать эти экзамены».

— Вкусно! Будешь? — Подруга в костюме милой ведьмочки протягивает леденцы.

— Давай.

Юля чуть улыбается и берёт горсть. Конфеты липкие, бело-красные, полосатые. Сладкие, но не вяжут язык. Хорошо.

Шум в ушах перебивает голоса на ярмарке. Девушке всегда говорили, что он врождённый, и она легко это допускала: просто потому, что не помнила жизнь без него.

Этот вечный шум – не голоса в голове. Ничего общего с расстройством или психологическими проблемами. Только гул – неприятный и родной, прижившийся.

Тиннитус – это то, с чем Юля давно смирилась. И мирилась бы дальше, если бы он недавно не стал громче. Ровно после первого пореза на запястье. Неглубокой границы, между жизнью и смертью.

Она всё-таки пришла на Хэллоуинскую ярмарку.

— Так неудобно в этом платье, — жаловалась ведьмочка, поправляя фиолетовую, коротковатую юбку.

— Зато красиво! — улыбалась вампирша. Её костюм нравился Юле куда больше, но девушка не понимала, как той удалось так сильно затянуть чёрный корсет без вреда для дыхания. — Смотри, сколько парней пялятся.

— А Дима тоже тут? — Ведьма оглядывается.

— Не знаю, — фыркает вторая. — Сдался он тебе?

— Сдался!

— Ладно, — смеётся подруга, разводя руками.

Юля улыбается каждой шутке. Ест за компанию что-то из сладкой тыквы, пьёт что-то сливочное и смеётся. Только внутри от сочетания наседающего гула и тяжёлой еды мутит. Голова кружится: раз! И ещё один оборот на колесе смерти.

Нож снова пролетел мимо.

Вокруг ведьмы, вампиры и мертвецы. А она – клоун. Будто на публичной казни. Прямо в центре, на возвышении, чтобы каждому было видно искажённое болью лицо.

Клоун должен развлечь толпу. Должен страдать потехи ради, танцевать с огнём и терпеть взрывы петард в руках. Может, должен даже умереть. Всё, лишь бы услышать смех.

Юля не знала, кто должен смеяться. Но ощущение, будто над ней издеваются и подкидывают горячих углей под ноги появлялось каждый раз, как она открывала задания экзамена. Слишком простые, где обязательно спрятана подковырка, или слишком сложные, только бы запутать ребёнка ещё больше.

Кто должен смеяться над этим шоу? Смотреть, как дети чувствуют страх и ищут подвох в каждом задании?

Голоса большинства взрослых шумные, требовательные, мерзкие.

Каждый год условия усложняются, поступление становится нереальнее, а число подростков, которые предпочли уйти от агонии, становится всё больше.

— А почему ты клоун? — спросила вампирша. — Могла бы быть крутым призраком!

— Потому что я и есть клоун, — спокойно снова отвечала Юля, чуть морщась от усиливающегося шума в ушах.

Над ярмаркой старались не один день. Её поставили на главной площади небольшого городка, прямо вокруг огромного, сияющего колеса обозрения. Оно светится тёплым, янтарным цветом, как и всё вокруг. Шатры, палатки, аттракционы, комната смеха и страха – всё здесь подчинено красному, оранжевому, коричневому и жёлтому.

Светильники Джека – вырезанные тыквы со свечой внутри – расставлены у каждой дорожки и лавки. Они улыбаются тепло и одновременно пугающе. Их разные рожицы манят подойти ближе и рассмеяться, но что-то жуткое отталкивает. Может, именно такой должна быть атмосфера Хэллоуина.

Подростки здесь – главная составляющая. В ярких костюмах, с мешками для сладостей и чего-то пряного. Весёлые, расслабленные, влюблённые или в компании лучших друзей. Это событие создано для того, чтобы они оторвались, чтобы отвлеклись от жути реального мира более простым, животным и понятным страхом. Ведь привидения в доме пугают только до тех пор, пока эти стены – не единственное, что осталось.

