Безымянные трели

1

— Не хочу, не буду, — захныкала дьяволёнка, пока выводила барханы по гречке в тарелке. Горячие слёзки неровно стекали по её бархатным щекам.

— Кушай, дочка, а то не вырастешь и давай без истерик, — заворковала матушка, вытирая детские слёзы, — Вот, смотри! Твой брат уже всё съел, а ты сидишь.

— Конечно он всё слопал, вы же ему ещё и котлеты положили, — всхлипнула дочь.

— Ну хочешь и тебе котлеты? Ещё есть, а? Вкуснее будет!

— Не хочу котлеты! Не люблю котлеты!

Брат, уже расправившись с завтраком, принялся за немного остывший чай. Добавил сахару, размешал и взял печенье, стал разглядывать напечатанные на нём буквы: ГАМЛЕТ. Отпив чаю, начал ломать красными ручонками печенье: Г с небольшой частью от А, А, случайно разломанное на двое, цельная М, ЛЕТ так и осталось не разломанным.

— Ну хорошо, не хочешь котлеты. Может молока добавить?

— Молока... Да! И сахару-сахару!

— Ну если с сахаром, тогда никакого печенья. Слишком много сладкого не полезно для здоровья.

— Ладно, — спокойно сказала дьяволёнка, надеясь незаметно захватить несколько штук.

Над столом ясеневого дерева нависала люстра с кронштейнами из ормолуса и подвешенными к ним хрустальными призмами, переливающимися солнечным светом. Матушка отошла в приспешную. Дочка считала про себя зайчиков, разбежавшихся по гостиной. Вот один затаился на верхней части портала камина, другие спрятались на карминовых шторах, предваряющих вход в сад. Несколько лучей зависли на темных дубовых пилястрах с неведомыми орнаментами из цветов и зверей. Парочка влюблённых бликов падала на резной клавесин, навечно утративший свои чары и превратившийся в вычурный сувенир давно забытых времён. Большая часть интерьера не осталась без внимания солнечных зверушек. И только старый платяной шкаф был наедине со своими секретами.

Когда матушка вернулась с кувшином, брат уже допивал чай и собирался гулять. Дьяволёнка тайком успела положить несколько печений в кармашки юбки. Налив молоко, мать собрала посуду и предупредила:

— Не переборщи с сахаром, а то знаю я тебя, — и вернулась на кухню.

— Угум.

Крохотка насыпала сахар с горкой и начала размешивать кашу. Оставалось ещё довольно много. Брат убежал в сад охотиться на жучков. Часы уже пробили двенадцать. Гречка в тарелке не уменьшалась. Сдавшись, дочь выпила чай и отнесла тарелку с гречкой на кухню.

— Опять, ты ничего не съела! Айяяй!

— Съела, больше не хочу!

— Как ты дальше-то будешь? Хочуха-нехочуха.

— А вот и буду!

— Ну бог с тобой. Иди на воздух, с братом поиграй.

— Он со мной не играет, только мучает!

— Ну будет тебе, крошка.

— Я не крошка!

Воздух, по ощущениям, казался чем-то плотным от зноя. Тёплый ветер тихо покачивал яблони. Дьяволёнка невольно прищурилась. Ближе к изгороди на земле лежал брат и что-то высматривал в траве. Его рожки уже начали выдаваться через волосы на голове, воплощая едва уловимый переход от чёрного цвета к синему. Обычно его лицо сохраняло детскую безмятежность, но в эту минуту игра черт говорила о восторженном любопытстве, скорее художника, нежели учёного. Белая льняная рубашка уже была окончательно испачкана в земле и траве. Шортам повезло больше из-за сложной композиции серых оттенков ткани. Красные ножки застыли в покосившейся букве X, на двух засечках которой можно было разглядеть замшевые сандали — верных друзей отважных туристов.

Крохотка продолжала ту холодную игру, которая часто возникает между братом и сестрой из-за недавней обиды, и стала бродить по саду, думая чем заняться. В какой-то момент её взгляд привлекла белянка, играющая смертельную мелодию из акробатических трюков и фигур высшего пилотажа. Девочка заворожённо смотрела на её виражи и медленно приближалась, стараясь не спугнуть.

