Безымень

Пролог

Когда я была маленькой, я думала, что взрослые – это супергерои, способные решить любую проблему: не плачут, разбив коленку, спокойно переносят боль от ожогов и порезов, детские глупости не властны над ними… В детстве мы с сестрой часто рассказывали маме наши маленькие секреты, а она смеялась и говорила: «Не переживай, это всё детские глупости. Скоро пройдёт, и ты с улыбкой будешь оглядываться в прошлое, вспоминая это время». Я взрослела, взрослели и мои «глупости». Взрослые всё так же смеялись над ними, считая их ерундой, а я перестала делиться с ними своими переживаниями.

Сейчас я понимаю, что и у взрослых полно «глупостей» за плечами. Ведь когда-то и они были детьми. Порой эти невозмутимые люди уязвимее малышей. Они отмахиваются от детских секретов, словно от назойливых мух, и смеются только потому, что эти откровения поднимают в их душах волны воспоминаний: приятных и тех, которые прячутся в самый дальний уголок подсознания.

Глава 1

2022 год

Москва

Отпивая крепкий кофе из картонного стаканчика, я снова невзначай кусаю губы. Оле это не понравилось бы. Она бы ругалась… С губ срывается вздох. Я снова возвращаюсь мыслями в то время. Не хочу. Но сегодня иначе не получается. Прошло семнадцать лет…

Я гоню от себя мысли о том, что случилось. Сегодня Оля. Только Оля.

Нужно идти. Я встаю, бросаю на стол смятые купюры. Непослушные пальцы торопливо застёгивают молнию осенней куртки. Подхватываю висящий на спинке стула рюкзак и выбегаю из душного помещения.

Город захватывает промозглым ветром. Август в этом году выдался дождливый и холодный. Ветер пробрался под полы куртки, заставляя поёжиться. Подставив лицо мелкому моросящему дождю, я прикрываю глаза. Вдыхаю холодный воздух с запахом осени. Я не хочу признаваться себе, но мне страшно. И это липкое удушающее чувство: словно оборачивает холодным покрывалом мою душу.

– Вам плохо? – звонкий голос неравнодушной старушки выдергивает меня из лап оцепенения. Я распахиваю глаза, пристально вглядываясь в лицо напротив. Будто на автомате отмечаю про себя, что вижу её впервые.

– Нет… – мой голос хриплый, словно чужой. Я не узнаю его. – Нет, всё в порядке…

Нужно идти. Сейчас же. Немедленно. Быстрым шагом устремляюсь по улице в сторону метро. Я почти физически ощущаю на себе удивлённый взгляд этой участливой женщины. Но мне сейчас всё равно. Я торопливо иду в сторону подземки. Не глядя в лица проходящих мимо людей. Нужно как можно быстрее добраться до дома.

Воспоминания… Одни похожи на теплое одеяло, укрывшись которым можно забыть о времени и пространстве, а другие, как спутанный клубок, лежат вдалеке, и бойся начать его распутывать. Они ставят перед тобой вопросы, на которые нет ответа, заставляя ворочаться без сна по ночам, с тревогой вглядываться в лица прохожих на улицах. У каждого человека много воспоминаний и много вопросов, на которые нет ответов…

***

Свой родной город Эльдонск я покинула почти сразу, как мне исполнилось восемнадцать. Это было бегство. Меня никто не останавливал. Не переубеждал. Не искал компромиссы. Матери было всё равно. Уверена, она с облегчением вздохнула, как только за мной закрылась дверь, и принялась заполнять шмотками, купленными на распродажах, мой опустевший шкафчик.

На прощанье она, всхлипнув для приличия, сказала: «Приезжай на каникулы, Сашка, и позвони, как доберёшься».

Я больше не приехала. С матерью изредка созваниваюсь. Не могу сказать, что эти звонки приносят мне хоть маломальское удовольствие. После разговора с ней я чувствую себя разбитой и опустошённой, будто из меня выкачали всю силу и жизнь. Каждый раз это либо нескончаемый поток жалоб на неудавшуюся жизнь (значит она снова разругалась со Стасом), либо, в свойственной ей манере разговаривать с придыханием, она учит меня как нужно жить. И сплетни, сплетни... Ей никогда не интересно как у меня дела, что я планирую, с кем живу…

***

Гул поезда успокаивает. Я отворачиваюсь от пассажиров. Смешиваюсь с их безразличием. Здесь каждому не до кого нет дела. Стоя рядом друг с другом, мы бесконечно одиноки, и нам это нравится. Втыкаю в уши наушники. В них нет музыки. Телефон сел ещё час назад, а я не стала его заряжать. Чтобы отогнать от себя тяжелые мысли, я закрываю глаза и концентрируюсь на гуле поезда. Шум заполняет меня и, кажется, сотрясает каждую клеточку моего тела. На автомате выхожу на нужной станции. Смешавшись с толпой протискиваюсь в электричку и, вновь прикрыв глаза, отгораживаюсь от всего мира в душном тамбуре.

Я не люблю электрички за их вечную толкотню, огромные сумки в проходах, снующих туда-сюда людей, предлагающих за бесценок журналы, пирожки, чудо-средства от всего на свете… И этот запах. Так пахнет только в электричках: стойкий и тяжелый, кажется, он впитывается в твою одежду, волосы, в тебя…

Проехав несколько станций, выхожу на своей. Это уже не Москва. Выехав из столицы люди странным образом меняются. Будто становятся спокойнее, перестают бежать. Покидают станцию и задумчиво идут по своим делам.

Сажусь в маршрутку. Осталось совсем немного: скоро я буду дома. Едем быстро, как всегда. Этим мне нравится маршрутное такси: даже пробки они умудряются пролетать. Выхожу на своей остановке. Мой дом уже за поворотом.

Я снимаю однушку в спальном районе у одной милой старушки. Наталья Геннадьевна обладает редкостной для своего статуса добродетелью: она не лезет в мои дела. Для неё главное, чтобы я вовремя платила за аренду жилья. Раз в месяц она, как бы невзначай, звонит мне с одной и той же фразой: «Милочка, завтра я зайду проверить счётчики. Будь, пожалуйста, вечером дома». Значит следующим вечером она обязательно придёт и, если по какой-то причине меня дома не оказывается, она ждёт на кухне. Поначалу меня это немного напрягало, а потом стало всё равно. Всё важное: документы, деньги, телефон я ношу с собой. А больше ничего у меня и нет. Наталья Геннадьевна оглядывает квартиру на предмет явного беспорядка, забирает арендную плату в белом конвертике, пересчитывает и удаляется до следующей «проверки счётчиков».

Дрожащими руками вставляю ключ в замочную скважину. Я продрогла. Захожу в прихожую, захлопнув за собой дверь. Рука автоматически находит на стене выключатель. Комната заполняется светом. Стаскиваю с плеч промокшую куртку, стараясь не встречаться глазами со своим отражением в зеркале. Я знаю, что увижу там: уставшую после смены, промокшую от того, что забыла на работе зонт, женщину. Убрав верхнюю одежду, захожу в тесную ванную. Стаскиваю с себя всё остальное, бросая это прямо на пол возле ванны. Включаю воду погорячее и сажусь в не успевшую прогреться чашу. Холодно. Но горячие струи делают своё дело. По телу проходит дрожь. Будто вода прогоняет из меня холод, и он, напоследок заставив вздрогнуть, выходит из меня через поры. Медленно стаскиваю с волос промокшую резинку. Мокрые волосы плюхаются на плечи.

Тихо скрипнула дверь в ванную, заставив меня устало обернуться.

– Привет, Апельсин… – конечно, кто же ещё мог зайти так бесцеремонно, кроме этой наглой рыжей морды.

Сейчас даже представить сложно, что он был маленьким тощим рыжим котенком, скитавшимся по городу в поисках тепла. Я встретила его два года назад на остановке. Была поздняя осень. Люди на платформе отстранённо стояли рядом, но не чтобы стало теплее и уютнее. Мы все стояли плотно прижавшись друг к другу безликой массой, делая вид, что совершенно не замечаем соседей по несчастью, дожидаясь электрички, чтобы как можно быстрее заскочить внутрь, спрятаться от пробирающего уличного холода, успеть занять сидячее место и заполнить пустоту в мыслях всемирными новостями.

В тот день я возвращалась поздно. Последней на окрашивание пришла женщина. Она хотела осветлить свои черные волосы. Клиентка была всем недовольна и под конец, критически осмотрев мою работу, молча покинула салон. Стоит ли говорить о том, что я возвращалась домой, чувствуя себя полностью разбитой?

Электричка медленно подползла к платформе, и недовольная толпа, толкая друг друга, агрессивно сопя и делая друг другу недовольные замечания, протолкнулась внутрь. Тоскливо оглядев вагон, я поняла, что сидячих мест не осталось. Пришлось встать в тамбуре. Я отвернулась к окну. Поезд тронулся. За стеклом мелькали светящиеся окошки в высотках, несущиеся по шоссе автомобили, везущие уставших пассажиров по домам. Монотонный голос неразборчиво объявлял станции. Как только электричка выехала за пределы Москвы – вагоны стали потихоньку освобождаться.

На подъезде к моей станции в тамбуре стал скапливаться народ, на душе потеплело от осознания того, что я первая в очереди на выход. Двери медленно разъехались, и я выскочила на платформу. Если хочешь избежать гнева толпы, стоит выходить быстро и отходить в сторону, чтобы никто ненароком не вытолкнул тебя. Я тоже торопилась. Хотела поскорее сесть в маршрутку и, добравшись до квартиры, упасть на диван. Но меня ждало разочарование. Как только я завернула за угол к остановке, моя маршрутка тронулась. Я, собрав последние силы, побежала за ней, придерживая сумку, но водитель не заметил меня, и машина скрылась за поворотом. В расстроенных чувствах пришлось вернуться на остановку. До следующей маршрутки было еще полчаса. Я достала телефон. Новостная лента пестрила красивыми фото, короткими рассказами из жизни людей… Это всё отретушированные картинки. Мишура. Но она нравится тем, кто их выкладывает, и тем, кто смотрит. Красивая иллюстрация к показной жизни…

Вдалеке беззаботно смеялась группа подростков. Туда-сюда проезжали машины. Подул ветер, и на экран моего телефона стали медленно опускаться снежинки. Я подняла глаза вверх, убирая гаджет в карман. Первый снег кружил в воздухе, отражая свет фонарей. Появилось желание, как в детстве, высунуть язык и поймать снежинку. Когда первый снег ложится на тёмные мокрые осенние улицы, в сердцах всех людей: взрослых и маленьких, просыпается озорной ребёнок, наивно верящий в чудеса. Прохожие немного замедляли шаг, любуясь кружащимися в воздухе снежинками.

– С первым снегом, граждане! – задорно прокричал весёлый молодой человек.

Я улыбнулась и поправила шарф. Снегопад усилился. Казалось: вот-вот и случится настоящее чудо! То самое, в которое веришь в детстве и на которое надеешься, зная, что чудес не бывает. И оно случилось. Со мной. В тот волшебный вечер, когда я была чудовищно уставшей.

Сначала я не поняла, откуда этот писк. Думала, что мне показалось. Но жалобное пищание повторилось. Оглядываясь в поисках источника звука, я зашла за остановку. Он сидел там. Маленький тощий грязный котёнок, дрожащий от холода и жалобно мяукающий, он прижимался к стене в попытках спрятаться от ветра. Я осторожно взяла его в руки, а котёнок беспомощно растопырил лапки. У него гноились глаза.

– Так вот ты какое, моё чудо… – прошептала я. – Пойдёшь ко мне жить?

Словно понимая мою речь, котёнок мяукнул в ответ. Я наскоро вытерла его от грязи влажными салфетками и засунула под куртку, оставив на поверхности маленькую голову с торчащими ушами. От тепла моего тела малыш перестал дрожать и скоро тихонько замурлыкал.

Через несколько минут приехала маршрутка, и мы с моим новым другом добрались до дома.

Куртка и свитер отправились в стирку, а отмытый котёнок, отплевываясь от остатков воды, принялся за теплое молоко. Он оказался совершенно рыжим и очень пушистым. Имя сразу пришло на ум.

– Ты будешь Апельсин, дружок, – погладила я зверька. – Не возражаешь?

Апельсин не ответил. Наевшись, усталый котёнок уснул, свернувшись калачиком возле меня на диване. Я гладила его и думала о том, что в этот день чудо случилось не только со мной.

С тех пор Апельсин стал моим лучшим и единственным другом. Кроме него друзей у меня не осталось. С коллегами я поддерживаю рабочие отношения, стараясь не сближаться. Тяжело терять тех, к кому привязался. Страшно жить, осознавая, что ТО, что когда-то забрало твоих друзей, может вернуться за тобой, может навредить твоими новым друзьям.

Я помню все, что случилось семнадцать лет назад. От этих воспоминаний никуда не деться. Они заставляют меня просыпаться ночами в холодном поту, тревожно вглядываться в лица прохожих… Я научилась жить со своим страхом. Он почти не мешает мне. Но иногда картины того страшного лета вновь встают перед моими глазами так же отчётливо, будто это было вчера. Тогда мне бывает стыдно. Ведь я взрослый человек.

Когда мама была в моём возрасте, она уже имела на руках двоих дочерей: Олю и меня… Не то чтобы я ровняюсь на свою маму. Нет. Скорее даже наоборот. Но это так странно: осознавать то, что она казалось такой взрослой, а я ощущаю себя подростком, замершем в возрасте пятнадцати лет. Будто время замерло. Годы шли. Я росла, но как будто не взрослела… Интересно, какой сейчас была бы Оля?..

Глава 2

Оля. Я зажмуриваю глаза, схватившись руками за голову. Перед глазами вновь всплывает её образ. Я помню её в последний день перед тем, как поехать в эту деревню. Такая собранная, серьёзная. Две аккуратные косички, ровно лежащие на её плечах. И глаза: такие живые, несмотря ни на что. Помню, как она подошла к маме, которая пустым взглядом наблюдала за происходящим на экране телевизора, и, обняв её за плечи, тихо спросила:

– Ты уверена, что нам лучше уехать?

Мама, вот уже час смотревшая невидящим взглядом в экран, подняла на сестру полный отчаянья взгляд:

– Разве ты сама не хочешь этого? Так будет лучше, Оля, – ответила она. – Не переживай обо мне, за мной приглядит Света. Вам нужно навестить бабушку. Сама я не в состоянии.