— О, смотрите! — Подруга указывает рукой, и вампирский чёрный плащ шуршит тканью. — Гадалка. Пойдём?

— Конечно пойдём! — Тут же соглашается ведьмочка, чуть ли не визжа.

Небольшой и нарядный, полосатый шатёр стоит чуть поодаль остальных. Несмотря на расположение, у него переминается толпа. Очередь нарядных людей, которым не терпится взглянуть на карты. Узнать, что же будет дальше.

Над входом гирлянда из бумажных летучих мышей. И свет тянется изнутри едва-едва, из полумрака в полумрак.

Обычная хэллоуинская мистика. Но подругам весело, и они уверенно встают в очередь.

Та движется быстро. Шумно, и гомон давит на голову.

«Бла-бла-бла» …

И это не заканчивается.

Ведьмочка что-то щебечет про парней. Вампирша тянет что-то алкогольное из маленькой бутылки. В стекле отражаются мигающие гирлянды.

Юля стоит чуть позади, сжимая в ладони липкий, подтаявший леденец. Гул в ушах становится громче. Девушка морщится и прислоняет холодные пальцы ко лбу. На секунду, лишь бы уйти от беспомощного состояния.

Шум нарастает, будто прибой. Волны боли накатывают мягко и медленно, но колюче задерживаются у висков. Дыхание становится поверхностнее, быстрее.

«Бла-бла-бла» …

— Заходите, девочки!

Голос – тонкий, детским тоном раздаётся из палатки. Внутри пахнет воском, старым картоном, горящими свечами.

На столе, конечно, таро. Свечи и жестяная, закрытая коробочка. На стуле – старушка в чёрной косынке. Длинные ногти перебирают карты, на пальцах большие перстни.

Только улыбается странно, по-ребячески. Будто ей только что подарили мешок конфет.

Ведьмочка плюхается на стул первой. Тут же деловито закидывает ногу на ногу и, как бы случайно, поправляет волосы.

— О любви! — просит она, чуть розовея где-то под гримом.

Старуха кивает, хитро улыбаясь. Тасует карты и выставляет перед девочкой колоду. Ведьмочка аккуратно сдвигает её на середине, и старые, неухоженные пальцы вытягивают оттуда таро.

— Отшельник, — приговором восклицает гадалка. — Карта, которой присуще одиночество и изоляция… — Глядя, как ведьма поникает, торопливо добавляет: — …Но и мысли. Возможно, карты говорят тебе подумать немного перед тем, как делать выбор. Отшельник может вывести тебя к безопасному решению.

Вампирша фыркает и складывает руки на груди. Старушка поворачивается к ней.

— А Вы, юная Дракула? Хотите больше узнать о судьбе? — спрашивает она, заговорщицки щурясь.

— Это можно, — улыбается подруга. — Только не о любви. Можно просто о будущем?

Гадалка снова улыбается. Опять тасует карты и протягивает колоду в сторону девушки. Вампирша сдвигает их чёрным недлинным ногтем.

Старуха ахает.

— Сила! — Она восхищённо цокает. — Гармония между разумом и страхом. Сила может удивить… Открыть в тебе что-то новое, неожиданное. Но берегись, — гадалка играючи погрозила пальцем. — Такие силы могут обернуться и против тебя.

Обычная ярмарочная чушь. Зато как подруги довольны, жуть просто.

— А Вы? — поднимает глаза старуха.

Юля пожимает плечами. О чём спросить? Что вообще имеет значение в этом странном шоу?

— Спросите у карт, — просит девушка, — после смерти будет тише?

Ведьмочка на стуле прыскает. Вампирша снова весело пьёт из бутылки. Затем наклоняется и что-то шепчет ведьме быстро-быстро. Та смеётся, чуть морщась от запаха алкоголя у лица.

— Тишина, значит, — тянет гадалка, играя. Тасует колоду, кажется, нарочито не спеша. — Ну давай посмотрим, что скажет судьба! Таро не всесильно.