Брат тем временем пристально наблюдал за муравьями, облюбовавшими сахарные ЛЕТ. Ему нравилось ощущать ту власть, которая может быть доступна либо очень добрым существам, либо эталонным злодеям. По одному его движению изобилие золотого века могло смениться непроглядной тьмой мрачного средневековья. Но родителям всё-таки удалось воспитать в нём любовь и жалость к миру. Хотя эти чувства в нём всё еще соседствовали с сардоническим цинизмом, скрывающимся за двусмысленными, а порой и трёхсмысленными поступками и словами.

Муравьи прибывали: красные, чёрные, лесные, с крылышками и без. Кажется, начиналась настоящая бойня с гильотинами из жвал. Довольный мальчик поднялся и, отряхнувшись, пошёл искать сестру, затерявшуюся среди яблонь.

Наконец услышав её шаги, брат остановился за деревом и стал наблюдать, придумывая очередные детские шутки, так часто отбрасывающие тени на всю оставшуюся жизнь. С невинным лицом дьяволёнка продолжала разглядывать порхающие трели теперь уже двух бабочек и лакомилась печеньем, сыпая крошками на поло из белого шёлка и тёмную сатиновую юбку. И в конце своего астраномического полёта сахарные кометы навеки исчезали под высокими мэри-джейнами на детских ножках, обтянутых хлопковыми гольфами. Брат подошёл со спины.

— Не с места! Вы приговариваетесь к сожжению за пособничество сатане. И даже не думайте скрыться, — сказал фавнёнок изменившимся голосом.

— Вы не по адресу. Просьба заткнуться и идти, куда шли, — обернувшись, резко ответила сестра.

— А это я уже сам решу.

— Решит... Ты до сих пор даже не решил, кем хочешь стать, дружок-пирожок.

— А тут ты ошибаешься, крошка. Я уже давно собираюсь стать... Поэтом!

Глаза дьяволёнки на миг вспыхнули.

— Да какой из тебя поэт? Ты в зеркало себя давно видел? Поэтами становятся люди. Не мы. Твой удел — только в бумажках копаться. Ю-ю-р-р-ист.

— Стихи, прежде всего, не должны оставлять слушателя равнодушным! И я написал такой стих!

— Не думаю, что твои сти хи вообще хоть как-то связаны с литературой. Впрочем, можешь попытаться.

— Ну так слушай, сестра.

Я ем любовь на завтрак: Свекла, морковь, капуста. Со страстью буду краток — И пастью есть арбузы Влюбленность чистит зубы: Там кость от рыб и птиц. Целует смерти губы, За косы — озорниц. И лишь и краткое, и кроткое — Заумно вяжет сердце. Хурмой гадкое и горькое Вытрет полотенце И повторяю вновь и вновь: Йойль, Йойль, Йойль... А не любовь!

Можно было бы смело ставить большие деньги на то, что где-то либо случилось извержение вулкана, унесшее с собой целые пласты человеческих эпох, либо взрыв какой-то неизвестной бомбы, меняющий не просто культуру, а эстетику, или же весь мир окончательно затонул в тайной обители атлантов — примерно такие прогнозы делал незадачливый брат, глядя на свою сестру.

— Ты! Ты! Ты! Произнес моё настоящее имя, — сказала дьяволёнка голосом на октаву ниже. Её глаза, обычно чёрные как смоль, в этот момент казались синими и глубокими. Настолько холодными, что, пожалуй, они могли бы соперничать со льдом Коцита. На её лице застыла печатная улыбка.

Он побежал. Сквозь яблони, тени, знойный воздух. Пробрался через беседку. Что-то неотступно преследовало его. Наваждение ли, мираж, потусторонний страх. Нет же. Это была его маленькая сестрёнка. И вот он приблизился к ограде и резко развернулся. Сестра, ослеплённая гневом и желанием, не столько побить, сколько задушить дорогого брата, врезалась в него.

Резкий удар — зубы в зубы. Боль. Слёзы. Не обошлось без случайно прикушенного языка и раздавленных яблок. Ослепление сменилось оглушением и миндальной горечью от обиды. Какое-то время брат и сестра так и лежали между упавшими плодами, пытаясь прийти в чувства. Где-то рядом прыгали и стрекотали кузнечики.