***

Я подхожу к запотевшему от дождя окну. На город уже опустился вечер. В доме напротив поочерёдно загораются окна и иногда в них мелькают силуэты людей, занятых чем-то. Город прекрасен тем, что в нём почти наверняка никто не знает тебя. И ты никого не знаешь. Я опускаю взгляд вниз. По тротуарам иногда пробегают люди, торопясь укрыться от холодного дождя. Какой-то мужчина остановился прямо под моим окном и поднял голову. «Почему он смотрит сюда? Кого он ищет? Может быть уже нашёл? Может быть это я?» Ужас липкой змеёй вновь сковал мои лёгкие, не давая возможности вдохнуть полной грудью. По спине пробежал холод. Я до побелевших костяшек вцепилась в подоконник, чувствуя, как ноги становятся ватными. Стараясь разглядеть лицо, пытаюсь вспомнить, знаю ли я этого человека. Мужчина оглянулся. Кажется, кто-то окликнул его. Всё в порядке. Он пришёл не ко мне.

Опускаюсь на диван, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Рядом запрыгивает Апельсин и настойчиво мяукает, требуя еды.

– Сейчас, приятель, – я запускаю пальцы в его густую шерсть: это всегда успокаивало меня. – Мне и самой стоит подкрепиться.

***

Наша бабушка со стороны мамы, Анна Михайловна, играла в жизни моей сестры очень важную роль. Наверное, даже главную. Ведь именно она воспитывала Олю с рождения до пяти лет. Мама родила свою первую дочь от большой школьной любви в семнадцать лет. Так получилось. Как любила повторять мама: «Мы были очень молоды». Совсем юные влюблённые строили планы, мечтали о будущем, когда в их жизни появился ребёнок. Новость о беременности стала для обоих полной неожиданностью. Начались бесконечные скитания по больницам, тяжёлый выбор «рожать или нет». Надо отдать бабушке должное: она дала маме самой принять это решение. Олин отец тогда пообещал, что обязательно женится на возлюбленной, что у них будет настоящая семья. Они даже стали вместе жить. Бабушка освободила им комнату и помогала материально. Его родители тоже давали сыну деньги. Всё складывалось хорошо, но потом родилась Оля. Оказалось, что семейная жизнь с ребёнком ощутимо отличается от той, которую они себе представляли. Вскоре, под предлогом того, что он устал и ему всё надоело, ушёл Олин папа. Наша мама тоже через полгода после рождения дочери уехала из деревни со странным названием «Сети» учиться и работать в Эльдонск. Она регулярно высылала деньги бабушке на содержание Оли и приезжала навестить их несколько раз в год.

Через четыре года в Эльдонске мама встретила моего отца. Он был «положительный со всех сторон». Так она описывала его бабушке. А та лишь вздыхала в ответ. Мой будущий папа вскоре женился на нашей маме, а через полтора года у них родилась я. Через пару месяцев после моего рождения, они решили забрать у бабушки Олю. Для Оли это было болезненное расставание. Она не хотела покидать деревню, в которой росла, свою любимую бабушку, которую она долго называла мамой. Бабушка тоже была против Олиного переезда. Но мама настояла.

– Оле нужно ходить в сад, а потом в нормальную школу, – аргументировала мама в разговоре с бабушкой. – Ей нужно общение со сверстниками, друзья. А в деревне у неё кто? Ты да кошка?

– Да есть у неё тут друзья! – не унималась бабушка. – Дина Архипова приедет на каникулы. Они с пелёнок вместе!..

– А когда Дина твоя в школе, Олька с тобой сидит, картошку перебирает, – безапелляционно заключила мама.

На самом деле, Олина социализация была не главной причиной воссоединения семьи. Маме нужна была помощь с маленькой дочерью. Папа много работал, часто уезжал в рейс.

Маме было не просто со мной в одиночестве. Оле поручалось присматривать за мной, приносить и подавать одежду с пелёнками, играть и развлекать плачущую меня, придерживать бутылочку с кашей, пока мама могла пять минут передохнуть и выпить кофе. Я была беспокойным ребёнком. Оля стала моим первым другом. Мы проводили много времени вместе, с ней было интересно и весело. Но иногда, когда сестра злилась на меня, она сердито говорила: «Из-за тебя, мелочь, мне пришлось уехать от бабушки в этот премерзкий город!» Я чувствовала себя виноватой.

Правда, у нас было много хорошего. Например, когда из рейса возвращался папа. Всё преображалось сразу. Как будто мир становился светлее и уютнее. Он добродушно трепал по голове Олю, вышедшую ему навстречу, а потом забирал у мамы из рук маленькую меня и подкидывал к потолку. Я помню это перехватывающее дух чувство и счастливую улыбку отца. Помню, с какой нежностью он обнимал маму и как она смотрела на него... Мы все вместе выбирались на пикники, ставили сценки, в которых мне неизменно доставалась главная роль. Папа говорил, что я очень талантлива и стану знаменитой актрисой, а я любила изображать прекрасных принцесс и с выражением читать стихи, вставая на маленькую табуретку, красиво кланяясь в конце, слушая аплодисменты моего преданного фаната. Папа возился с нами, он был лучшим аттракционом, сказочником, настоящим волшебником. Рядом с ним мы все были счастливы.

Каждый год летом мы с Олей отправлялись в Сети. И за месяц до поездки сестра усердно готовилась, выбирая бабушке подарок. Видно было, что она волнуется. Что этой встречи она очень ждёт. Укладывая свои вещи в дорожный чемодан, она обязательно брала с собой чистый скетчбук и пастель. «Каждое лето – новая глава, а новая глава – новый скетчбук», – говорила она маме, собственноручно выбирая вместилище для своего творчества. А рисовала она действительно хорошо. Так повелось с раннего детства. Наша бабушка, в прошлом преподаватель рисования в деревенской школе, заметила, что те каракули, что малюет маленькая внучка уже в год, какие-то особенные. Увидев в Оле продолжение своего таланта, она усердно покупала ей карандаши, фломастеры, краски. Осторожно брала в свою уверенную руку Олину ладошку, сжимающую карандаш, и они вместе выводили что-то на чистых листах, разложенных на теплом полу. С каждым годом юная художница всё увереннее «набивала руку». К пяти годам Оля уже рисовала неказистые бабушкины портреты, которыми последняя завешивала всю стену. Впрочем, несмотря на неказистость, бабушка на портретах была узнаваемой.

После переезда в Эльдонск Оля потеряла чуткое бабушкино руководство, но не бросила любимое дело. Она трепетно просила в письмах к Деду Морозу подарить ей мольберт и краски, многозначительно вздыхала каждый раз, когда они с мамой проходили мимо художественного магазина. Её искреннее рвение не осталось незамеченным, и вскоре мама записала Олю в художественную школу, в которую сестра ходила два раза в неделю. Рисование было её манией, её страстью. С помощью холста и красок она выражала свои чувства, страхи, мечты… Собираясь к бабушке, Оля обязательно брала с собой несколько лучших своих годовых работ, чтобы показать их и получить оценку от самого главного учителя в её жизни.

Рано утром мы, нацепив на плечи свои рюкзачки, отправлялись с мамой на автобус. От Эльдонска до Сетей было полтора часа езды. Мы с сестрой «прилипали» к окну и смотрели на сменяющие друг друга пейзажи полей, лесов, деревень… Оля постоянно спрашивала маму: «Как долго ещё ехать?» А мама закатывала глаза и, поглядев на часы, отвечала: «До вечера успеем». Наша остановка была конечной, поэтому, когда старенький автобус подходил к ней, внутри оставались лишь мы и пара старушек. Мама начинала собирать чемоданы, а Оля срывалась с кресла и подбегала к двери. За это её всегда ругали.

Выпустив на прощанье клубы выхлопного газа, наш старый скрипун скрывался за деревенским поворотом. Мы провожали его взглядом, а потом направлялись в сторону нашего дома, который находился почти на самом берегу реки. Бабушка обычно ждала нас, сидя на прогретой солнцем лавочке и жмурясь от теплых лучей, или полола большой цветник под тенью старого дуба, что рос за палисадником, и его ветки с северной стороны прикрывали окно. Бабушка рассказывала, что этот дуб посадил ещё Михаил Степанович – её отец, когда заложили фундамент их дома. «Папы уже нет давно, а дуб всё стоит, помогает мне дом «держать», – задумчиво добавляла она.

Я удивлялась: «Откуда в этой маленькой женщине столько сил?!», глядя на то, как её руки в садовых перчатках быстро выпалывают травинки, пробивающиеся в клумбе маттиол. Работая в саду, она надевала соломенную шляпку с большими полями и «садовую одежду»: яркую футболку цвета фуксии и чёрные бриджи. Цветы были ещё одной её страстью, помимо рисования. Было что-то особенное в этой женщине, когда она ухаживала за растениями или когда её руки с кистью проносились над холстом, добавляя новые штрихи. И я никак не могла понять, что же именно. Может быть контраст: умиротворенное лицо и сосредоточенность глаз, не упускающих не одну деталь, а может быть то, что она при этом всегда тихо пела и этот звук напоминал тихое жужжание. Мантру.

Анна Михайловна, как и многие в деревне, после ухода с работы на заслуженный отдых жила своим хозяйством. У неё был большой огород, на котором мы обязательно трудились за мороженое. Мы с Олей помогали бабушке полоть, поливать, собирать жуков и за это получали вознаграждение. Потом мы обычно шли купаться и загорать на пляж. Лишь к большой тарзанке и старому дому на отшибе деревни бабушка умоляла нас не приближаться. Но нам не слишком хотелось. Тарзанка выглядела очень ненадёжно: верёвка старая, палка сучковатая. Дом, конечно, манил своей заброшенной загадочностью. Это была двухэтажная сельская изба. Несмотря на то, что там уже лет пятьдесят никто не жил, сруб на первом этаже стоял ровно: брёвнышко к брёвнышку. Заколоченные окна давно стояли без стёкол, глядя на дорогу чёрными пустыми глазницами. После пожара на втором этаже крыша провалилась. Но обгоревшие стены первого продолжали ровно стоять, несмотря ни на что. Будто что-то неведомое держит их. Перед домом разросся заброшенный сливовый сад. Говорили, что этот дом построили после войны для нужд колхоза. Потом там поселился молодой председатель с женой и маленьким сынишкой, пока их дом строился. Правда жили они там не долго. При загадочных обстоятельствах погибли его жена и сын, а сам председатель повесился в доме через несколько дней после похорон. Со временем на первом этаже этого дома сделали клуб, куда молодёжь после трудового дня приходила на танцы и посмотреть кино, а на втором этаже оборудовали библиотеку. Через три года после смерти председателя в библиотеке на втором этаже дома случился пожар. Ничего не уцелело. Чудом спасся сторож, который долго ещё в пьяном угаре рассказывал о том, что место это проклято. После пожара дом пришёл в запустение, слухи о нём обрастали леденящими душу подробностями. Поговаривали даже, что если в полночь мимо пройти, то можно услышать крик женщины. То ли это наводило на нас трепет перед домом, заставляя обходить его стороной, то ли то, что в народе его звали ведьминым домом, не знаю, только наказ бабушкин нами прилежно исполнялся.

А ещё бабушка просила остерегаться местного юродивого Васеньку-шестопала. Васенька был безобидный, жил в покосившемся домике на краю деревни. Проходя мимо, можно было наверняка застать его спящим на крылечке под солнышком. Он был небольшого роста, худой, обросший и круглый год загорелый. Опасности, как таковой, Васенька из себя не представлял, но иногда на него находило что-то, и он мог встать возле чьего-нибудь забора и пристально вглядываться в окна. Васеньку гнали, считая, что он накликает беду. Иногда, идя по улице, начинал шарахаться от прохожих и истошно вопить. А потом всё проходило, и Шестопал снова был тихим и добрым человеком, который за небольшую плату помогал одиноким старушкам перекопать огород, прополоть траву, покрасить облупившийся забор…

После отдыха на реке мы, уставшие и счастливые, возвращались домой, где нас ждали ягоды, купленное по случаю в магазине мороженое: пломбир с вафлей и пироги с собранной на огороде клубникой, или смородиной, или иргой.

Вечером за нами обычно заходили ребята. Чаще всего мы встречались на реке во время купания, а потом договаривались встретиться после ужина. Друзья у нас были разные: деревенские и, как мы, приехавшие к бабушкам на лето, но всегда неизменно, из года в год, к нам приходили Петя и Кира.

Петя был старше меня на пять с половиной лет. Смешной мальчишка с россыпью веснушек на курносом носу и, почему-то, грустными глазами. Ему нравилась Оля. Это была первая и светлая любовь, и, как обычно в таких случаях бывает, безответная. Она не воспринимала его всерьез, считая, что Петя «маловат». Я, втайне, немного завидовала ей. Мне, конечно же, тоже хотелось, чтобы в меня кто-то был влюблен. Но всё-таки была очень рада за Олю, веря, что моё счастье меня найдёт.

Кира была Олина ровесница. Она была слегка полноватой девушкой невысокого роста с озорными искорками в глазах и вечным румянцем на пухлых щёчках. От природы у Киры были красивые шелковистые волосы. Она заплетала их в толстые длинные косы, а когда распускала, они струились мягкими волнами по её плечам. Кира немного стеснялась своего веса. Нет, она не была предметом насмешек одноклассников. Но, как это часто бывает, войдя в подростковый период, девушка стала жертвой сравнения. Она смотрела на своих более стройных одноклассниц и каждый раз испытывала болезненное чувство недовольства собой. Слушая истории ровесниц о первых интрижках, Кира, не желая того, чувствовала уколы ревности. Ей хотелось, и чем дальше, тем больше, отчаянно хотелось тоже почувствовать эту первую любовь, и чтобы она непременно была взаимной. И если мы не видели никаких препятствий в этом для Киры, то для неё эта тема была камнем преткновения.

Раньше девушка жила со своей мамой в Эльдонске, но потом они продали квартиру и съехались с Кириным отчимом. У моей сестры с Кирой было много общего: Кира тоже любила рисовать. Они с Олей познакомились в художественной школе, куда вместе ходили до Кириного переезда в Сети. Кира ненавидела своего отчима. Она считала, что этот мужчина разрушил их с мамой жизнь, лишил её друзей, любимого занятия. Здесь она могла заниматься рисованием лишь с нашей бабушкой, которая после ухода на пенсию иногда выбиралась на пленэр, и с Олей, когда та приезжала на каникулы. Часто, сделав все положенные нам дела, сестра брала свой этюдник и направлялась на их с Кирой место. Это был живописный склон реки, откуда вечером в хорошую погоду был виден багровый закат, легкая дымка над водой и склонившиеся над рекой деревья. Они любили здесь рисовать. Я ревновала Олю к Кире.

– Опять уходишь с ней? – зло шипела я вслед уходящей сестре.