Юля сдвигает карты, и старуха подцепляет выбранную.

— Колесо фортуны! В перевёрнутом положении, к сожалению или к счастью.

Девушка чуть изгибает бровь, и колпак от резкого движения снова съезжает на бок. Гадалка продолжает:

— Разочарование, бессилие перед обстоятельствами. Возвращение старых, нерешённых проблем. Колесо говорит тебе, что силой судьбу сейчас не переломить.

— Это просто колесо фортуны, — выдыхает Юля. — Как оно ответит, тихо там или нет?

— Ну, если трактовать её на твой нестандартный вопрос…

— То всё это – чушь? — перебила девушка.

Старуха вздыхает. Подруги смеются. Ведьмочка встаёт со скрипящего стула.

— Мы пойдём, возьмём что-нибудь попить. А ты не ругайся тут сильно, — хихикнула она, а затем чуть понизила голос, кивая на вампиршу: — она мне шепнула, что за прилавком сейчас Дима приглядывает! Мы побежим, пока не ушёл!

Подруги вышли из палатки, и Юля вздохнула. Кинули, черти.

— А знаешь, — подмигивает гадалка, — есть у меня кое-что для тебя! Я сама таро не жалую, но жаль коробочку тратить на все детские вопросы о любви.

Старуха откладывает карты, и девушка подходит к столу ближе. Гадалка берёт ту жестяную коробку со стола и открывает с усилием. Вдруг рассыпает по бордовой ткани цветные мелки.

— Гадания на мелочках, — шепчет старушка, подзывая к себе длинным пальцем. — Возьми один. Тот, что самый тёплый.

Девушка удивляется. Смотрит на мелки – обычные, детские, те, которыми рисуют на асфальте. Стёртые, сломанные и крошащиеся.

Юля трогает один, затем другой и третий…

— Он помнит тебя. Не спеши. — подначивала гадалка.

Пальцы выбрали бледно-красный, совсем короткий. Тёплый, старый. Будто знакомый. Почему бы не подыграть?

— Подойди к той доске, — гадалка кивнула на чёрную поверхность, которую Юля даже не заметила, когда оглядывала палатку. — Присядь и обведи свою тень от свечи.

— Тень? — фыркнула девушка. — Это странно.

— Странно – это вопросы о тишине после смерти. — Парирует гадалка. — А это – гадание на мелочках. Моё любимое. Ты разве не любишь мелки?

Юля пожала плечами. Мелки как мелки. С тем же успехом можно кирпичом по асфальту рисовать. Просто нажимать чуть сильнее.

— Мелки знают о детстве всё. А детство знает о настоящих желаниях. О той сути, которая забыта взрослыми… — Несла откровенную сказку старушка.

Девушка вздохнула, но присела. Мелок со скрипом заскользил по доске. Противный звук снова смешался с шумом в ушах. Больно, глухо. Юля поморщилась.

«Обвожу себя, как труп» — думает она и иронично усмехается.

Линия получается смешной. Кривой, будто обводил пятилетний ребёнок. Малыш, который первый раз рисует человека.

Она заканчивает. Отходит к столу, кладёт мелок. Смотрит. Шмыгает носом.

Ничего не происходит. Тень на стене – просто тень. Тёмное пятно.

— И что? То, насколько криво – это вибрации с того света? — Саркастично усмехается Юля и оборачивается к гадалке, но в палатке было пусто. Только она. И мелок на столе.

Шорох.

Все свечи погасли в один миг, будто ветер мог проникнуть даже внутрь тыкв.

— Замолчите!

Крик на срыве. Детский, высокий, переходящий в визг. Такой, будто звук шёл прямо из груди – не изо рта.

Юля вздрогнула и обернулась. Тень осталась на стене, несмотря на отсутствие источников света. Только теперь она зажимала уши руками, будто ребёнок. Или… правда ребёнок?

