Биржевой мост

Глава 1

Невский в час ночи — это хирургический разрез, вскрывший гнойник мегаполиса. Под мокрым асфальтом бьется нервная система города: кабели, трубы, метро, похожее на переваренные кишки. Современный Петербург не утратил своего гнилого величия, он лишь переоделся в пластик и стекло, оставив под подкладкой все ту же душевную червоточину.

Арсений Ребров, тридцатитрехлетний кризис которого имел форму вишневой «Мазды», парковался у ресторана с итальянским названием, но шведским меню. Арсений был успешен. То есть имел кредит, фитнес-клуб и постоянную головную боль от осознания, что жизнь — это не исполнение желаний, а бесконечное затыкание дыр. Вернувшись из ресторана (его спутница, блондинка с лицом куклы Барби после пластики, осталась в дамской комнате приводить в порядок химические ресницы), Арсений увидел на капоте своей машины человеческий череп.

Нет, не настоящий. Эбеновое пресс-папье. Череп с кроваво-рубиновым глазом во лбу: дешевый сувенир из «Старого города». Арсений огляделся. На гранитной набережной, кутаясь в шарф с монограммой, стоял человек в поношенном пальто. Лицо его имело цвет несвежей сайры, а взгляд ту самую глубину, в которой нормальный человек тонет на первой секунде.

— Оставьте, сударь. Это вам не подбросили. Это вас нашло, — сказал незнакомец голосом, каким читают отходную.

— Чего? — Арсений хотел сказать грубее, но запнулся. Потому что узнал… С портретов Перова и Крамского.

Кудряшки, бледность, хрупкие плечи. Это был князь Мышкин. Только не тот, что из учебника, а тот, который, если бы дожил до эпохи айфонов и криптоскамов, выглядел бы именно так: усталый, больной, но с какой-то нечеловеческой прозрачностью кожи.

— Я Лев Николаевич, — подтвердил незнакомец. — Только вы не бойтесь. Я не призрак. Просто... возвращение.

— Куда возвращение? — севшим голосом спросил Арсений, незаметно нащупывая ключи.

— В Петербург. Тургенев как-то сказал, что все мы вышли из гоголевской шинели. Глупость. Мы вышли из Достоевского. И в Достоевский же возвращаемся. Круг замыкается. — Князь улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего ни от идиота, ни от святого. Была только бесконечная, гнилая жалость к самому себе.

В этот момент из темноты выплыла Она.

Арсений видел много красивых женщин. В своем бизнесе (оптовая торговля оргтехникой) он привык к стервозным питерским продавщицам с ледяной вежливостью. Но эта... У нее были волосы цвета мокрой соломы, а глаза — два бездонных колодца, на дне которых плавали утопленники. Она была одета в длинное черное платье, совершенно немодное, с кружевами, которые, казалось, сами шевелились. От нее пахло фиалками и серой.

— Настасья Филипповна, — выдохнул князь. — Я же говорил вам, не надо выходить. Город не готов.

— А ты, Левушка, молчи, — ответила она. Голос — надтреснутый, как старое виниловое фортепиано. — Я не к тебе вышла. Я к нему.

Она повернулась к Арсению. И Арсений понял, что пропал. Не в эротическом смысле, хотя низ живота скрутило узлом. А в том, который Достоевский называл «надрывом». Настасья Филипповна взяла его за подбородок ледяными пальцами. Кожа у нее горела, хотя в Петербурге сейчас было плюс два и морось.

— Ты думаешь, что ты современный человек, — прошептала Настасья Филипповна. — У тебя в телефоне сто приложений, в штанах — одно желание, в голове — пустота. А я вижу. У тебя в душе такая же рогожа, как и у Рогожина. Только он резал, а ты закатываешь истерики в подъезде новой «Явы».

— Пошли вы... — сипло сказал Арсений, но вместо того, чтобы ударить или убежать, он вдруг почувствовал, что его рука сама тянется к ее талии. Талия была узкой, неестественно узкой, как у куклы. И под платьем он ощутил пульсацию. Не сердца, а чего-то другого. Червного.

— Не бойся, — усмехнулась Настасья Филипповна. — Я уже умерла сто раз. Еще один раз умереть не страшно. А ты хочешь жить? Дышать этим воздухом, в котором воняет смолой и кипящим битумом? Или хочешь узнать, что такое настоящая петербургская страсть?

Князь Мышкин отвернулся. Он стоял у перил, глядя на черную воду Малой Невы, и что-то быстро крестил сам не свой. Между Биржевым мостом и Университетской набережной зажглись какие-то белые огни: то ли свадебный кортеж, то ли поминальная процессия.

— Не надо, — не оборачиваясь, сказал князь. — Настасья, мы же договаривались. Мы пришли только посмотреть. Мы не имеем права. Им не стать Раскольниковыми. У них кредитные карты, а не топоры.