– Имею право, мелочь. Я не твоя собственность! – огрызалась Оля.

Я злилась. Сестра никогда не брала меня с собой, когда уходила с Кирой рисовать. Чтобы я не подслушала их секреты.

Возвращались домой с прогулок мы уже когда становилось совсем темно и холодно. Уходить никогда не хотелось. Нам было уютно в этой компании. Всегда находилось о чём поговорить и о чём помолчать. Иногда мы молчали часами, просто сбившись в кучку, прижавшись друг к другу, чтобы стало теплее, и глядя в звёздное небо. Таких звёзд, как в Сетях, я не видела больше нигде. Иногда разжигали костёр где-нибудь на окошенном поле и жарили на огне то, что удавалось захватить из дома. Рассказывая самые страшные истории и самые смешные анекдоты, провожая взглядом поднимающиеся в небо искры. После таких посиделок мы обязательно все были испачканы сажей, от нас ещё долго пахло дымом, а Петя всегда, раздувая угли, что-то себе прожигал или подпаливал, но, несмотря на все эти мелочи, мы были счастливы. Абсолютно счастливы.

Бабушка, обычно, всё ещё не спала, когда мы тихо прокрадывались в прихожую, на ходу снимая пропахшую дымом одежду. Но она всё равно чувствовала запах и ворчала, что мы неряхи и ей теперь отстирывать это всё. Правда, по своему обыкновению, сердилась она не долго и выговаривала нам всегда как-то беззлобно. Может быть от того, что была человеком исключительной доброты, может быть потому, что сама была такой в наши годы и понимала, что по-настоящему ругать нас нет никакого смысла. Она собирала не хитрый стол, чаще всего это были пироги и теплое молоко. А потом мы сытые и довольные добирались до кроватей и, лишь коснувшись головой подушки, немедленно засыпали.

Но иногда, когда гулять вечером совсем не хотелось, мы оставались дома. В такие вечера было очень лениво и уютно. Тишина нарушалась лишь урчанием кота Васи. Он часто лежал на столике за телевизором, свесив наружу лишь пушистый чёрный хвост и иногда сверкая на нас своими жёлтыми глазами. Бабушка что-нибудь вязала или рисовала масляными красками, рассказывая нам истории из своей жизни под тихое поскрипывание старых досок мольберта. Истории не всегда были интересными, но мы слушали их, чувствуя тепло на душе от размеренного тихого голоса, наполненного любовью к нам и тому, что прошло, надеждой на счастливое будущее. За окном медленно сгущались сумерки, плавно переходя в ночь. Бабушка включала торшер, и комнату заполнял тёплый жёлтый свет. Тогда мы просили её рассказать нам страшную историю. Большинство из них я уже не помню, но эта история запала глубоко в моё подсознание. Я хотела бы теперь забыть её, но чем больше ты силишься забыть что-то, тем крепче это укореняется в твоей памяти, периодически возникая на периферии сознания.

Глава 3

2003 год

Сети

– Бабуль, а расскажи что-нибудь страшное, – заговорщически протянула Оля, подмигнув мне.

– Да что ж мне вам рассказать? – улыбаясь, спросила бабушка, чуть склонив голову над своим пейзажем, и мягкий свет торшера лёг на её лицо причудливой тенью. Она отложила кисть, привычно поправив испачканный за много лет красками передник, и посмотрела на нас поверх очков. – Я уже всё, что знала, по сто раз вам рассказывала.

– Расскажи про ведьмин дом… Почему его так зовут… – приглушив голос, будто боясь накликать беду, прошептала сестра. Я присела рядом, затаив дыхание, приготовившись слушать, отмечая, что лицо бабушки стало серьёзным, и кисть в её руке на мгновение замерла.

– Вот что… – серьёзным тоном ответила бабушка, но я уловила, что голос её дрогнул. – Ерунда всё это! Из голов выбросьте! Никакой это не ведьмин дом. Председатель в нём жил с семьёй. Страшная беда с ними случилась.

Она вновь взяла кисть и опустила её в воду, стараясь сосредоточиться над работой. Я почувствовала тогда, как бабушка напряглась, услышав Олин вопрос. Было видно, что тема ей неприятна. Мы замерли, боясь пошевелиться. Она молча достала кисть и, макнув её в размешанный на палитре жёлто-зелёный цвет, поднесла к холсту.

– Бабуль, – прошептала Оля. – Но ведь разное говорят. Лучше если ты расскажешь. Ты ведь знаешь…

Бабушка с тревогой посмотрела на нас. Она так и не сделала намеченный штрих. Её рука замерла над рисунком. С кончика кисти сорвалась капля и упала на залитое солнцем пшеничное поле. Но бабушка, словно не заметив кляксы, прошептала:

– Никто не знает… – словно спохватившись, она ахнула и принялась исправлять испорченную композицию. В доме вновь воцарилась тишина. Оля подошла к бабушке и, совсем как она, положила руку ей на плечо. Клякса не оттиралась.

– Бабуль, если кажется, что что-то безвозвратно испорчено, стоит присмотреться, может быть это не конец, а начало чему-то новому... – улыбнулась сестра, повторяя её слова. – На этом месте прекрасно будет смотреться берёза с пышной зелёной кроной.

Бабушка улыбнулась.

– Ты права, – руки быстро летали над пейзажем, вырисовывая тонкие ветки. Я, видя их увлечённые лица, уже и не надеялась услышать о ведьмином доме, но бабушка неожиданно продолжила рассказ. – Сама я не видела, но мама моя рассказывала. Жил в нашей деревне на отшибе колдун с женой своей Раисой. Черный глаз у него был. Не добрый. Боялись его люди. Если по улице шёл – стороной обходить старались. Детей прятали. Но имел он власть над животными. Собаки его не трогали. Если лошадь несла – он словом остановить мог. Однажды коровник в хозяйстве загорелся, и зверьё, испугавшись, внутри осталось. Мечется, кричит, а вывести никто не может. Всё уж в огне. Колдун этот как из земли вырос. К горящему коровнику подошёл и все до единой коровы в огне успокоились и, как зачарованные, вышли к нему. Все тогда уцелели. А думали: уже всё.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Мне показалось, что я слышу, как в груди бьется моё сердце. Оля тоже сидела тихо рядом с бабушкой, затаив дыхание. Даже Вася перестал мурлыкать и, кажется, внимательно слушал.

– Но люди всё равно боялись старого колдуна. И неспроста. Говорят, он одним взглядом мог болезни и неудачи наслать. А тут ещё слух пошёл, что он к молоденьким девушкам страсть питает… – бабушка вздохнула. Видно было, что рассказывать об этом ей тяжело. – Тут уж мужики не стерпели. Пришла вся деревня к хате колдуна. Жену его выволокли. Его в доме заперли и подожгли. Говорят, Раиса билась и стенала так, будто горела вместе с мужем. Несколько крепких мужиков держали, не могли её усмирить, а она прокляла в агонии всех, кто в казни над её супругом участвовал. Как пожар погас – все разошлись, а Раису на земле возле пепелища оставили. На следующее утро её в реке нашли. Утопилась она… Так он и появился здесь… Безымень…

– А кто это? – расширив от страха глаза, прошептала я.

– Безымень – это демон. Своего облика он не имеет и поэтому примеряет внешность знакомого тебе человека. И всё бы ничего… – она вновь отложила кисть и повернулась к нам. – Идёт тебе навстречу твой близкий друг, а ты точно знаешь, что его уже давно нет в живых… Увидеть Безыменя – к большой беде или даже к смерти… Стали вскоре после казни колдуна мужики, что дом поджигали, рассказывать, будто видели его. Идёт, мол, навстречу. Только не хмурый, как обычно, а отрешённый такой. А потом глядь, и нет его… Массово тогда пить бросили… Вскоре после этого в Сети немцы вошли. Никого не пощадили. Ни старого, ни малого. Всю деревню до последнего брёвнышка сожгли. Мама моя тогда накануне в лес по ягоды ушла. Там и схоронилась, когда выстрелы услышала. Она еще юная была совсем. Испугалась. В деревне у неё никого не было – сирота. В лесу её партизаны и нашли… После войны она в Сети вернулась. Молодёжь сюда приехала. Деревню отстроили. Колхоз восстановили… А на месте дома колдуна новый дом построили. Только нет там счастья и покоя никому… – помолчав, она, словно оправдываясь, добавила. – Война тогда была… Время страшное… Но то ли правда, то ли нет, но все, кто к казни колдуна причастен был – все лютую смерть приняли… Говорят, что проклятье до сих пор на этой земле лежит, охраняет покой колдуна… И горе тому, кто этот покой вознамерится нарушить…

2022 год

В полумраке комнаты ярко засветился экран телефона, наполняя тишину, нарушаемую лишь топаньем Апельсина, незатейливым рингтоном. Вздохнув, снимаю трубку. На том конце звучит приветливый беспристрастный женский голос: «Здравствуйте, стоматологический центр, я Ваш консультант Наталья…» Недослушав, кладу трубку и ложусь на диван, в который раз разглядывая потолок над головой. Стоматологические клиники и операторы банков – единственные, кто в последнее время набирают мой номер. Что ж, меня это устраивает. Рука нащупывает пульт, секунда, и экран телевизора, приветливо моргнув, начинает вещать новости. Переключаю. В моей жизни и так достаточно кошмаров.

2005 год

Эльдонск

В то страшное лето мы с сестрой отправились к бабушке без мамы. Оля словно предчувствовала беду: не хотела ехать. Она не хотела оставлять маму. Тот роковой год забрал из жизни моего отца. Он не вернулся из рейса. По заключению экспертов, его напарник заснул за рулём. Та авария унесла лишь одну жизнь. Моего отца. Известие о папиной гибели потрясло всех нас. Оно совершенно выбило из колеи маму, погрузив её в глубокую депрессию, из которой она долго не могла выбраться. До сих пор тема папиной смерти – табу в нашем доме. Оля стала сразу как будто много старше. Очень сильно тогда помогла нам Света – мамина коллега, лучшая подруга семьи и моя крёстная. Она организовала похороны. Часто оставалась у нас, поддерживая маму. Своей семьи у неё не было, а к нам она относилась очень тепло.

– Может быть нам лучше остаться? – Оля опустилась рядом с мамой на старый диван перед телевизором.

Та лишь покачала головой и отрешённо ответила:

– Не стоит, навестите бабушку, – её заплаканные глаза вновь наполнились слезами. Она всхлипнула и закрыла лицо руками, а потом, переборов вновь подступившие рыдания, продолжила. – Не беспокойся, – и повторила, словно напоминая, – за мной приглядит Света …

Оля обняла её дрожащие плечи. Она не хотела оставлять маму в таком состоянии, впервые в жизни она не хотела ехать. Ты была права, Оля. Лучше нам было остаться. Но мы не остались…

Глава 4

Следующим утром мы с сестрой, с трудом погрузив в салон наши дорожные чемоданы, уселись в потёртые кресла старенького, видавшего лучшие времена автобуса. Впервые мы ехали одни. Без сопровождения взрослых.

На рассвете к нам приехала Света, по просьбе мамы она довезла нас до станции и поспешила назад в нашу квартиру, чтобы оставаться рядом с подругой.

Мы ехали в молчании. Пару раз я пыталась завести с Олей разговор, но она отвечала односложно, давая понять, что не настроена на диалог. Наверное, она тоже немного волновалась.

– Сколько нам ещё ехать? – спросила я, оторвавшись от созерцания мелькающей за окном деревни.

Оля посмотрела на меня серьёзно, но потом её взгляд смягчился.

– Думаю, ещё часа два, – ответила она, – если в пробку не попадём.

В пробку мы не попали, но приехали позже намеченного времени. Из-за внезапно начавшегося по дороге сильного ливня видимость очень ухудшилась, и наш автобус, как и редкие машины, проезжавшие в нашем направлении, сбавил скорость.

2005 год

Сети

В этот раз бабушка встречала нас на остановке. Я издали увидела её одиноко стоящую фигуру в голубом дождевике. Она помогла выгрузить дорожные чемоданы, и когда мы оказались под худым навесом автобусной остановки, бабушка, с нежностью глядя на нас, сказала:

– Как выросли! – она оглядывала нас со всех сторон. Я ждала, что она скажет что-нибудь о папе, но она не сказала, лишь в глазах её промелькнуло что-то, что осталось для меня загадкой. Было и ещё что-то непривычное для меня. Я не сразу поняла, что именно, лишь потом отметила, что бабушка выглядела уставшей и бледной. – Очень похудели, совсем скелеты. Скорее домой! К вашему приезду я напекла пирогов!

Голос её звучал с будничной радостью, с какой она всегда обращалась к нам. Я посмотрела на Олю, сестра улыбалась.

Предусмотрительно бабушка захватила нам дождевики. Мой был мне уже мал. Бабушка качала головой, повторяя, что нужно будет купить новый и что я уже такая большая. Я смотрела, как сквозь дырочку в навесе на асфальтовое покрытие льётся дождевая вода и как тоненький ручеёк из образовавшейся лужицы стекает в разросшийся кустарник за остановкой, борясь с искушением наступить туда ногой.

– Сашка, ты чего зависла? Пойдём! – окликнула меня Оля. Я подхватила свой дорожный чемодан, и мы устремились вслед за бабушкой к дому.

Ноги в лёгких сандалиях быстро промокли. Мы бежали, и брызги долетали почти до колен. Сзади гремел колёсиками по залитому дождём асфальту мой чемодан. Несмотря на свалившееся на нашу семью горе, я была по-детски счастлива. Я была рада этому дождю, тому, что скоро мы будем в тёплом и уютном бабушкином доме уплетать вкусные пироги с горячим чаем, укутанные в огромные мягкие полотенца, тому, что теперь мы далеко от этой тоски и тяжёлого горя, ощущение которого стало естественным в нашей квартире, сжимающего в своей жестокой руке наши сердца каждый раз при взгляде на осунувшуюся маму, на улыбающиеся с полки фотографии отца. В тот год я впервые столкнулась со смертью близкого мне человека, но, наверное, в силу возраста не смогла её прочувствовать так, как это чувствовали окружающие меня люди.

Ливень усилился. До дома оставалось совсем немного: пара улиц, и будет наш поворот. Резко и пронзительно залаяла собака, охраняющая скрытый за железным забором участок и двухэтажный коттедж. Заслышав наши шаги, огромный пёс бросился на железную изгородь, отгораживающую животное от внешнего мира, с громким лаем. От неожиданности я поскользнулась и, больно ударившись, разбила коленку, стесав её о шершавую поверхность асфальта. От боли и обиды из глаз брызнули слёзы. Я смотрела сквозь них, как моя кровь смешивается с дождевой водой и, стекая на землю, уносится с потоком воды.