— Ксеркс. Твоё имя. Один — один. Не стать тебе поэтом! Какие нелепые стихи! И ты зачем-то втиснул в них моё имя. Что теперь будет с нами?

— А ничего не будет. Ну назвали друг друга по имени, делов-то. Главное, родителям не говорить. Потом что-нибудь придумаем, Ёшка.

— Ёшка... Ну тогда ты будешь Кексом.

— Два — два.

— Дети! Компот! — позвала матушка, подходя к беседке. Её платье с узорами немного трепетало на прохладном ветру так, что синие цветы и фигуры оживали в калейдоскопической картине.

Ёшка и Кекс уселись друг напротив друга и старались не смотреть в глаза. Словно ничего и не случилось. Мать поставила запотевший кувшин и стаканы на столик с кое-где потрескавшейся белой масляной краской, а где-то уже тронутой бирюзовым лишайником. В компоте плавали абрикосовые половинки, виднеющиеся через туманное стекло.

— Вижу вы весело поиграли — все в грязи. А я ведь только постирала одежду. Ну да ладно. Пейте, вот. Витамины. Сын, поухаживай за сестрёнкой, а я пока пойду разберусь в кабинете у отца.

Кекс налил сестре абрикосовой воды: две половинки упали в стакан. Дьяволёнка цокнула. Больше гречки она не любила вареные фрукты, тем более абрикосы. С водой они теряли свою упругость и то приятное ощущение для зубов, которое соблазняет кусать плоды вновь и вновь, лишая всякого насыщения. Прохладный ветерок нежно окутывал бархатную разгоряченную кожу маленьких дьяволят. Кекс чихнул.

— Ну вот, кажется, начинаю простывать. Хотел спросить, ты же ведь и сама ещё не решила кем будешь, когда станешь взрослой.

— А вот и решила. И давно. Я стану актрисой театра. Буду общаться с настоящими поэтами и литераторами. Людьми. Очаровывать их своей игрой так, чтобы они теряли дар речи. У меня будет море поклонников и завистниц, которые при мне будут вынуждены строить одобрительные лица, а в тайне у себя дома — плакать в подушку навзрыд.

— Н-да. Чувствую ты далеко пойдёшь. Бедные люди...

На ветках яблонь пели зяблики. Прятались среди листьев и фруктов, перескакивали с места на место. Вели о чём-то оживлённую беседу. Неожиданно пугались и улетали на другие деревья. Облака незаметно заполнили небо. Через несколько минут пошёл дождь.

2

Жаркие тени миловались друг с другом в камине. Муаровые меандры, раздуваемые холодным воздухом, волновались и трепетали. Заточённая в каменный периметр стихия разливалась жаром по гостиной. Прозрачный пар, клубясь и искажая реальность, согревал двух влюбленных в кресле. Девушка с рожками сидела на его коленях. Её стройное тело скрывали кашемировый джимслип ониксового цвета и батистовая блузка. Тёплые чулки облегали женские ножки. Аманты о чём-то перешёптывались.

— Как здорово, что ты наконец-то смог приехать ко мне, Иннокентий! Я уже начинала скучать.

— Соня, ну как я мог упустить возможность оказаться в такой тёплой компании. Тем более праздник — Рождество!

— А помнишь, примерно как месяц назад мы с тобой познакомились?

— Да, я впервые тогда увидел, как ты играешь на сцене. Сказать, что я был потрясен — ничего не сказать, — признался Иннокентий и стал водить носом по бархатной щеке демона.

— Ну ты прямо как кот, — отвернулась Соня и поцеловала его обветренными губами.

Белые угольки тлели и потрескивали. Пламенный плач дразнил слух и смешивался с завываниями ветра. Раздался звонок в дверь. Соня ушла в коридор — встречать брата.

— Ох, морозы сегодня особенно неприветливые.

— Ничего. Входи. Разувайся. Сейчас согреешься.

— У тебя такой очаровательный венок омелы на двери.

— Ну а как же? Надо же как-то было приукрасить. Кстати, Павел, я сегодня не одна.

— Вот как. Опять очередной друг?