— Замолчите…! — повторила тень громче, пронзительнее.

Девушка застыла. Потому что узнала собственный голос. Детский, больной, непонимающий.

Тиннитус. Шум в ушах тогда казался голосами – бесконечными, новыми и шепчущими какую-то несвязную чушь.

— Пожалуйста!..

Девочка плакала и склоняла голову ещё ниже. Будто внизу – тише.

Из глубин забытого воспоминания перед Юлей с хлопком упала папка:

«— Просто тиннитус», — качал головой врач. — «Шум в ушах – это не смертельно».

Юля сама чуть не закрыла уши руками, но опомнилась. Выбежала из палатки и застыла почти на пороге, вдыхая воздух. Будто он мог помочь.

Только на улице – громче.

Шум, который раньше был просто гулом, стал голосами. Множеством внятных слов, которые перебивают друг друга. Спорят, кричат, зовут кого-то из-за плотной завесы между тишиной и звуком.

Живые не замечают их и никогда не заметят, пока бьётся сердце.

— Эй, а эта выглядит испуганной. Как думаешь, что нагадали?

Голос застаёт врасплох. Юля дёргается и машинально отходит. Вертит головой, но толпа далеко. У прилавков, шатров и колеса обозрения.

— Смерть, — смеётся другой голос, на слух явно старше. — Или бедность. У молодёжи сейчас это почти одно и то же.

Юля неестественно выпрямилась. Попробовала зажать уши руками, но шум не утих.

— Странная. Реально клоун. — фыркнул первый голос.

— Есть такое, — согласился другой.

На плечо сзади легла рука. Девушка снова вздрогнула, и сердце ушло куда-то вниз.

Резко обернулась, но это всего лишь подруга. Ведьмочка. С каким-то украшенным, хэллоуинским напитком в руках.

— Ты чего? — спрашивает она, мило улыбаясь. — Будешь? Я и на тебя взяла.

Позади неё снова раздались голоса:

— Ага, так и взяла.

— Я бы взял.

— О, в обоих стаканах порошок! — появился третий голос. — Я видел, как высыпали целый пакетик.

— Ты видел? — Четвёртый. — Шайка тугоумов только и говорила о том, как бы залезть ведьме под юбку.

— Да она одному прямо на прилавке готова была отдаться.

— Думаешь, только одному? — в голосе слышится усмешка.

— У них нет вкуса.

— Пф-ф, а в твоё время, значит, был?

— Замолкни.

Ведьмочка ничего не слышит, а Юля сжимает руку прямо на стаканчике. Содержимое медленно выливается через край, делая пальцы липкими.

После услышанного девушка резко опрокидывает оба стакана. Правду ли говорят голоса? Пить это она точно не станет.

Сладкая жидкость летит вниз. Что-то попадает на фиолетовую юбку, на кружева, на туфли.

— Эй! — Ведьма отскакивает. Лицо тут же меняется. Глаза распахиваются. — Что ты творишь?!

Юля не отвечает. Она оглядывается по сторонам, но никого не видит. Те только шепчутся удивлённо:

— Она что, слышит?

— Да ну.

— Нас слышит клоун. Как здорово.

— Не слышит она, успокойтесь.

Девушка морщится. Гул становится громче.

«Бла-бла-бла» …

Она срывается с места, только бы подальше от шума. Сквозь толпу, отдельных подростков, шатры и гирлянды. Сшибая пару тыкв на дороге, роняя и гася свечи.

— Отстаньте… — шепчет она себе под нос. Зажимает уши руками. — Замолчите.

Но силуэты не отстают. Кажется, даже не бегут. Их так много, что каждый раз звучат новые и новые. Странные, громкие и тихие, детские и взрослые. Только ближе – лес. Площадь отдаляется.

— Слышит!

— Попробовать бы этот пирог…

— Найди моего брата! — орёт кто-то над самым ухом. — Он ещё жив.

— Спорим, скоро и эта сдохнет?