– Саша!.. Сашка, не ушиблась?.. Как же ты так?.. – я не сразу поняла, что сестра пытается поднять меня. Рядом причитает, наклонившись над моей несчастной коленкой, бабушка. Я подняла глаза, посмотрев в их обеспокоенные лица. Судорожно вдохнула воздух, готовясь окончательно расплакаться. Но рыдания так и остались в горле: случайно повернув голову, я заметила, что за нами наблюдают. Кто-то смотрел на нас, высунувшись из раскрытого окна на втором этаже того самого дома, где так неистово лаял пёс. Из-за дождя я не разглядела кто это был: мужчина или женщина, но, кажется, он понял, что я заметила его, и тут же, отпрянув назад, закрыл окно.

Поздним вечером, лёжа в своей кровати в нашей комнате, я никак не могла уснуть. Сон не шёл, несмотря на усталость. Я не могла понять: откуда взялось это чувство тревоги, колющее ледяной иглой моё маленькое сердце. Дождь всё шёл, но даже его шум не успокаивал меня, как обычно. По стене напротив кровати плясали причудливые тени, отбрасываемые освящёнными уличным фонарём ветками старого скрипучего дуба, что рос возле окна, за палисадником. Я отвернулась, ощущая странное необъяснимое чувство нависшей беды. Эти ночные узоры складывались моим услужливым воображением в страшных когтистых чудовищ, что проникли в наш уютный дом под покровом ночи, освещаемые лишь тусклым светом фонаря. Казалось, что ещё чуть-чуть, и они схватят меня и утащат. Куда и для чего, я не знала, но эта мысль пугала меня ещё больше.

– Оля… – тихо позвала я сестру. – Оль…

Ответом мне было тихое посапывание с соседней кровати. Сестра спала, и, по-видимому, давно. Я тихо выбралась из тёплого плена одеяла и, стараясь не смотреть на стены, чувствуя, как сердце бьётся в пятках, ощущая как эти монстры смотрят на меня своими горящими злобой глазами, протягивают свои когтистые лапы ко мне, в пару прыжков преодолела расстояние между нашими кроватями, запрыгнув в постель Оли, быстро забираясь к ней под одеяло. Это разбудило сестру. Недовольно морщась, она протёрла сонные глаза и уставилась на меня:

– Саша… – кажется она не совсем проснулась и была удивлена, увидев меня рядом. – Ты чего здесь делаешь?.. – её хриплый голос звучал теперь недовольно.

Она протянула руку и включила висящий на стене над кроватью ночник. Свет был спокойный, уютный, но от того, что зажегся он резко, я зажмурилась.

– Мне страшно… – прошептала я, закрывая лицо руками. Я не видела этого, но поняла, что Оля закатила глаза и фыркнула. Мне стало стыдно.

– Ты серьёзно?! – она говорила шёпотом, чтобы ненароком не разбудить спящую в соседней комнате бабушку, но шёпот её звучал грозно. – Ты, уже взрослая лошадь, всё ещё боишься темноты?! Саш, я думала ты уже переросла это!.. – я убрала от лица руки и теперь внимательно изучала свои укрытые Олиным одеялом ноги, теребя руками край пододеяльника. – Ты ещё скажи, что нам теперь с ночником спать!.. – продолжала она свою гневную тираду.

– Нет… – прошептала я, почти физически ощущая на себе её взгляд. – Не нужно с ночником… Я уже совсем не боюсь… – сказала я, выбираясь из Олиной кровати.

– Стой! – сестра остановила меня, схватив за предплечье. – Ладно, оставайся. Но только один раз. И не вздумай стащить с меня одеяло.

Тихий щелчок, и комната снова погрузилась в темноту. Я лежала рядом с Олей, чувствуя её тепло, и мне было совсем не страшно. Веки тяжелели. Я смотрела на пляшущие тени на стене, проваливаясь в сон, как вдруг:

– Оля, – прошептала я, повернувшись к сестре. – Тебе не показалось, что, когда я упала и вы с бабушкой бросились мне помогать подняться, из того дома, где лаяла собака, за нами кто-то следил?

Вновь погрузившаяся в дрёму сестра распахнула глаза. Даже в темноте я увидела, как внимательно она смотрит на меня, как пляшут в её зрачках отблески уличного фонаря. Я не могла молчать. Весь вечер что-то не давало мне покоя. Мешало мне спать так же сладко, как она этой ночью. Вот этот вопрос: кто смотрел за нами, скрываясь за пеленой дождя? Почему, заметив, что я смотрю на него, этот кто-то немедленно скрылся в доме, захлопнув окно?

Оля выслушала мой сбивчивый рассказ, и губы её растянулись в насмешливой улыбке. Она всегда улыбалась так, если, по её мнению, я говорила «откровенные глупости». Я ненавидела эту улыбку. Но сейчас, когда на лице сестры шевелились отбрасываемые ветками и дождём тени, когда глаза её поблёскивали в свете фонаря за окном, её лицо испугало меня. В глазах её на доли секунды промелькнула какая-то чертовщина. Она чуть прищурилась и сказала тем самым тоном, который использовала, указывая мне на ошибки:

– Всё это – откровенная глупость, Александра. Если хозяин того дома и высунулся из окна, то только для того, чтобы разглядеть, кто дразнит его собаку. Но увидев, что ты просто не умеешь стоять на двух ногах и нас с бабушкой, прыгающих вокруг тебя, плюнул и закрыл окно! Вот и всё! И хватит уже придумывать! – она злилась, я это видела. – А если ты и дальше планируешь, вместо того чтобы спать, сочинять страшилки для себя, то отправляйся в свою кровать! А я хочу нормально поспать! – с этими словами она отвернулась к стене и раздражённо дёрнула на себя одеяло.

Я вздохнула, прижавшись своей спиной к её спине и накрываясь тем кусочком одеяла, что остался. После Олиной речи уши горели. Эти страхи и правда были глупостью. Я просто устала. Закрывая глаза, я почувствовала, как сестра укрывает меня плотнее одеялом.

Глава 5

Утром от моего ночного кошмара не осталось и следа, как и от ливня, бушевавшего ночью. В окно приветливо светило солнце. Через открытую форточку комната наполнилась свежим сладким воздухом с запахом неизвестных мне цветов, такой воздух бывает только утром после дождя. Я лениво смотрела на пляшущих на стене солнечных зайчиков и удивлялась своему ночному испугу. Повернувшись на другой бок, я обнаружила, что лежу в кровати одна. Оли рядом не было, но её отсутствие в свете дня мало беспокоило меня. Я лениво потянулась и, зевнув, села. Тапочек рядом с кроватью не обнаружилось. Босые ноги, опущенные на ковёр, почувствовали утреннюю прохладу. Я подошла к окну и распахнула его, высовываясь на улицу. Земля была ещё влажной после ливня: солнце пока не успело стереть его следы, и на дороге красовались большие лужи. Ветер качнул ветки раскидистого дуба, и оставшиеся на листьях капли посыпались на клумбу под окном, на нежные лепестки цветов, на меня, высунувшуюся наполовину в окно. Но помимо дождевых капель, ветер донёс до моего чуткого уха и обрывки приглушённого разговора. Кто-то очень старался, что бы её не услышали, стоя за углом нашего дома. Но накопившееся отчаянье переполняло говорившую, и злой шёпот слышался мне отчётливо:

– Я ненавижу здесь всё… Ненавижу маму, ненавижу этого урода Кирилла… Если всё останется так, как сейчас – я уйду!.. Уеду… Мне страшно, Оля… – раздалось приглушенное всхлипывание. По обрывкам фраз и знакомому голосу я поняла, что это говорит Кира. Это она, почему-то, плачет у нас за углом и рассказывает что-то о своём отчиме моей сестре.

Что ответила ей Оля, я не расслышала, – новый порыв ветра толкнул распахнутую раму, и большая ветка дуба громко ударила по ней. Девочки за углом притихли. Я испугалась и отскочила, закрывая окно за собой. Спрятавшись за занавеской, я увидела, как из-за угла выбежала заплаканная Кира, она утирала глаза длинным рукавом своей кофты, а потом в нашем доме хлопнула дверь. Я прыгнула в Олину кровать и закрыла глаза. Мне было стыдно за то, что я подслушала их разговор. Казалось, что сестра идёт сюда и что она очень недовольна. Я не ошиблась – дверь в комнату вскоре распахнулась, за секунду до этого я успела спрятать лицо в подушку и выровнять дыхание, насколько возможно притворившись, что я всё ещё сплю. Кажется, Оля поверила. Я не видела её, но дверь беззвучно затворилась. Осторожно приоткрыв глаза, я убедилась, что в комнате совершенно одна, и тихо выдохнула распиравший от волнения мои лёгкие воздух.

Подождав в кровати некоторое время, пытаясь осмыслить услышанное, я так и не пришла к какому-то выводу, кроме того, что был и так очевиден: у Киры что-то случилось. Что-то страшное. Что-то, о чём она могла поведать только близкой подруге, желая, чтобы никто больше этого не узнал. Тут она обратилась по адресу. Оля умела хранить секреты, считая сплетни делом недостойным. Она вообще была очень правильной. Иногда меня это восхищало, иногда бесило. Но тогда я точно знала, что от Оли я ни за что не узнаю, чего так боится Кира. Мне показалось, что прошло достаточно времени, чтобы можно было выходить из комнаты, не вызывая подозрений. К тому же, уже очень хотелось есть.

Накинув на плечи старый, но всё ещё пушистый Олин халат, я, переминаясь босыми ногами на холодном полу, осторожно вышла из комнаты и направилась к кухне, из которой доносился вкусный запах завтрака.

– Проснулась, соня? – услышала я ласковый голос бабушки. Она стояла у плиты и ловко переворачивала на двух сковородах румяные блины. – Вот, решила вам блинчиков напечь, а то набегаетесь, озорницы, проголодаетесь…

– Бабуль, ты – лучшая! – я обняла её сзади, невольно отмечая, что она будто похудела. – А где Оля?

– Убежала уже. Влетела какая-то мрачная, ничего не сказала. А потом схватила кусок вчерашнего пирога и убежала. Ну у неё сейчас возраст такой – только и делай, что носись туда-сюда… Ай, не тронь, горячее! – она легонько ударила меня, пытающуюся стащить с тарелки только что переложенный на неё со сковороды блин, по руке деревянной лопаткой. Я обижено засопела. – Обожжёшься! – ответила она на моё сопение и положила мне на тарелку пару тёплых блинчиков. – Садись, ешь.

После завтрака объявилась Оля. Она была в хорошем расположении духа, но всё равно меня не покидало ощущение, будто она догадывается, что я что-то услышала. Мы вдвоём отправились на огород обирать жуков. Занятие это не приятное, мы старались закончить поскорее. Оля была молчалива и погружена в свои мысли. Я хотела расспросить её обо всём, но не решалась.

– Саш, – она сама начала разговор. Это было так неожиданно, что я вздрогнула. – Пообещай мне не уходить далеко от дома без меня.

– Что-то случилось? – спросила я, подняв на сестру глаза, и не узнала свой хриплый голос.

– Нет… – словно смягчившись, она улыбнулась. – Просто, говорят, Васенька опять чудит…

Она отвела глаза. Врёт, решила я. Что-то точно случилось, а Оля не хочет рассказывать. Даже если прямой опасности для меня нет, – она слишком взволнована рассказом Киры.

До окончания работы никто больше не проронил ни слова. Дойдя до последней грядки, мы дружно побежали к дому. Бабушка уже ждала нас с накрытым к обеду столом. Глядя на корочку жареной картошки и на румяную курицу, я почувствовала, как сильно проголодалась. Оля тоже не осталась равнодушной. Тщательно вымыв руки, мы побежали переодеваться в свою комнату. Оля была старше и, конечно же, взяла пальму первенства. Я никак не могла управиться с непослушными пуговицами. А когда последняя из них вошла в петельку, и я наконец оказалась возле кухни, меня ждал ещё один странный разговор. Кажется, Оля уже ела, но, несмотря на это, бабушка взволнованным голосом объясняла ей что-то:

– Я всё равно считаю, Олюшка, что не стоит вам ходить…

– Да почему хоть?! – Оля говорила приглушённо, но в её голосе слышалось негодование.

– Не кричи! – я не видела этого, но догадалась, что бабушка легонько ударила полотенцем по столу, а потом тихо добавила: – Саше не стоит этого знать. Она очень впечатлительная… – я услышала, что Оля усмехнулась, видимо вспомнив, как я позорно испугалась теней на стене этой ночью, и к моим щекам прилила краска.

– Послушай, ты ничего не объясняешь. Ба, я тебя очень люблю, но я не намерена всё лето просидеть дома, как ты этого хочешь. Особенно, если ты не говоришь, в чём на самом деле проблема! – в эту секунду я ощутила необыкновенное волнение, как бывает, если вот сейчас ты услышишь страшную правду, которую совсем не хочется знать. Это чувство камнем опустилось в моём животе в районе солнечного сплетения, заставляя сердце гулко биться в груди. Мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать, что ответила Оле бабушка, потому что последняя перешла на шёпот.

– Я не знаю, что это, Оля… Но уверена, что что-то не доброе… Что-то страшное происходит в Сетях… Это чувствуется… Словно напряжение в воздухе… Раньше подобного никогда не было… Да и Васенька ведёт себя странно…

Тут уж Оля не выдержала и засмеялась, и её веселость передалась и мне.

– Ну, это уж совсем глупости, Ба, – отсмеявшись ответила она. – Ты учёный человек. Педагог. Ровняешься на местного дурочка.

– Не говори так! – сурово ответила бабушка. – Василий – человек особенный. К нему тоже с уважением нужно, – добавила она мягче.

Поняв, что ничего интересного больше не будет, я вышла из своего укрытия и направилась к столу.

– Пришла, копуша! Мы уж думали идти проверять, жива ли ты, –язвительно сказала сестра, увидев меня на пороге. Состроив ей в ответ гримасу, я уселась напротив на свободный стул и принялась за обед.

Сказать по правде – я была немного разочарована. Моя надежда понять, наконец, в чём дело, не оправдалась. Ясно было одно – Оля тоже ничего не знает, как и бабушка (насчёт бабушки я не была уверена). Но все что-то чувствуют. Что-то необъяснимое заставляет людей вокруг с тревогой оборачиваться и как можно скорее оставлять улицы, прячась за стенами домов. Лишь дети, эти вечные непоседы, словно не чувствуя неведомой нависшей опасности, продолжали без устали радоваться жизни так, как умеют только дети. «Что-то не доброе… Что-то страшное происходит в Сетях…»

Глава 6

Река Охра, на которой стояло село Сети и близлежащие селения, была одним из крупных притоков Волги, самое широкое место достигало пятьсот метров. Своенравная бурная река сдерживалась плотиной и имела несколько каналов для судоснабжения, но это было где-то далеко. Возле Сетей Охра была спокойной, её тихие воды плавно текли, омывая песчаные пляжи. В советские времена от реки было ответвлено два небольших канала, снабжающие водой поля и уходящие в лес.