— Я думаю в этот раз всё серьёзно. Я тебе писала в письмах. Иннокентий. Выдающийся литератор и просто чудесный человек. Он пишет стихи. Недавно была премьера его пьесы, где твоя милая сестрёнка, — Соня таинственно улыбнулась, — играла главную роль. Ну ты проходи-проходи. Познакомитесь. Я пока на стол накрою. Сегодня у нас на ужин — запечённый гусь с гречкой и яблоками.

— Какая роскошь, какая роскошь! Балуете, сестра!

Соня отошла на кухню. Брат последовал в гостиную и бегло окинул взглядом Сониного избранника. На Иннокентии были твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях и вельветовые брюки. Он сидел в кресле, сложив ногу на ногу и смотрел на огонь, бликами отражавшийся в стёклах его очков.

— Иннокентий, — окликнул его брат.

— Добрый вечер, — медленно поднялся человек и протянул руку.

— Павел, очень приятно.

— Взаимно. Что ж. Предлагаю к столу?

— Соня сказала, что сегодня нас ждёт нечто особенное.

— Рождественский гусь. Мало того, что Ваша сестра замечательная актриса, так ещё и изумительная хозяюшка.

— Это всецело заслуга наших родителей. Правильное воспитание.

Мужчины сели за стол. Праздничная скатерть оттеняла рукава их костюмов. Рядом лежали посеребренные приборы. Стояли бокалы и фарфоровый сервиз, украшенный супрематическими фигурами. Сестра принесла гуся на противне и разделочный нож.

— Павел, помоги. А то мне не хватит сил расправиться с этим товарищем, — сказала Соня и поставила противень перед братом.

Демон начал резать гуся. Он едва коснулся тушки, как из неё посыпалась крупа с печёными яблоками. Из нанесенных порезов обильно вытекал сок с жиром. Мясо всё еще шкворчало. Брат взял тарелки.

— Соня, тебе ножку или грудку?

— Грудку и без шкурки, пожалуйста

— Зря, самое лучшее упускаешь.

— Куда столько? Отрежь половину. Да и поменьше гречки - побольше яблок

— А Вам, Иннокентий?

— Мне, пожалуй, бедрышки. У грудки мясо больно жестковато.

Закончив ухаживать за гостем, брат думал, что бы взять себе от гуся. Решил остановиться на шейке. Положил побольше гречки с яблоками. И уже собирался есть, но взглянув на пустые бокалы, поинтересовался:

— А что пьём?

— Ох, про вино-то я и забыла. Сейчас принесу. Оно, наверное, уже охладилось, - сказала сестра и ушла в приспешную.

— Слышал недавно ставили Вашу пьесу. Не расскажете поподробнее? — взял слово демон.

— Точно, Вам Соня рассказала? Ну, если кратко, то пьеса про ангела-хранителя и девушку под его защитой. Прекрасная особа теряет мужа и впадает в отчаяние — начинает молиться святым. Хранитель, видя безутешное горе девушки, показывается ей и заключает её в свои объятия. И в этот момент начинается история их любви. Но неожиданно ангел теряет свои крылья и становится простым человеком. Девушка остаётся без защиты и в скором времени погибает от несчастного случая.

— Получается это трагедия?

— Своего рода.

Сестра вернулась с бутылкой сансера и штопором. Попросила Иннокентия:

— Откроешь?

— Ох, ответственное задание. Постараюсь не разочаровать. — готовьте бокалы!

Пробка отскочила с глухим хлопком. Иннокентий разлил белое по бокалам и произнес тост:

— Предлагаю выпить за то, чтобы красота вдохновляла нас на самые смелые поступки.

— Пьём.

— Пьём.

Раздался перезвон хрусталя. Немного отпив, принялись за блюда. Постепенно аромат кухни и пряное послевкусие вина согревали сердца и раскрепощали языки.

— Иннокентий, а расскажи то твоё стихотворение.

— Какое?

— Ну то, которое мне больше всего понравилось, — настаивала Соня

— А, ты про сонет?

— Да, Павлу было бы очень интересно его услышать, — незаметно усмехнулась сестра.

— Хорошо, но мне кажется оно достаточно интимное.

— Не стесняйтесь, Иннокентий. Друг моей сестры — мой друг.