— Как пахнет тыквенное пиво? Скажи.

Юля вертит головой. Закрывает глаза и открывает, но никого нет. Только шум, только гул и голоса, становящиеся всё громче.

«Бла-бла-бла» …

— Я не могу, — шепчет она. — Нет, я не слышу…

— Слышишь! — вторят они.

Звуки нарастают. Где спрятаться? Куда угодно.

Сердце стучит в кончиках пальцев. Ноют даже зубы, тошнота тянет в горле. И отзывается в памяти шипящий порошок, пролитый на асфальт. Настоящий.

Юля убегает в другую сторону. Только бы стало тише. Только бы перестало ломить в висках, а голова встала на место.

Гадалка, таро, мелки эти… И колесо. Колесо фортуны.

Или чёртово…

«Они не достанут на высоте» — мелкая, но обнадёживающая мысль теплится под колючим костюмом.

Мелкие камушки забиваются в чуть большие, смешные и яркие ботинки. Колпак летает с головы, но красный нос держится, как влитой. На верёвочке.

— Что, выпила?

— Не знаю.

Девушка видит, как один из парней пожимает плечами. Но игнорирует компанию и пробегает мимо. Оказывается прямо в центре площади.

Колесо.

— Можно мне билет, пожалуйста? — спрашивает она, протягивая деньги в кассу.

Женщина кивает и медленно принимает мелочь. Лениво протягивает оборванную, маленькую бумажку.

— Не убежит.

— Вернётся ещё.

— Колесо круглое, балда.

Но Юля почти вбегает в качающуюся кабинку. Открытую, яркую, с решётками на уровне пояса.

Она падает на сиденье и тяжело дышит. Руки трясутся от больной головы. Шум в голове не утихает, но, может, становится тише?

Навряд ли.

— Вернись!

— Она спустится, не ори.

— Тупой ребёнок.

— К родителям бы сейчас…

Голосов, кажется, десятки. Или сотни? Или, может, тысячи?

Юля сжимает губы в мелкую полосу. Молчит.

Больно.

Кабинка поднимается всё выше. Качается, будто выдерживает целую сотню людей.

Мёртвые могут безнаказанно высказывать свои мысли. Такие же мерзкие, как и при жизни. Они не умолкают. Кричат прямо на ухо одновременно, перекрикивая:

— Слушай, я не хочу пугать, но…!

— Надо, чтобы ты нашла человека.

— Что она морщится? Какая слабая молодёжь нынче.

— Не мир, а дурдом. Лучше б молчали.

— Сам не молчишь же!

— Я первый попросил!

Шум. Боль в висках. Юля закрывает глаза, с силой жмурится. Где верх? А где низ? А, может, колесо вовсе перевёрнуто?

Именно так и казалось. Она попробовала поднять веки, но не смогла разглядеть даже собственных ладоней.

Пространство стало неясным. Ноги упёрлись во что-то жёсткое. Отгораживающие решётки, наверное. Вокруг настолько громко, что это дезориентирует, не даёт понять, стоит девушка или уже лежит.

Мгновение. Вдруг стало тише. Совсем немного.

Пальцы невольно разжались. Руки соскользнули с решёток.

Треск.

Падение. Глухой удар об асфальт. Сорвалась не кабинка – девушка.

Тело перегнулось через низкие поручни и полетело вниз, прямо на толпу. Юля потеряла ощущение пространства. Дети разбежались, но не успели увернуться от брызг.

Кровь, пряная корица и сладкая тыква. Огоньки гирлянд бликуют на вязкой лужице.

«Бла-бла-бла» …

После смерти есть тишина?

А что, если нет?

Юля не скажет ни слова ещё несколько земных лет. Будет зажимать уши и плакать, пока мёртвые кричат со всех сторон. Она не получит по ту сторону ни спокойствия, ни освобождения. А затем её голос сольётся с общим, неслышным для живых и сводящим с ума «бла-бла-бла».