Сегодня выдался жаркий день. Солнце палило, испаряя оставшиеся после ночного ливня лужи. Изнемогая от жары, мы с Олей решили отправиться на реку, чтобы встретиться там с ребятами. Мне не особо хотелось выходить из дома в такую жару. Но показаться мямлей и слабачкой я не могла.

Несмотря на то, что одеты мы были по-летнему легко – духота и зной не пощадили нас. Тяжело дыша, я плелась за сестрой, оглядываясь по сторонам. Мне казалось, я готова была поклясться, что ещё пару часов назад, когда мы обирали с картошки этих ненавистных жуков, такой духоты не стояло. И, несмотря на палящее солнце, дышалось легко. Теперь же от свежести утра не осталось и следа.

Мы шли по пустынной улице, казалось, уже целую вечность, хотя я прекрасно помнила, что до реки рукой подать. Впервые этот путь был для меня таким тяжёлым и долгим. Угнетал ещё и тот факт, что деревня казалась вымершей. На улице кроме нас никого не было. О том, что в этих домах теплится жизнь, говорили лишь герани на подоконниках. Даже верные сторожевые псы будто боялись открыть пасть и оживить мёртвую душную тишину. Никогда ещё я не чувствовала себя такой подавленной, как в тот жаркий полдень, следуя за Олей к реке.

– Я устала… – в конце концов, не выдержав давящей тишины и духоты, захныкала я. – Мне жарко… Даже несчастного ветерочка нет…

Сестра остановилась и, обернувшись ко мне, недобро прищурилась.

– Ох, а не понести ли мне на руках твоё величество? – съязвила она. – Или может быть помахать на тебя опахалом из перьев павлина? Хочешь – иди домой, благо не далеко, ложись в кроватку и отдыхай. Я тебя силком за собой не тяну.

Её слова задели меня. Я почувствовала себя надоедливой младшей сестрой в её глазах. Слабачкой. Но в то же время в груди моей подогретая жарой поднялась волна гнева, так же быстро, как поднимается пена газированного напитка, если бросить в него щепотку соли. Я уже приготовилась высказать Оле всё, что я думаю о ней. О её чёрствости ко мне, о том, что пойти на прогулку и встречаться с друзьями можно было бы и вечером, когда жара спадёт, о том, что я, в конце концов, не маленькая девочка, и не нужно смотреть на меня с высока, вести себя со мной как язва, что можно сказать мне, что, чёрт возьми, происходит, даже если это всего лишь её, Олины, догадки. Но, набрав в грудь воздух, я так и не смогла разразиться гневной тирадой, так как услышала за спиной сестры шорох. Оля, понявшая по моему лицу, что сейчас будет ещё одна «речь обиженной малолетки», скептически смотрела на меня, приготовившись слушать, но её тоже привлёк шум сзади. Повернувшись к источнику звука, мы увидели, что стоим возле того самого железного забора, у которого я упала вчера.

Эту тишину, которую не нарушало даже пение птиц, в которую всё живое пряталось в тени, забывшись полудрёмой, нарушал тот огромный пёс, чей лай напугал меня вчера. Стоя под палящим солнцем, он копал под забором яму. Я видела лишь его торчащие передние лапы, с остервенением роющие землю. Сейчас, увидев такие лапы, я отнесла бы их к собаке породы водолаз. Но тогда я видела огромные чёрные лапы, которые в тишине быстро копали подкоп под забором. Как заворожённые, мы смотрели на эту картину, пока пёс не высунул в подкоп пасть и не послышалось глухое рычание.

Словно отрезвев, мы сорвались с места и бросились бежать. Я неслась за Олей, не разбирая дороги, и мне казалось, будто я чувствую на своих ногах обжигающее дыхание этого чудовища. Сердце колотилось в груди так бешено, что мне казалось: вот-вот оно сломает рёбра, вырвется из тесной грудной клетки и, не в силах передвигаться самостоятельно, шлёпнется на пыльный асфальт, а я упаду рядом замертво. Но уж лучше так, чем смерть от клыков этого чудовища. Горло сжал приступ тошноты, из глаз текли слёзы, но я всё бежала, не в силах побороть охвативший меня страх и обернуться.

Мы бежали к реке, словно вода могла защитить нас. Я знала дорогу как свои пять пальцев, а Оля, я уверена, знала её ещё лучше. Но, словно в заколдованном сне, мы выбежали не к речной тропинке, а возле ведьминого дома. С этой стороны берег реки был отгорожен высоким кустарником. Это была ловушка. Я почувствовала себя загнанной в угол и мне показалось, что я слышу победное рычание за своей спиной. Наверное, Оля почувствовала то же самое, потому что, чуть замедлив бег перед живой стеной, сестра, будто ощутив прилив сил, ломанулась вперед, продираясь сквозь ветки. Я последовала за ней, отчаянно борясь с хлещущими по лицу прутьями. Лишь оказавшись с той стороны у самой воды, мы почувствовали свободу. Преследовавшее нас нечто отстало, и мы наконец-то могли перевести дух под склонившимися над водой ивами.

Лицо горело, а горло охватил спазм. Такого необходимого для нас облегчения мы не почувствовали. Здесь было так же невыносимо жарко. Я схватилась за ствол ближайшего дерева и согнулась в удушливом кашле. В груди всё болело, а сердце колотилось в висках, обжигая разгорячённое лицо приливающей к нему кровью. Оля выглядела не лучше: она вся раскраснелась от гонки, её волосы были растрёпаны, а на лице, руках и ногах виднелись алые царапины от веток. Кажется, продираясь через кусты, она потеряла кепку. Но сейчас вечно щепетильная аккуратистка Оля даже не задумывалась об этом. Она склонилась над водой и, зачерпнув её в ладони, умылась. Немного отдышавшись, вновь ощутив способность разговаривать, она сказала.

– Ну и трусиха же ты, малая… – голос её всё ещё дрожал, и она снова умылась.

Несмотря на то, что ещё пятнадцать минут назад я прощалась с сердцем и умирала от страха быть сожранной огромным призрачным псом, злость вновь вскипела во мне, и, подавив новый приступ кашля, я, насколько могла, гневно выпалила:

– Да это ты перетрусила и рванула оттуда первая! Только пятки передо мной сверкали! А я уже за тобой побежала.

Оля ничего не ответила, лишь криво усмехнулась, глядя на противоположный берег реки, опустившись на траву. Вздохнув, чтобы окончательно выровнять дыхание, я присела рядом с ней. Теперь, когда опасность миновала, я ощутила сильную жажду. Облизав пересохшие губы, я хрипло сказала:

– Оль, я хочу пить.

– Ага, бери… – с сарказмом прохрипела в ответ сестра, прочистив горло. – У меня воды полные штаны. Нет, я серьёзно.

Мы обе засмеялись и от этого смеха стало легче. Мы смеялись как сумасшедшие, до боли в животе, а потом повалились на траву, всё ещё сотрясаемые смехом. Немного успокоившись, Оля сказала:

– Ладно, давай подниматься, – она села на траву, протягивая мне руку. – Дойдём до магазина, купим воды.

Оля всегда брала с собой немного денег на всякий случай. Это были деньги из отложенных за год карманных. Каждую неделю родители давали нам небольшую сумму на карманные расходы, сестра предусмотрительно не тратила всё, небольшую часть она еженедельно откладывала. К концу года у неё скапливалось около двух тысяч. Эти деньги она брала с собой в деревню на непредвиденные расходы. Я не понимала её. Какой прок от того, что она лишний раз не купит себе пирожок в школе или не сходит с девочками в кино? Однажды, глядя как она складывает в копилку оставшиеся в конце недели деньги, я спросила её:

– Зачем? – Оля даже вздрогнула.

– Что «зачем»? – она закрыла копилку в виде книги на замок и вернула её на книжную полку.

– Зачем ты каждый раз откладываешь эти деньги? Они не настолько большие, и сумма в конце года получается не такой уж и значимой.

Оля фыркнула:

– Это всё от того, что ты финансово неграмотна, Саша. Да, это не большая сумма, но она у меня будет. И если бы ты была хоть немного сообразительнее и тоже откладывала… – у нас было бы больше денег. А вообще, – она села напротив моей кровати на свою, – сколько в конце получится – не важно. Важна тренировка. Мне нужно уметь грамотно расходовать деньги, если я хочу свалить отсюда и работать в сфере дизайна. Здесь перспектив почти нет.

– Ты думаешь, что папа не будет помогать тебе сначала, когда ты поступишь? – удивлённо спросила я. В ответ сестра усмехнулась, и мне не понравилась эта усмешка. Так усмехаются взрослые, когда ребёнок перед ними сморозил откровенную чушь. Снисходительно усмехаются.

– Ты думаешь, Миша будет мне помогать? Саш, когда же ты поймёшь – таким как я не стремятся помогать. При всех достоинствах Миши, я никогда не стану ему по-настоящему родной, и он облегчённо вздохнёт, когда я уеду. Все вздохнут. Даже ты. Ведь у тебя будет целая комната в твоём распоряжении, – она смотрела на меня самодовольно, будто не себя считает лишней, а весь окружающий мир. Мне было больно от её слов.

– Ты ужасная! – крикнула я, не замечая того, что из глаз брызнули злые слёзы. Затем вскочила с кровати, сжимая кулаки, словно хотела наброситься на неё. – Ты говоришь ужасные вещи!

Она дёрнулась от моих слов, словно от пощёчины, и удивлённо смотрела в мои глаза пару секунд, а потом вскочила навстречу и обняла. Это были особенные объятия. Так она не обнимала меня никогда, ни до, ни после того разговора. Она прижала меня к себе и, будучи выше меня, положила свою голову на мою, словно защищая от всего мира, от своих ужасных слов. Оля обнимала меня так, как, наверное, никогда не обнимали её, и шептала:

– Прости… – я чувствовала, что она плачет, но не могла увидеть этого, лишь сжимала ткань её футболки на спине. – Прости… Я полная дура… Я не должна была так говорить…

К вопросу денег мы больше не возвращались. Я просто знала, что у Оли они есть, немного, но есть, она редко их тратит и даже, взяв некоторую сумму с собой на лето, она старается её не расходовать. Поэтому предложение пойти в магазин за водой меня несколько удивило. Я посмотрела ей в лицо со смесью удивления и восторга. Она уже успела подняться на ноги и теперь стояла напротив меня с протянутой для помощи рукой.

– Ты хочешь потратить деньги? Вот так просто? На воду? – сестра нахмурилась, но в её взгляде не было злобы, она сосредоточено посмотрела на меня.

– Да, Саша, я хочу… – а потом, улыбнувшись, добавила. – Деньги существуют для того, чтобы их тратить, сказал Карл Маркс. Так что не вижу преступления, если после того сумасшедшего побега от несуществующего чудовища мы купим себе немного воды.

Она сказала это словно шутя, но я почувствовала дрожь в её голосе и, взяв её за руку, сказала, поднимаясь с теплой травы:

– А ты уверена, что чудовища не было? Ведь если мы не видели его, это не значит, что чудовища нет! – улыбка сползла с лица Оли, и она раздражённо посмотрела на меня.

– Заканчивай эти глупости, Александра! Какое чудовище?! Мы просто испугались того, что сами себе напридумывали! – я ответно посмотрела ей в глаза, и отступивший страх вновь поднял во мне свою голову, выползая откуда-то снизу и растекаясь по каждой клеточке моего тела, безраздельно властвуя над моим затаившимся, как заяц, сердцем.

– Может быть ты права… – сказала я приглушённо, словно боясь, что нас услышат. – Но если это так, то почему твой голос дрожит? А я готова поклясться, что что-то гналось за нами, и я чувствовала его дыхание…

Оля схватила ртом воздух, но я уже не нуждалась в ответе: в её глазах промелькнуло что-то, и я поняла – она тоже чувствовала это. Она не успела произнести ни слова. Кусты, окружавшие эту сторону берега и отгораживающие реку от дороги, затрещали. Мы резко повернулись на звук. Кто-то пытался пройти к нам сквозь живую изгородь.

Глава 7

Я, словно защищаясь от неведомой опасности, схватила Олю за руку. Сестра напряжённо смотрела в ту сторону, откуда раздавался треск. Она сама не знала, чего ждёт и что делать дальше, но, держась за её влажную руку, как за спасительную соломинку, я чувствовала себя более защищённой.

Раздвигая перед собой плотно сомкнутые ветки кустов, к нам пролез Петя, а за ним Кира и Олеся.

– Ну вы и психанутые! Куда залезли… Нормального спуска к реке что ли нет? – Петя сказал это беззлобно, скорее с удивлением. Он сильно вырос и возмужал за этот год. Неизменными остались лишь огненно-рыжие волосы и россыпь веснушек на носу. Петя стал выше, окрепли его руки, а кепка теперь была впору и больше не съезжала на его почему-то всегда грустные глаза.

– Как вы нас нашли? – Оля уже справилась с испугом и, выпутав свою руку из моих цепких пальцев, по очереди обнимала ребят. Когда она подошла к Пете, и он заключил её в объятия, я невольно отметила про себя, что у него опять грязные ногти. У Пети была одна страсть: бешено рычащий старый, но ещё на ходу – его железный конь. ИЖ достался ему от отца во время особо благодушного настроения последнего, года два назад. Петя был счастлив. Правда ИЖик нуждался в ремонте. Петя часто менял на нем какие-то запчасти, перебирал что-то… Руки его всегда были испачканы и пахли машинным маслом. Но парня это нисколько не смущало, и на наши шутливые замечания он отвечал, что только бездельник не пахнет никак и только у лентяев всегда чистые руки.

– Пётр видел, как вы ломились через кусты как сумасшедшие, он сходил за нами, а потом все вместе мы побежали к вам, – ответила Олеся. Каждые выходные она приезжала в Сети из соседней деревни проведать своих «стариков», так она называла живущих здесь её родных бабушку с дедом. В той деревне она жила с родителями, ходила в школу, здесь летом могла остаться на несколько недель.