— Ваши слова греют душу. Так... Надо вспомнить. Ага!

Я увидел тебя

средь ледянных

яблонь и

скорбных ив

ты незаметно

мне

улыбнулась

в тишине

как громовой Юпитер

возлюбленную Ио

твой взгляд меня похитил

друг мой нежно-милый

твои глаза смолой

сожгли

ни разума ни сердца

ты убежала в дом

вдали

и закрыла дверцу

— Достойно. Стало понятно, как Вы покорили Соню. На мой взгляд, конечно, немного прерывисто, не сочтите за грубость. Я просто и сам в свободное время пописываю стишки. Ну это так. Как сейчас говорят — хобби...

— Ох, опять он начал, — перебила недовольная сестра. — Ты можешь хотя бы минуту не говорить о себе? Мне неловко.

— София, ну право. Не надо считать меня таким беззащитным, — нахмурившись сказал Иннокентий и обратился к брату. — Да, я слышал, что Вы тоже увлекаетесь этим благородным искусством.

— Ну, я бы не назвал своё творчество прямо уж искусством.

— Не скромничайте. Поэзия — одна из немногих сфер, где любой человек может однажды создать шедевр при должном усердии.

— Помилуйте, Иннокентий. Впрочем, вот одна забавная вещица. Так, ради любопытства.

— Я весь внимание.

— Мрх, — вздохнула Соня.

лепим лепим человечка

из песка из песка

мы затопим нашу печку

и добавим уголька

пламя обжигает руки

запекается глазурь

хороводы и кабуки

ты глаза скорей зажмурь

час и два а то и три

сахарный народ внутри

пляшут тени на стенах

рядом пряничный монах

— Хе-хе... Знаете, а весьма-весьма... Это, как я понимаю, так называемая наивная поэзия, — отпив вина, произнёс Иннокентий

— Как, как Вы сказали? Наивная... Как жаль! Всё никак не научусь писать по-взрослому, — огорчился демон.

— Ну что Вы, Павел. Я не хотел никак Вас задеть. Наивная — это просто такой термин, не более. А вообще в последнее время в таких стихах черпают вдохновение великие мастера!

— Мастера... Что ж, сочту это за комплимент!

— Вот видишь, брат! Я же говорила, что Иннокентий — просто золото. Я верю, что и у тебя получится написать серьезные стихи, а потом быть может даже и целую пьесу!

— Более, чем уверен. У Вас все шансы, друг, — одобрительно добавил Иннокентий.

Спустя некоторое время начали беседовать об искусстве. Человек восхищался авангардными деятелями, называл новые модные имена. Павел же слегка негодовал и сетовал на то, что современные художники забыли о классике. Сестра наслаждалась их спором и не упускала возможности вносить в разговор те невидимые оттенки, которые вершат светской речью.

— Думаю, настало время для чая, — заметила Соня, видя, что гости наелись и начали посапывать.

— Так, я отнесу посуду, а Вы, Иннокентий, если не трудно, — помогите сестре расставить чашки и блюдца.

— Непременно.

И вот стол был готов к следующему акту, человек и демон сели на свои места и стали ждать очаровательную Соню, ушедшую за десертом. А пока чай заваривался и насыщал гостиную бергамотовым бальзамом.

— Павел, Вы говорили, что стихи — Ваше хобби, а чем же Вы занимаетесь? Кем работаете, так сказать?

— А, да... Я заведую конторой своего отца — семейный бизнес. Отец же с матерью уже как несколько лет путешествуют по Европе. У них, можно считать, ещё один медовый месяц, который, кажется, сильно растянулся.

— И какие услуги оказывает Ваша контора?

— Гм. В основном составляем нотариальные договоры о купле-продаже. Сейчас, слава богу, эта сфера позволяет иметь достаточный доход, но конечно последние веяния настораживают...

Сестра держала на руках поднос с бисквитным поленом. Застывший на торцах крем закруглялся в сладкие гипнотические спирали. Пирожное было присыпано марципаном, а сверху искусной рукой кондитера были уложены пьяные черешни.