— Ах, оставь, Левушка! — Настасья рассмеялась, и смех этот был сухой, как треск половиц в заброшенном доме. — У них топоры вон там, в рюкзачках «Нордик». Они не рубят старух. Они рубят свою совесть. По кусочку. Каждый день. И он, — она ткнула ногтем в грудь Арсения, — сегодня убил. Свою девчонку, которую бросил в ресторане. Не ножом — взглядом. А завтра убьет начальника. Не физически, а делом. И так каждый. Это ли не преступление и наказание?

Арсений хотел сказать, что все это чушь, что девчонку зовут Лена и она сама его достала, а начальник — козел. Но из горла вырвался только сип. Потому что она была права. Он чувствовал это позвоночником. Каждое утро он надевал костюм, как смирительную рубашку, и шел не на работу, как на эшафот.

— Поцелуйте меня, — вдруг сказал Арсений совершенно другим голосом. Своим. Настоящим. Тем, которым плакал в девять лет, когда умерла собака.

Настасья Филипповна приблизила лицо. Ее губы были не холодными и не горячими. Они были влажными, как сырая земля на могиле, которую только что вскрыли. Но когда она поцеловала его в губы, коротко, всасывающе, — Арсений увидел всё.

Сцену за сценой. Свидригайлов с пистолетом у виска. Мармеладова под колесами извозчика. Ипохондрика в подвале, который кричит о своей «идее». И все они были одеты в современные куртки «Коламбиа» и кроссовки «Найк». Все они были его соседями, коллегами, людьми в метро.

Поцелуй длился вечность. Когда Настасья Филипповна отстранилась, Арсений стоял на коленях на мокром асфальте. Его тошнило. Из глаз текли слезы, смешанные с тушью (он не красился, откуда тушь?).

— Ну что? — спросил князь Мышкин, поворачиваясь. Лицо его было мокрым. — Увидел? Там, внизу, все те же черти. Только вместо революций — лайки. А душа все так же гниет заживо.

Арсений поднял голову. Образы таяли. Настасья Филипповна, прикуривая сигарету «Вог» от зажигалки «Зиппо» (черной, с гравировкой «Рогожин»), уходила к мосту. Ее силуэт в черном платье таял в тумане, но на секунду Арсению показалось, что подол платья не касается земли.

— Вернитесь! — закричал он. Это был крик не любви, не похоти. Это был крик узнавания. Он вдруг понял, что всю жизнь ждал именно этой минуты — минуты, когда страшный, грязный, гениальный Петербург схватит его за шкирку и скажет: «Ты — персонаж, брат. Неважно какого века».

Князь Мышкин подошел к Арсению, легко, по-бабьи, потрепал по щеке.

— Нельзя нам оставаться. Мы — герои романа. А ты... ты теперь сам напишешь свой роман. Или не напишешь. Но будешь помнить вкус ее губ: фиалки, сера и битый кирпич.

Князь повернулся и пошел за Настасьей Филипповной. И в тот миг, когда они достигли середины Биржевого моста, огромный, черный, похожий на стометровую ворону, питерский мост развелся. Не по расписанию. Просто сам. В полночь. Фонари мигнули, и пары не стало.

Они исчезли в этом разрыве, в этой щели между берегами, между веками.

Арсений остался один. На капоте его вишневой «Мазды» лежал эбеновый череп с рубиновым глазом. Он сжал череп в руке. Череп был теплым, как живое тело. И пахло от него дешевыми духами, черным хлебом и кровью.

Арсений сел в машину. Блондинка Лена звонила в седьмой раз. Арсений сбросил вызов. И вдруг, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида, понял, что глаза у него сейчас чьи-то чужие. То ли Раскольникова, только что занесшего топор. То ли Ставрогина перед исповедью. А может быть, самого Федора Михайловича, который в этот самый момент — в 1866 году, в 2024-м, да хоть в 3024-м — сидит за столом, макает перо в чернила и пишет одну и ту же книгу о том, как человек встречает в мерзком, прекрасном, безумном Петербурге самого себя.

И только бледная, вырождающаяся луна над Исаакием знала, был ли этот поцелуй на самом деле или просто очередная белая горячка большого города, где сны становятся явью, а явь идет вонючим испарением из канализационных люков.

Арсений завел машину. Включил дворники, чтобы смахнуть налипший туман. Но туман не смахивался. Потому что это был не туман. Это был тот самый пар, что идет из преисподней, когда там топят печи под названием «Русская литература».

— Ах, Настасья Филипповна, — прошептал Арсений и улыбнулся в первый раз за последние три года не дежурной улыбкой, а настоящей, сумасшедшей улыбкой князя-идиота.

В зеркале заднего вида, на заднем сиденье, лежал старый, потрепанный том Достоевского. «Идиот». Он был уверен, что минуту назад там была пустота. Арсений протянул руку и открыл книгу на середине. На полях красным карандашом было выведено: «И она придет к тебе. Обязательно. В час, когда мосты разведут. Не пропусти».

Он не пропустил.

А вы?