Деревня Омуты раньше пользовалась дурной славой, имея говорящее название. Река Охра здесь была достаточно широкая, имела разрозненное течение и была довольно глубокой, образуя в нескольких местах сильные водовороты. Из-за глубины вода в них казалась чёрной. Много людей затянули на дно эти чёрные омуты. Потом деревня разрослась и стала местным центром. С окрестных деревушек сюда возили детей в школу. Здесь было несколько крупных сетевых магазинов, дом культуры, а за лесом располагался военный городок с частью.

Олеся как раз жила в этом городке. Её папа был военный, а мама работала педиатром в Омутской больнице. Сама Олеся всегда старалась «держать марку». Она была ухоженной, хорошо одевалась, даже отправляясь с нами на посиделки у костра, не забывала накладывать лёгкий макияж, скрывающий аккуратный, но отчётливый шрам над её верхней губой, поднимающийся почти до носа, оставленный хейлохизисом. Девушка стеснялась его и часто, а особенно когда нервничала, неосознанно прикрывала рот рукой.

Я посмотрела на Киру. Несмотря на жару и царившую даже в тени духоту, она была одета не по погоде тепло: в джинсы и водолазку, наглухо скрывающую руки и шею. Она стояла чуть в стороне от ребят, будто боясь приблизиться к ним, и выглядела, как мне показалось, растерянно, нервно теребя пальцами рукава водолазки. Когда Оля подошла к ней чтобы обнять, я заметила, что лицо Киры дрогнуло, но это было лишь долю секунды, а потом она обняла мою сестру в ответ и, словно и не было утром никакого разговора, сказала:

– Я соскучилась по тебе… По вам, – Кира быстро сократила расстояние между нами и обняла меня, но я почувствовала дрожь в её руках.

Тут, словно вспомнив, что кроме Оли здесь ещё и я, Петя с Олесей тоже подошли.

– Как ты, малая? – парень похлопал меня по плечу. Мне никогда не нравилось, когда Петя меня так называл, и я недовольно пробурчала в ответ:

– Нормально. И я не малая.

Все дружно засмеялись, и от этого смеха напряжение, висевшее в воздухе, растаяло, как тает снег, коснувшись тепла ладоней.

2022 год

Тишину квартиры нарушил звонок в домофон. Я вскочила с дивана, не понимая где я нахожусь. Так бывает, когда, не заметив сам, проваливаешься в тяжёлый сон без сновидений. Голова раскалывалась. От неудобной позы, в которой я, заснув, замерла, затекли ноги. И теперь восстановившееся кровообращение отзывалось неприятным покалыванием. Морщась от каждого шага и массируя пульсирующие болью виски, я подошла к двери и сняла трубку.

– Доставка, – раздался тихий голос. На секунду мне показалось, что у подъезда с моим заказом стоит ребёнок. Когда в дверной звонок позвонили, я всё ещё не могла отделаться от странного ощущения, что сейчас открою дверь, а за ней школьник лет двенадцати, а может и того младше. Подгоняемая непонятным проснувшимся в моей душе чувством любопытства, я отперла замок и выглянула за дверь.

В подъезде стояла хрупкая девушка. Трудно было сказать, сколько ей лет. Она была маленького роста. На ней мешком висела, доходя до тонких коленей, фирменная куртка – она была слишком велика для этого маленького создания. Поправив рукава огромной для неё одежды, доставщица стащила с маленьких плеч фирменный чемодан и, поставив его на пол, тоненькими замерзшими пальцами, с трудом справляясь с замком, достала пакет с моим заказом.

Кажется, я немного замешкалась, и к двери, по-хозяйски важно, подошёл Апельсин. Увидев девушку, он вцепился когтями в придверный коврик и зашипел. Я впервые видела своего кота в таком состоянии. Я знала, как он шипит, когда злится за то, что я его купаю или трогаю в тот момент, когда он не в духе, когда, увлёкшись игрой с ним, могу неосторожно схватить… Я видела Апельсина злым, но сейчас, глядя на его поднятую дыбом шерсть, выгнутую спину, я увидела, что он напуган. Страшно напуган. Если бы только он мог, он кинулся бы вон из квартиры, но он стоял и шипел на незнакомку, словно предупреждая об опасности, словно… стараясь защитить меня.

Девушку такое поведение кота напугало не меньше. Она отпрянула, выронив из рук пакет, который я не успела у неё забрать. Капюшон с её лица упал, и из-под него выпала копна огненно-рыжих волос. Я смотрела на неё, и руки мои холодели. Я чувствовала, как в горле бешено бьётся моё сердце, как бывает, когда чувствуешь, что расплата близка и обратно дороги нет. В этот момент, глядя в её серые глаза, на усыпанное веснушками лицо, я ощутила ужас человека, которого настигло прошлое, так отчаянно скрываемое. Прошлое, от которого бежишь, но рано или поздно оно придёт за тобой, чтобы забрать то, что принадлежит ему по праву. Прошлое, что так искусно, сплетая нити судьбы, найдёт тебя даже за много километров от того ужаса, от которого ты бежал.

Я не знала эту девушку, не догадывалась о её существовании, а она, по всей видимости, ничего не знала обо мне, но так подтасовались карты, чтобы именно она с этими глазами пришла ко мне, словно взгляд из прошлого. В этом не было никакого сомнения. Несмотря на хрупкие ручки, на эти волосы, на детский голос, на меня смотрели всегда грустные глаза моего друга Пети. Такие же глубокие, таящие в себе лишь одному ему известную боль.

Глава 8

2005 год

Сети

Если бы Олесю спросили, чего она больше всего боится, она бы задумалась и выдала стандартный набор: от мышей и крыс до искреннего – потерять близких и родных. А если бы её спросили, в чём она уверена, то девушка не задумываясь ответила бы: "В своих руках". И действительно, обладая достаточно спортивным телосложением, Олеся могла с уверенностью положиться на свои руки. В детстве дочь капитана Синицына была болезненным и слабым ребёнком. Чтобы укрепить здоровье дочери, отец настаивал на закаливании. Мама Олеси, имея медицинское образование и некоторый опыт в закаливании, согласилась. Начали с обтирания, но капитан Синицын решил ускорить процесс и, не дожидаясь адаптации девочки к новым условиям, облил её из тазика прохладной водой. На крик бедной Олеси прибежала мама и, забрав у мужа сжавшийся в его руках кричащий комочек, устроила скандал. Гнев её был справедлив, и Вадим Николаевич, пристыженный криком жены и дочери, пошёл на компромисс. С тех пор два раза в неделю Олеся посещала бассейн. Бабушка и мама поочерёдно возили её в Витонск – ближайший городок, где был спортивный центр с детским бассейном. Потом в пятилетнем возрасте маленькая Олеся была записана в танцевальный кружок и на борьбу, которые проходили в Омутском доме культуры, а когда в деревне открылся фитнес-клуб, девушке было уже двенадцать лет, и она стала ходить туда с мамой, продолжая посещать бассейн и борьбу. В нашей компании Олеся была единственной, кто может почти профессионально дать в морду обидчику и спокойно переплыть без отдыха расстояние в километр…

Никто из нас не мог и представить себе в тот жаркий июльский день, что через три недели Олесю выловят в канале Охры спустя восемь дней после её пропажи. Трудно описать словами ужас и растерянность, охватившие нас тогда.

Её обнаружит рано утром грибник, отправившийся к лесу за лисичками. Олеся проведёт в воде несколько дней, прежде чем будет обнаружена. Под действием воды кожа на незащищённых одеждой участках тела начнёт отслаиваться, лицо станет практически неузнаваемым. Её смогут опознать только по личным сохранившимся вещам и остаткам татуировки в виде раскинувшей крылья птицы на спине, а причиной смерти установят утопление.

Но тогда мы ещё ничего этого не знали и шли, протиснувшись сквозь стену кустов, с реки, беззаботно болтая, слушая рассказ Пети о том, что его отец, в очередной раз приняв на душу и в результате раздобрев, обещал купить новую свечу для ИЖика. Нас веселили его шутки, а ещё больше веселило то, что Олеся так по-особенному смеётся над ними и пытается как бы невзначай коснуться Петиной руки. Мы шли, приближая эту роковую встречу. Встречу с НЕЙ.

2022 год

– Прошу… прошу прощения… – испуганная девушка принялась поднимать выроненный пакет, но куртка была так велика ей, что она путалась в рукавах и никак не могла справиться, не уронив заказ снова. Она испуганно и неловко смотрела на меня снизу. Было видно, что она работает в этой сфере совсем недавно и, кажется, не всё у неё получается.

Словно выйдя из оцепенения, я бросилась помогать ей.

– Это я должна извиниться за поведение моего кота, – я нашла в себе смелость снова взглянуть в её глаза и вновь почувствовала, как болезненно сжалось от этого взгляда моё сердце в груди. Переборов это чувство, я постаралась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, и моя собеседница, кажется, заметила это. – В оправдание должна сказать, что тоже немного испугалась: так он себя впервые повёл.

Девушка улыбнулась в ответ и с благодарностью посмотрела на меня. Нам обеим было неловко. Самым благоразумным в этот момент было пожелать друг другу хорошего дня и разойтись по своим делам, забыв эту ситуацию или изредка, совершенно не вовремя, вспоминая её и вновь переживая эту неловкость с глупой улыбкой, отгоняя необъяснимое чувство тревоги. Но я не могла её просто так отпустить. Незнакомка уже натянула на плечи огромный чемодан и сделала два шага вниз по лестнице, когда я окликнула её:

– Стойте! – получилось неожиданно резко. Неожиданно даже для меня. Девушка вздрогнула и остановилась. – Скажите, как вас зовут?

Это было далеко не лучшее знакомство в моей жизни. Я не понимала до конца, зачем мне это нужно, но чувствовала, что в этот день дело сдвинулось с мёртвой точки. Теперь всё изменится.

– Зачем Вам моё имя? – незнакомка нахмурилась, повернувшись ко мне вполоборота, она выглядела озадаченной.

– Так неловко получилось с моим котом… – я постаралась вложить в свой голос как можно больше уверенности и сожаления. Не до конца понимая, что нужно сказать, я брякнула первое, что пришло на ум. – Я хочу сгладить ситуацию и оставить Вам хороший отзыв.

Девушка тепло улыбнулась и, развернувшись ко мне полностью, ответила:

– Лера… Извините… Васильева Валерия. – Поправилась она.

Я понимала, что на следующий вопрос она вряд ли ответит, но задала его.

– Вы ведь не местная, Лера. Откуда Вы? – девушка нахмурилась вновь и с подозрением взглянула на меня.

– Это уж точно лишняя информация! – её ответ прозвучал жёстко, – для отзыва она не нужна.

После этих слов моя новая знакомая развернулась и быстро побежала вниз по лестнице, оставив меня наедине со своими спутанными мыслями.

Я на автомате зашла в квартиру и закрыла за собой дверь. Апельсин начал тереться о мои ноги, и я положила еду ему в миску. «Лера… Васильева Валерия…» Эти глаза… Она пришла не просто так…

Достав из злополучного пакета мою китайскую лапшу, я остановилась у окна и молча смотрела сквозь залитое дождём стекло на окутанную ночью улицу, словно надеясь увидеть в свете фонаря хрупкую доставщицу в огромной куртке.

«Лера… Васильева Валерия…»

Рядом на подоконник запрыгнул Апельсин и, словно понимая мои мысли, встревожено мяукнул. Я перевела взгляд на моего пушистого друга и, привычно запустив пальцы в тёплый мех, произнесла:

– Теперь всё изменится, дружище. Всё будет по-другому.

2005 год

Сети

Мы провели на пляже все вместе несколько часов. Ближе к вечеру небо стало затягиваться тучами, предвещая приближение дождя и скрывая палящее Солнце. Но духота лишь усилилась. И даже прохладная речная вода, освежаемая бьющими со дна возле нашего пляжа холодными ключами, не спасала. Совершенно неожиданно у меня разболелась голова, и я настойчиво дёргала Олю за руку, больше всего на свете желая попасть домой. В конце концов она сдалась и, раздражённо бросив мне: "идём", попрощалась с ребятами, после чего мы покинули пляж.

Шли молча, Оля впереди, я плелась сзади, чувствуя недовольство сестры в её резких движениях руками и напряжённой походке. Виски, в такт моим шагам, отдавали болью. На душе скребли кошки, и я не могла ни отделаться от этого чувства, ни понять его причину. А может быть просто это было предчувствие того, что сейчас должно было случиться. Словно в подтверждение этого подул сильный порыв ветра, поднявший дорожную пыль, заставивший слезиться глаза. Я остановилась, протирая их руками, и услышала этот голос. Звонкий, раздражающе-бодрый девичий голос:

– Оля, это ты? Значит мне не показалось вчера, это ты бежала с бабушкой под дождём?

Разлепив всё ещё слезящиеся глаза, я увидела, что мы стоим возле того самого проклятого забора. Ворота теперь были приоткрыты, и в них стояла молодая девушка. Она была невысокого роста, худощавая. Её глаза были глубоко посажены, а нос несколько длинноват, впрочем, это не портило её миловидную внешность. Высветленные волосы были распущены и лежали на голых плечах. Девушка была одета в чёрный топ и джинсовые шорты с заниженной талией. Скрестив руки на груди, она, опершись спиной на каркас ворот, смотрела на нас с интересом, но, как мне показалось, было и что-то ещё в этом взгляде, что-то отталкивающее, может быть превосходство. Моя сестра не сразу узнала ту, что обратилась к ней. Несколько долгих секунд она вглядывалась в лицо. Девушка у ворот молчала, а её тонкие губы растягивались в довольной ухмылке.

– Дина… ты? – наконец хрипло выдала Оля. Она и сама до конца не верила в то, что видит, принимая блондинку за мираж.

– Аллилуйя! – воскликнула девушка и всплеснула руками. После чего они с сестрой обнялись, словно старые подруги.

– Какими судьбами ты здесь? – не расцепляя объятий, спросила Оля. – Ты так изменилась… Вы ведь жили…

– Да-да-да, долго рассказывать, – Дина перебила собеседницу, отстраняясь. – После смерти бабушки мы же продали старый дом. Потом дела отца пошли в гору, он получил визу и открыл пекарню в Конуэйе. А через год мы с мамой переехали к нему… – только сейчас я заметила, что Дина говорит с легким акцентом. – Десять лет мы там жили, представь, я чуть русский не забыла… Там классно! Все такие приветливые, улыбаются! Помню, когда мы только переехали, маму напрягало, то, что наш сосед, мистер Армидж, подстригая газон, приветливо махал ей рукой через дорогу, а потом мы привыкли, и теперь очень неуютно здесь от этих недовольных озадаченных лиц вокруг… – Она ещё что-то говорила, а я смотрела на сестру, заворожённо слушающую рассказ, на то, как горят её глаза, как жадно она слушает, и с каждым словом эта Дина вызывала во мне всё большее раздражение, только я не могла понять, что именно мне не нравится: то ли то, как она захватила Олю, то ли её не сходящая с лица улыбка…

– А здесь-то ты как оказалась? – голос сестры прозвучал так неожиданно, прервав поток восторженного рассказа Дины, что я вздрогнула, а блондинка нахмурились.