Демоница нарезала несколько кусочков бисквита и предложила гостям. Иннокентий, стараясь не задеть Соню, разлил ещё горячий чай. Павел же продолжал размышлять о будущем — занятие, в котором так искушены праздничные умы, но награждающее лишь избранных. Человек слушал демона и любовался Соней. И всё это, вместе со вкусом бисквита, черешень, тающих под обжигающим чаем, месмерически усыпляло его, вводя в сладкую дрёму. Через несколько минут, закончив с десертом, он осовел. Демоны понимающе переглянулись.

— Иннокентий, — нежно позвала Соня.

— Ох, простите, друзья! Задремал, — извинился человек и зевнул.

— Ничего. Лучше присядь у камина, а то озябнешь, — сказала девушка, открыла шкаф и достала шерстяной плед.

— Вот, возьми. Мы пока с Павлом по саду погуляем — полюбуемся ночным небом.

— Да, в такие морозы, наверное, звёзды особенно красивы.

Иннокентий сел в кресло и укрылся. Лукавые ушли в прихожую. Павел накинул пальто, в котором пришёл. Соня надела дублёнку и заговорощицки спросила:

— Ты сделал то, о чём я тебя тогда просила?

— Если нет — я бы сегодня не пришёл. Но чего же мне это стоило, однако. Ты себе даже не представишь.

— Где?

— Там, — демон протянул видавший виды портфель.

— Пойдём.

Сухой холод пощипывал лица. Подмороженный снег хрустел под ногами. Загадочные сосны, хранившие свои вековые тайны, казалось, вот-вот заведут в другой мир. Где-то ухала неясыть. На небе, среди своих ярких спутников виднелась бледная Андромеда. Демоны подошли к беседке. Павел достал спички и начал разжигать фонарь на столике.

— Значит, мои опасения подтвердились, — заговорила Соня.

— Не спеши, я еще и сам не смотрел. Не хотел раньше времени. Так, где этот конверт, — стал копаться демон в портфеле, — Ага.

— Что там? Не тяни.

— Вот, — Павел достал гербовую бумагу и положил на стол.

Договор

Мы, Старшие Партнёры, сегодняшним числом одобрили прошение г-на Иннокентия Таллинского, душа которого, начиная с этого дня, принадлежит Нам. Мы обещаем ему славу, любовь и исключительный талант в сочинении стихов, пьес и других художественных текстов.

Подпись: Партнёры

Дата: XX/XX/XXXX Подпись: И.Т.

Печать

— Хм, даже не верится. Как-то всё слишком просто написано. Не находишь, Ксеркс? — зевнула Соня.

— Ну, конкретно эта контора обходится без изысков. За это, собственно, она и снискала популярность в последнее время, — ответил Павел

— А всё-таки так жаль. Он мне казался от природы талантливым человеком. Какой же он всё-таки милый. Даже не знаю как быть.

— Ну, в делах сердечных я не советник тебе, Йойль. Но мне кажется, что у любви не должно быть преград. Если ты его по-настоящему любишь...

— Наверное, ты прав. А вообще, есть ли какой-то способ узнать со справкой человек или без? Прямо не проверяя.

— Мне трудно судить. В нынешнее время, чем более человек талантлив, тем вероятнее у него есть контракт за душой. Многие вместо того, чтобы прилагать тяжелый труд в искусстве, бороться с лишениями, развивать свои способности - гонятся за быстрой славой. Раньше люди считали зазорным вообще хоть как-то обращаться к нам, добивались всего сами. Да, бизнес идёт хорошо, но я чувствую, что скоро настанут тёмные времена.

— Не начинай. Холодно. Предлагаю обратно, — заурчала Соня и закуталась в воротник.

Молодые демоны оставили ночной сад и вернулись в тепло. Одиноко завывал ветер между мрачными соснами. Тоскливо поскрипывали ветки. И только Луна, казалось, с улыбкой смотрела на мир. Часы в гостиной пробили полночь. В доме погас свет.

3

Был пасмурный осенний день. Прелестная Йойль ворочалась в сладкой истоме. Игра с пуховым одеялом была весьма рискованной. Каждое движение грозило либо удушающей теплотой, либо обещало зябкий до дрожи холод. Вот неудачный поворот в сторону - приоткрытые ступни, обнаруживающие тайны судьбы. Неряшливое перебирание ногами в попытке перетянуть покрывало - предательски обнаженная грудь, не потерявшая девичий шарм. Казалось бы, несколько движений обратно, в правильном направлении - и вот он, заветный баланс, но нет. Обнимающий жар победно охватывал диавольскую плоть. Дело близилось к затяжному эндшпилю с вероятным цугцвангом, если бы не великолепный пуант, окончательно освобождающий тело и повергающий томного соперника в нокаут. Йойль проснулась.