– У отца появились дела здесь, – она недовольно поджала губы. – Надеюсь, это ненадолго. Купили более-менее приличный домик, – она махнула рукой на двухэтажный коттедж, – завели собаку… – вдруг лицо её на долю секунды стало испуганным, и она заглянула во двор, а когда выглянула обратно, не осталось и тени прежней эмоции, и она сказала небрежно. – Жуткое создание: огромный черный пёс… Такой перекусит пополам любого, кто к нам сунется…

Так мы познакомились с ней, виновницей того, что произошло тем ужасным летом. Но тогда, когда Оля знакомила Дину с «local continent», как выразилась блондинка, никто ещё этого не знал. Все с интересом разглядывали девушку, словно она была каким-то чудесным сказочным существом. Петя глупо улыбался и сжал протянутую руку Дины так, что та ойкнула, а после неловкого рукопожатия, за спиной у Оли брезгливо вытерла руку о влажную салфетку. Кира смущённо кивала, слушая рассказ новой знакомой о жизни в штатах. Только Олеся сидела с каменным лицом возле не сводящего с блондинки глаз Пети, и время от времени хмурилась, напряжённо поджимая губы, а после тихо сказала мне:

– Не нравится мне эта Дина, мутная какая-то…

Глава 9

Несмотря на то, что яркая Дина не понравилась нам с Олесей, девушка быстро стала неотъемлемым членом нашей компании. Больше всех ей был рад Петя. Он по нескольку раз на дню теперь проезжал мимо Дининого дома, неизменно поворачиваясь в ту сторону на подъезде к нему, словно в надежде её увидеть. Теперь от него больше не пахло машинным маслом, руки, насколько это возможно, были приведены в порядок, непослушные рыжие волосы уложены. Больше Петя не носил удобные разношенные штаны. Теперь он красовался в потёртых джинсах, которые как-то одобрила Дина, и в футболке на размер меньше, в попытке подчеркнуть плечи. При новой знакомой он старался говорить на пару тембров ниже и выглядеть максимально мужественно. Дину это очень забавляло, ей нравилось такое внимание. Нравилось ловить на себе Петины взгляды, а он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, когда она просила его покатать её на Иже, и сходил с ума, когда она, совершенно случайно, обвивала руками его торс.

Не остались без Дининого внимания и Оля с Кирой. Теперь они ходили рисовать на берег втроём. Они смеялись над одним им понятными шутками, хитро переглядывались, о чём-то перешёптывались… С появлением Дины я почувствовала себя брошенной. Мне не были ясны её ужимки, я не понимала для чего слушать в сотый раз о том, как хорошо живётся в штатах… Единственным человеком, разделявшим мои чувства, была теперь Олеся, но мы не могли быть союзниками, преследуя разные цели.

В один из таких дней, когда Оля ушла к Дине, бросив беззаботно в дверях:

– Отдохни, Саш, а вечером пойдём вместе. Петя обещал что-то интересное.

Я, совершенно не зная, чем себя занять, сидела на лавочке перед домом, отковыривая от сухой поверхности облупляющуюся краску. Мне было грустно и обидно от осознания собственной ненужности, а ещё мою душу разъедало такое привычное уже чувство ревности. Нет, я не была собственником, не хотела, чтобы Оля общалась только со мной, но как же хотелось тоже быть частью этой взрослой компании, участвовать во всех их разговорах, понимать блеск их глаз, искренне смеяться над шутками. Я была готова отдать за это всё! Но ведь то, что для меня является "всем", для других, вероятно, ничего не значит. А ещё я не понимала, от чего Оля… Моя Оля. Такая сильная, уверенная Оля следует за этой новой девочкой. От чего она буквально «смотрит ей в рот», слушая рассказы о штате Арканзас, почему хихикает, глядя на смущённого Петю в момент, когда Дина в свете костра заправляет за ушко прядь волос…

Предаваясь своим грустным размышлениям, я пропустила момент, как на своём рычащем ИЖе подъехал Петя. Он был взъерошенный и выглядел озадаченным.

– Как дела, малая? – спросил он, спешиваясь со своего железного коня и садясь рядом на прогретую солнцем лавочку.

– Ты не с ними? – спросила я, кокетливо заправляя прядь волос за ушко, как это часто делала Дина. Он усмехнулся, проследив за движением моей руки и я, почувствовав себя глупо, отвела взгляд. Мы замолчали, глядя куда угодно, лишь бы не встречаться глазами. Тишину нарушил Петя.

– Я что приехал сказать... У Архиповых собака сбежала, – голос его был тихий и спокойный, но у меня по спине побежали мурашки. Я вспомнила как мы с сестрой бежали от того забора, и эти воспоминания вновь пробудили во мне неясное ощущения надвигающейся беды. – Подкоп под забором вырыла и сбежала ночью. Будь осторожна. Мало ли что…

Он быстро поднялся с лавки и также быстро уехал. Я вновь осталась одна. С реки подул ветер, и я отчётливо ощутила запах тины. По непонятной причине к горлу подступил приступ тошноты. Я встала, собираясь идти домой. Наверное, мне просто напекло голову, отсюда и тошнота. Но как объяснить всё более усиливающийся запах? Не успела я сделать и пары шагов, как за моей спиной раздалось тихое угрожающее рычание. «Пёс здесь!.. За моей спиной!.. И если сейчас я не окажусь дома – это чудовище разорвёт меня!..» Мысли со страшной скоростью неслись в голове. Я пустилась к калитке. «Только бы успеть!.. Только не оборачиваться!..»

Схватившись за ручку ворот, я что есть силы дёрнула дверь на себя и заскочила на участок, только теперь позволив себе обернуться. Но улица была пуста. Лишь воробьи беззаботно купались в дорожной пыли.

Глава 10

К вечеру солнце вновь скрылось за облаками, закрывшими небесную синеву, и начался мелкий холодный дождь. С юга тянулась чёрная туча, предвещая скорое начало ливня. Я сидела у раскрытого окна, глядя на темнеющее небо. Оли всё еще не было, и я волновалась за неё.

Горизонт озарила яркая вспышка, а вслед за поднявшемся ветром грянул гром, заставивший меня невольно вздрогнуть. Мелкие дождевые капли сменились тяжёлыми, звонко бьющими по оконным рамам. Воздух запах сырой пылью, поднятой ветром, и листьями. Ливень усилился. Вслед за первой вспышкой небо озарила вторая, и новый раскат грома, прогремевший почти сразу, заставил оконные стёкла жалобно зазвенеть.

С улицы в дом забежала бабушка, она собирала ягоды, когда её застиг дождь. В руках бабушка держала маленький наполненный смородиной тазик. Увидев меня, она резко поставила ягоды на стол и, быстро сократив расстояние между нами, плотно закрыла окно. Потом бабушка обернулась ко мне и покачала головой, глядя в мои глаза.

– Почему ты не закрыла окно? – голос её звучал не громко, но строго, и я почувствовала, как кровь приливает к ушам и щекам. – Ты понимаешь, что это стихия, и могло случиться непоправимое?! Молния могла угодить в тебя!

– Ну не угодила же! – почему-то в груди полыхнул злой огонёк. Я злилась на Олю, а кричала сейчас на бабушку. – Хватит меня отчитывать как маленькую! Внучку свою старшую лучше ругай! Я хотя бы дома, а она непонятно где!..

Резко развернувшись, я убежала в нашу с Олей комнату и рухнула на кровать. На душе скребли кошки. Я чувствовала себя разбитой. Теперь уже не столько из-за Оли, сколько из-за того, что так незаслуженно обидела бабушку. Я понимала, что она права. Я понимала, что она волнуется, что переживает за нас, поэтому стала ругать меня за открытое окно, а я сорвалась… Извинюсь утром, решила я, прикрывая глаза.

Я не знаю, сколько я так лежала, потеряв счёт времени, кажется, мне даже удалось провалиться в сон без сновидений, но услышав, как хлопнула входная дверь, я распахнула глаза. Ноги сами подняли меня с кровати и устремились к двери. Я не знала, зачем иду туда, что буду говорить. В глубине души я надеялась застать то, как бабушка высказывает Оле всё, что давно хотела высказать я: про Дину и брошенную меня; про то, что от неё теперь пахнет её духами; про то, что возвращается Оля поздно; наконец про то, что не вернулась до бушующей за окном грозы. Я хотела увидеть гром, обрушившийся на голову сестры, хотела видеть её пристыженной.

Я старалась ступать как можно тише, приближаясь к кухне, откуда слышались приглушённые голоса. В комнатах было темно – бабушка выключила электричество, но из кухни шёл мягкий слабый свет. Кажется, они сидели при свечах. Кто-то приглушённо всхлипнул, я замерла, прижавшись к стене возле двери.

– … я просто очень переживаю за вас, – плакала бабушка. Я прикусила губу, чтобы хоть как-то заглушить скребущий по моей душе голос совести, особо не помогло. – Я хочу огородить вас от всех бед… Если бы я только могла… Ах, если бы только могла…

– Бабуль, бабулечка… – Оля тоже всхлипывала, но, получив желаемое, я не ощущала радость, наоборот, почему-то словно маленькими иголочками пронзило уголки глаз, и расплылись очертания старого дивана с телевизором от набежавших слёз. – Прости… Я устала, ужасно устала от всего этого… Устала возиться с мамой… Она как ребёнок, честно… С Сашей… Никто не понимает, что я сама ещё не взрослая, я хочу быть свободной, как свободна Дина… Она как… – Оля запнулась, а я поняла, что злые слёзы обиды бегут по моим щекам, – она показала мне другую жизнь, ту, о которой я мечтала…

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечей в кухне. Обида от осознания того, что для сестры я лишь обуза, дошла в моей груди до крайней точки. Сдерживаемые рыдания просились наружу, и я закрыла себе рот рукой. Мне нужно было остаться и дослушать их разговор до конца. Я должна была знать, что ответит на это бабушка. Я боялась, что она поддержит сестру, боялась остаться совсем одна. Сердце пропустило удар. Я ждала. Но бабушка молчала.

По кухне раздались шаги. Я поняла, что бабушка встала и направляется сюда. Страх быть обнаруженной заставил меня быстро заскочить за шкаф. Я замерла, прижимаясь вспотевшей спиной к прохладной деревянной стенке, молясь, чтобы бабушка не пошла сюда. Но она шла именно к шкафу. В носу предательски засвербело. Трясущейся от волнения рукой я зажала себе рот и нос, зажмурив глаза. Я услышала, как скрипит, открываясь, старая лакированная дверь. Бабушка что-то достала и, вновь закрыв шкаф, отправилась на кухню.

– Вот, возьми. – сидя в своём укрытии, я плохо разбирала слова, но отчётливо услышала, как сестра ахнула. – Хочу, чтобы он был у тебя как память обо мне.

– Бабуль, что ты...– но бабушка не дала ей договорить.

– Возьми, Олюшка. Я так хочу, – твёрдо сказала она, – он достался мне от матери, теперь отдаю его тебе…

Снова всхлипывания Оли, она что-то неразборчиво говорила сквозь плач. Я осторожно на цыпочках направилась к спальне. Меня раздирали противоречивые чувства. Опустившись на кровать, я отвернулась к стене, слушая как стучат капли по стеклу и как гремят где-то вдалеке раскаты грома. Гроза ушла. Скрипнула дверь в комнату. Я закрыла глаза и выровняла дыхание. Тихие шаги и скрип соседней кровати под сестрой. Она тихо позвала меня:

– Саш… Сашка, ты спишь?..

Я до боли прикусила губу, чувствуя, как к горлу вновь подступает ком, но ничего не ответила, стараясь дышать спокойно. Кровать снова заскрипела и через несколько минут по глубокому ровному дыханию сестры я поняла, что она заснула.

Проснулась я с ощущением сильного голода. Из распахнутого настежь окна пахло утренней свежестью. Лёгкий ветерок раскачивал массивный дуб, и его ветки отбрасывали на стену напротив кровати причудливые тени. Потянувшись, разминая после сна приятно тянущее тело, я встала с постели и посмотрела на соседнюю гладко заправленную кровать сестры. Сразу вспомнился подслушанный ночью разговор, и на задворках сознания вновь подняла свою голову обида. «Устала возиться с мамой… С Сашей…» Я не даю ей быть свободной, она устала от меня, ну и иди к своей Дине! Что-то подсказывало мне, что именно так Оля и сделала.

Желудок громко заурчал, напоминая о пропущенном вчера ужине. Я вздохнула. Нужно выходить. Нужно помириться с бабушкой. Несмело переступая порог спальни, я почувствовала сжавшийся комочек волнения в районе солнечного сплетения. Бабушка не из вредных, она, конечно же, быстро простит меня, и мы помиримся, но я боялась увидеть в её глазах разочарование, а ещё боялась разреветься как дура, поддавшись переполнявшим меня противоречивым чувствам. Но на кухне меня ждала совсем не бабушка.

Я замерла у входа, а на моём лице застыл немой вопрос. Оля, наливая чай в большую кружку, подняла на меня глаза и, озорно прищурившись, первой нарушила тишину.

– Выспалась? – её голос прозвучал слишком бодро для человека, уставшего от своих «беспомощных» родственников. Я поморщилась.

– Где бабушка? – проигнорировав её вопрос, я старалась говорить как можно более равнодушно, но получилось грубо. Оля нахмурилась.

– Уехала утром в Эльдонск на обследование. После завтра приедет, – отрезала сестра.

– А что с ней? – я села за стол, не удостаивая её взглядом. Через минуту Оля поставила передо мной тарелку с яичницей и бутербродом.

– Она сказала, что-то плановое, – сестра пожала плечами, – твой завтрак.

Она села напротив и принялась изучающе смотреть на меня, ковырявшую подгоревшую с краёв яичницу вилкой. Я поморщилась. Это не ускользнуло от пристального Олиного взгляда.

– А есть нормальная еда? – спросила я, разочарованно отодвигая от себя тарелку.

– Тут тебе не ресторан! – вспыхнула Оля.

Она вскочила и, раздражённо схватив со стола посуду с завтраком, выбросила подгоревшую яичницу в мусорное ведро.

– Не хочешь есть – значит не голодная!