Этажом ниже спальни шумела вода. Бодрящая прохлада освежала лицо. Закончив, Ксеркс повернул кран и посмотрел в зеркало. Его лицо, уже тронутое морщинами, но сохранившее изящество черт. Благородная седина в волосах. Обсидиановые рога, выщербленные временем и неустанными трудами.

— Каким же красавцем! Каким красавцем он был! Как жаль, как жаль, — усмехнулся Ксеркс, и вытершись вафельным полотенцем, вышел из ванной.

В кастрюле вскипали яйца. Тостер несколько минут назад выстрелил подрумяненными ломтиками. В медной турке доходил кофе. Йойль, накинув пеньюар, спустилась в гостиную. На кресле лежали круглая коробка в обёртке и с бантом, тёплый халат и старомодный портфельчик. Диаволы встретились.

— Доброе утро, Константин. Не заметила, как Вы проснулись, — улыбнулась Йойль с ямочками на щеках. Казалось, она совсем не постарела. И только её глаза приобрели тот зрелый оттенок, которым отличается искушенность.

— Не хотел Вас будить, Вера Павловна. Сегодня выходной. Отдых. Садитесь за стол. Завтрак уже почти готов.

— Давайте лучше помогу. А то одному всё не унести

Ушли на кухню. Ксеркс выключил плиту. Разлил кофе. Йойль вылила кипяток и набрала холодной воды в кастрюлю. Взяла пашотницы. Брат намазал масло на тосты, сверху полил брусничным джемом и разложил бутерброды на тарелке. Всё отнесли в гостиную. И устроившись, приступили к ланчу.

— О вчерашнем. Не знала, что у Вас были ко мне такие чувства, — с томным оскалом произнесла Йойль

— Уже давно. Но после поездки в Европу, я всё-таки решился. Местные нравы, я бы даже сказал философия, открыли мне новые горизонты.

— Вот оно что. Интересно, — Йойль сняла верхушку скорлупы. — Ого! Наконец-то Вы запомнили, что я люблю в мешочек. Похвально-похвально.

— Иронизируете, Вера Павловна... Детали, на самом деле, — самое сложное. Нужно время.

— Как там родители, Константин?

— В добром здравии. Матушка, как всегда, всё так же обворожительна. А отец... Отец усердно работает. В Европе, благо, сейчас расцвет в плане искусства. Да, передавали Вам привет.

Диаволы пили ароматный кофе. Закусывали тостами. Говорили о пустяках, как обычно бывает между влюбленными сердцами после страстного открытия своих чувств. Старались сразу не сжигать хворост и наслаждались согревающей негой.

— У меня для Вас два подарка, Вера Павловна. Один лежит на кресле. Вы, наверное, уже заметили. Другой я Вам продемонстрирую чуточку позже.

— Интригуете, Константин.

Закончив с завтраком, Ксеркс взял с кресла коробочку и вручил Йойль. Та начала распутывать ленту и разворачивать обёртку. И вот в её руках оказалась кожаная треуголка.

— Что это?

— Это Вашему другу — Кеше, — засмеялся диавол и открыл старый шкаф. Йойль нахмурилась: брат как обычно изволит шутить.

Из раскрытых дверец показался скелет в полный рост.

— Позволите? — Ксеркс взял из рук шляпу и надел на череп. — Вот! Настоящий адмирал! Мундира только не хватает.

Йойль резко осекла брата.

— Как Вы только можете. Это ведь моя первая любовь! Разбиваете сердце сестры. Я ведь, я ведь. Так и не смогла с ним расстаться. Поэтому и решила сохранить. Хотя бы скелет, — скрывая улыбку, разыгралась Йойль.

— Простите. Мне просто показалось, что его надо всё-таки приодеть как-то. Для солидности. Великий всё-таки человек был, - принялся успокаивать сестру Ксеркс.

Но всё это было не так важно. Над камином располагалась фанерная полка. На ней лежало несколько книг безымянных авторов, пара фарфоровых кукол, мраморная пепельница и глиняный чайник — семейные сокровища, насчитывающие несколько сотен лет.

— Насчёт второго подарка. Можете поздравить, Вера Павловна. Ваш брат наконец-то стал настоящим поэтом!

— О чём Вы говорите, Константин?

— В Европе мне удалось посетить несколько знаменитых тюрем, в одной из которых я встретил, могу это смело утверждать, гения! И как это обычно бывает, не признанного современниками. Вы спросите, как же он оказался в заключении. Игра судьбы! Поэт перешёл дорогу не тем людям. И его приговорили к смерти. Хотя, казалось бы, расцвет, свобода нравов.

— Кажется я начинаю догадываться...

— Да, его последним желанием перед смертью была сигарета. Вы знаете не понаслышке насколько милосерден и сострадателен Ваш брат, Вера Павловна.

— Да уж.

— Ну так вот, мой портфельчик, как всегда при мне, — улыбнулся Ксеркс и достал папиросную исчерканную бумажку.

ДОГОВОР

Я, заключенный 1710232016 камеры номер 1617, жертвую свой дар и поэтический талант. Взамен рассчитываю на сигарету. Это моё последнее желание перед смертью.

Подпись: Мастер

Дата: XX/XX/XXXX Подпись: 1710232016

Печать

— Н-да. Это ещё хуже, чем в прошлый раз. Мастер. Ха-ха.

— Ну тем не менее. Правда я пока ещё ничего не сочинял. Ждал вдохновения.

— Ладно уж. Сидите — сочиняйте. Я пока уберусь, — сказала Йойль.

Ксеркс уселся на кресло. Достал блокнот, карандаш. И вот, тот самый момент... Наверное самый страшный в жизни каждого художника: остаться наедине с белым листом и гением, который требует, жаждет, негодует и наказывает за неподчинение. Грифель — верный наставник, учитель, который пронесёт сквозь самые жуткие бездны сознания и даст воспарить к вершинам при должном везении. Что это? Желание, преломленное о призму безумия. Пламенеющая страсть. Та спасительная холодная отстраненность, которой знамениты виртуозы-трёхстишники. Но, кажется, есть свет. Карандаш что-то пишет. Рука выводит давно знакомые символы, складывающиеся в ещё нераспознанные образы. Неумолимые метафоры, честолюбивые эпитеты. Последняя огранка, штрих. И вот. Кажется оно.

Йойль закончила с посудой, когда Ксеркс её окликнул:

— Пойдёмте в сад, Вера Павловна.

Почтенные диаволы вышли на прогулку. Горкло-винный прозрачный воздух. Шум опавших листьев. В основном жёлтые, но иногда попадались и багряные. Тысячеглазые берёзы, от которых никуда не скрыться. Шорохи маленьких зверьков. Грустные виражи ещё не уснувших мотыльков. И над всем — небо, нет не свинцовое. Мякоть из перьев и пуха. Двигаются. Медленно. Ветра как будто бы нет. Брат и сестра. Молчат.

— Ксеркс, о чём Вы задумались?

— Да нет, моя голова ещё никогда не была так пуста. Светлое чувство, Вера Павловна.

По коже пробежал холодок.

— Ну как, удалось что-то сочинить?

— Удалось и не что-то, а... Впрочем просто послушайте.

я подарил тебе йоуы

ксандро телембат и ты

кирмин кирмин налампес

йорхма грун палимгрес

давно уж грит да йорм

грин рад арсух гийом

урху урху урху

йоку гран ре к утру

забыт забат загит

крамбэ кромбу крамбит

и ярд акмен акму

йорен йора йорму

— Ясно. Всё. И ради чего? Ради этого? Очень смеш...

— Что с Вами? Что с Вами? Вера Павловна

Тихо покачивались берёзы. Солнце выглядывало из густых облаков. Дул свежий ветерок с моря. Где-то вдали были слышны волны.

— Да, пожалуй, на этом и закончим, — сказал господин N и закурил трубку.

Немного подумав, добавил:

— А теперь займёмся корректурой!