Она хотела забрать и кружку с чаем, но, вовремя сообразив, я схватила её и быстро отпила сладкий напиток. Оставаться до обеда с совершенно пустым желудком не входило в мои планы. Завтрак, состоявший из кружки чая и одного бутерброда, показался мне не очень сытным, но это было лучше, чем ничего.

– Ну и когда ты собралась идти? – изобразить безразличие в голосе и на лице получилось отлично, но в груди всё сжалось от волнения.

– Куда? – Оля развернулась и посмотрела на меня удивлённо.

Только теперь я заметила на её груди причудливый кулон в виде цветка, напоминающего одуванчик. Я никогда раньше не видела ничего подобного. Наша мама любила украшения, и на её шее часто можно было увидеть ювелирку или искусно выполненную бижутерию. Мама любила хорошо одеваться и украшения подбирала со вкусом. Но этот кулон на шее Оли не был похож на украшение, скорее на какой-то символ. Так вот что отдала бабушка ночью сестре. В голове возникли обрывки фраз: «Хочу, чтобы он был у тебя как память обо мне… Он достался мне от матери, теперь отдаю его тебе…»

Оля заметила мой взгляд и поспешно спрятала кулон под футболку, повторяя свой вопрос:

– Так куда я должна идти?

– К Дине своей, куда же ещё?! – я больше не могла сдерживать накопившееся во мне. – Ты же только и ждёшь, когда же сможешь стать свободной от меня. И эта Дина… – я замолчала, губы предательски задрожали.

Оля смотрела на меня растерянно, явно не ожидая услышать всё это. Я отвернулась и чуть вздрогнула, почувствовав её несмелое прикосновение к моему плечу.

– Саш, мне… – начала она тихо, но я перебила её.

– Молчи! Ничего не нужно говорить! Особенно если тебе абсолютно всё равно, что человек будет чувствовать, узнав об этом! – резко сбросив её руку с плеча, я развернулась и выбежала из комнаты.

Ноги сами несли меня на улицу. Туда, где было моё. Только моё место. Об этом знала только я. Это был мой секрет. На заднем дворе, с той стороны, где у сарая с садовыми инструментами росли кусты чёрной смородины, настолько густые, что если сесть между ними, прижавшись к стене спиной, тебя будет совсем не видно с крыльца. С противоположной стороны моё убежище закрывалось сеткой, заросшей хмелем. Мне нравилось сидеть здесь, когда Оля уходила с Кирой. Вдыхая терпкий запах земли, смородины и хмеля, я могла отпустить свои чувства. Я могла злиться, ревновать, плакать… Здесь в рыхлую землю у самого фундамента была закопана обернутая в кусок тента жестяная коробка из-под печенья. Моё сокровище.

Глава 11

2022 год

Темнота. Очень темно и душно. Протягиваю руки в надежде нащупать выключатель, хоть что-нибудь. Впереди пусто. Шаг. Ещё шаг. Духота рассеивается, и её место занимает запах речной тины и горечи. Я знаю этот запах. Я знаю, где я. Только там так пахнет… Так пахнет смерть. Медленная. Сводящая с ума своей неумолимостью. Неизбежностью.

Пытаясь успокоить бешено колотящееся о рёбра сердце, я иду вперед всё быстрее. Ноги, пытаясь спасти меня, переходят на бег. Но мне не вырваться отсюда, я знаю. Эта тьма без конца и начала проглотит меня. Я задыхаюсь. Я схожу с ума от охватившего меня ужаса, когда тишину нарушает пронзительный шёпот: «Саааашшшаааа»…

Я замираю, прекрасно зная, что будет дальше. Оно сзади. Прямо за спиной. Оно зовёт меня голосом сестры. Медленно я поворачиваю голову, вновь встречаясь взглядом с ярко-зелёными нечеловеческими глазами. Лишь они горят в темноте зелёным адским пламенем. Глаза, полные ненависти, приближаются ко мне, пронизывая моё тело могильным холодом. Я кричу. Кричу изо всех сил. Так, будто это спасёт меня. Будто это жизненно необходимо. Но с плотно сомкнутых губ срывается лишь тихое мычание.

Веки распахиваются, выдёргивая меня из ночного кошмара. Я провожу рукой по мокрому от липкого пота лицу, пытаясь выровнять дыхание. На спинке дивана, свернувшись клубком, спит Апельсин. Лежать в промокшей одежде невозможно. Я поднимаюсь, стряхивая остатки сна, и иду в ванную. Нужно принять душ и переодеться. Уснуть теперь вряд ли получится.

2005 год

Сети

В тот вечер Оля взяла меня с собой. После того, как я убежала утром, мы так и не поговорили. Когда я вернулась, мы обе сделали вид, будто ничего не произошло. Вместе выполнив домашние поручения, оставленные бабушкой, мы отправились к Дине.

Увидев впереди поблескивающий солнечными бликами забор, я почувствовала, как что-то противно сжалось внутри, заставив меня судорожно сглотнуть, словно мы идем не за Олиной подругой, а прямо в пасть огромному чёрному псу, что в тишине быстро, словно механически, роет землю под этими железными листами. Словно стоит нам подойти, и мы услышим его угрожающее рычание, вновь ощутим горячее дыхание на наших ногах, прежде чем его челюсти сомкнутся так неотвратимо и так больно. Вопрос вырвался сам.

– Оль, а сбежавшая собака нашлась? – голос дрогнул, то ли сжатые иррациональным страхом связки подвели, то ли от того, что этот вопрос вообще прозвучал. Оля остановилась и взглянула на меня через плечо.

– Да. Собака утонула, – ответ прозвучал резко. Мне показалось, что я расслышала в голосе сестры тревогу. – Её река к берегу прибила два дня назад.

Она пошла дальше, а я стояла, не понимая, отчего я не могу пошевелиться и почему я не чувствую облегчения. Угрозы больше нет. Можно идти. Смело идти туда. Но я всё ещё не могла пошевелиться. Не могла понять, почему тревога, сжимающая скользкой рукой моё сердце, никуда не исчезает, словно дурное предчувствие, не оставляя свою жертву ни на минуту. Не могла понять, почему по моим щекам вновь текут эти слёзы.

Оля остановилась, повернулась ко мне и подошла как-то слишком быстро.

– Что ты? Ну что ты, Сашка?.. Малая…– она вытирала ладонью мои мокрые щёки, а я молчала, кусая губы, стараясь остановить эти слёзы. – Я знаю… Ты боишься собак. Знаю…Но больше это не повторится… Больше тебя не тронут… Обещаю… Не кусай губы. – Она взяла моё лицо в свои ладони и, дотянувшись подушечкой большого пальца до уголка моих губ, немного оттянула его в сторону, вырывая сжатую зубами плоть. Я почувствовала, как скрученная внутри меня пружина медленно расслабляется.

– Эй, Савельевы! – прозвучало так неправильно и резко со стороны, что мы обе вздрогнули, оборачиваясь на знакомый голос. К нам верхом на ИЖе летел Петя. Он затормозил рядом, поднимая клубы дорожной пыли. Оля поморщилась. Она теперь всегда морщилась, когда Петя поднимал пыль, прям как Дина. А раньше её это веселило. Она называла Петю грязнулей, он смущался, и это веселило сестру ещё больше. – Я за вами заехал, а вас нет… Думал, по дороге подберу вас… И точно, вот вы стоите. Прям среди дороги… Дина у магазина вас ждёт.

– Очень мило, Пётр, – отозвалась Оля, сложив руки на груди, – но Савельева здесь только я. Она – Симоненко.

– Какая разница? – парень удивлённо поднял брови, спешиваясь. – Сама подумай, как вас звать, если вы вместе? – его словно осенила догадка, – Са-ве-лен-ко что ли? Или даже Са-вель-ко… Савелько…

Он не успел закончить начатую мысль, Оля пихнула его в бок, Петя засмеялся, уворачиваясь от подзатыльника.

– Ты – неисправимый идиот, – заключила наконец моя сестра.

Шутливо препираясь, мы шли вместе в сторону продуктового. Петя катил справа от себя своего железного коня, Оля шла слева. Я смотрела им в спины, стараясь не отставать, не замечая, как машинально провожу пальцами по правому предплечью, как привычно приминаются под подушечками такие знакомые наощупь белые бугорки уже почти незаметных шрамов. Я не помню, как они появились, но каждый раз, слыша тихое рычание, чувствую, как холодеют руки.

2022 год

Мысли беспорядочным роем крутились в голове: «Что сегодня произошло? Почему именно она появилась на пороге моего дома? Неужели ЭТО нашло меня?» Липкий холодок пробежал по спине. «Нет! Прекрати, Саша! Это не ОНО! … Мне ничего не угрожает…» У меня раскалывается голова. Боль тяжелым камнем давит на беспокойный мозг. Под плотно сомкнутыми веками заплясали разноцветные круги. Я сжимаю лицо руками, надавливая на глаза сильнее. Больно. И пусть. Так правильно.

Круги становятся ярче, я хочу перекрыть ими эти лица, словно врезанные в сетчатку глаз. Серьезное лицо в обрамлении двух аккуратных косичек. Лицо моей сестры, обращённое ко мне, и этой девочки Леры с глазами моего друга. Словно вновь он смотрит на меня сквозь эти годы. «Это не может быть случайностью… То, что она появилась здесь сегодня – не случайность!..»

Громко щёлкнул выключатель чайника, прерывая на секунду мысленный поток. Я машинально заливаю кипятком пакетик чёрного чая и делаю глоток, не чувствуя вкуса, глядя на спящие окна в доме напротив. «Нужно найти её… – что-то внутри шепчет. – Нет, ты же не знаешь, что это повлечёт за собой. Может быть, станет хуже…» Я ухмыляюсь сама своей мысли: «А куда хуже? Что может быть хуже жизни в вечном страхе перед призраком своего прошлого?.. Это ведь и есть моя жизнь… Теперь я не смогу существовать спокойно, зная об этой девушке… Зная, что есть что-то, что связывает меня с по-настоящему близкими мне людьми».

2005 год

Сети

Как обычно, мы сидели на краю поля за деревней. Солнце уже село, освещая горизонт последними розоватыми красками. На Сети мягко опускались сумерки. Иногда чуткий слух улавливал комариный писк. Но приближаться к нам они не решались из-за дыма костра. Петя старательно раздувал, но отсыревший хворост, собранный Диной у ручья, всё равно дымил. Слабые язычки пламени не справлялись с влагой и гасли.

– Фух… Зато эти черти не жрут, – усмехнулся Петя, весело посмотрев в сторону Дины. Та в ответ наградила его широкой улыбкой. Оля с Кирой переглянулись, а Олеся фыркнула и провела пальцами по верхней губе.

– Петь, – заговорщицки протянула моя сестра, – а давай из твоего ИЖа немного бензина сольём, ну, для розжига, – она махнула рукой в сторону стоявшего на безопасном от предполагаемого костра расстоянии мотоцикла. Петя испуганно посмотрел на неё.

– Не дам ИЖика мучить! – Оля, усмехаясь, закатила глаза.

– Он скорее сам в костёр «для розжига» ляжет, чем даст осквернить своего железного дружка, – не без сарказма прокомментировала Олеся.

– Ой, чего пристали? – Дина встала с разложенного на земле туристического коврика и, уверенным шагом преодолев расстояние между ними, в ободряющем жесте положила руку Пете на плечо. – Поехали ко мне, – Сказала она тише, но так, чтобы нам было слышно. Петя шумно выдохнул под хихиканье Киры и Оли. Я поймала себя на мысли, что мне интересно наблюдать за тем, что происходит, и мельком взглянула на помрачневшую Олесю. – Возьмём немного жидкости для розжига.

Они быстро уехали с поля, скрываясь в сумраке.

– Голубки, – хихикнула Кира. Оля усмехнулась, вороша длинной палкой дымящий костёр.

Неожиданно Олеся вскочила и резким шагом направилась в сторону деревни. Мы в замешательстве смотрели друг на друга.

– Эй, куда ты? – крикнула вдогонку Кира, тоже поднимаясь, словно желая догнать уходящую подругу. Олеся стремительно развернулась. Лицо её было перекошено злобой. Я не видела её глаз, но по звонко дрожащему голосу поняла, что она плачет.

– Я ухожу!.. – гневно крикнула она. – Вам самим не противно смотреть на эти брачные игрища?! Хотите – оставайтесь! Ждите! Сейчас они приедут! – в её голосе прозвучала издёвка. – А мне противно! Слышите?! До блевоты противно на это смотреть! – она развернулась и пошла дальше.

– Олеся… – Кира двинулась в её сторону, но Оля поймала подругу за руку и покачала головой.

– Не стоит… – вздохнула сестра. – Думаю, ей нужно побыть одной…

Кира опустилась на бревно, на котором мы сидели втроём и уставилась на тлеющие ветки.

– Черт знает что… – прошептала она, а потом, повернувшись к Оле, добавила. – Может быть мы не хорошо поступили с ней?

– Лучше не лезть в любовный треугольник, – задумчиво ответила сестра. – Всегда будешь крайней. Сами разберутся.

Кира кивнула. Мы молча смотрели на гаснущую на горизонте синеву, думая каждый о своём. Я застегнула кофту и прижалась к Оле, чувствуя, как по телу пробегает озноб. Становилось прохладно.

– Замерзла, Сань? – сестра обняла меня за плечи, притягивая ближе к себе. Я кивнула, ловя себя на мысли о том, что всё это такие глупости. От этого и тепла сидящей рядом сестры, задумчиво глядящей на исчезающий дымок, от того, что мы вместе и рядом Кира, мои губы растянулись в счастливой улыбке.

– Комары зажрали! – я вздрогнула, услышав ворвавшийся в мой безмятежный мир раздражённый голос Киры.

– Кажется, пора по домам, – встрепенулась Оля. Её тоже вырвал из собственных мыслей голос подруги.

Мы поднялись с нагретого нашим теплом бревна и неторопливо направились в сторону замершей в ночном спокойствии деревне. Я чувствовала лёгкий укол разочарования тем, что долгожданная прогулка с ребятами закончилась так нелепо, так быстро. Но в то же время была рада, что этот вечер мы проведём с Олей вместе.

Уже почти дойдя до дороги, мы услышали громкий рёв мотора Петиного ИЖа, а вскоре из-за поворота наши фигуры осветил свет его единственной фары. Летний сумрак уже почти перешёл в ночь, и лишь когда наездники поравнялись с нами, мы увидали, что Дина сжимает в одной руке пакет.

– Куда это вы собрались? – голос девушки прозвучал, кажется, слишком громко для вечерней тишины, где-то вдалеке закричала ворона, словно предвестник беды. Никто из нас не заметил.

– Так… Домой… – растерянно ответила Кира.

– Разворачивайтесь обратно, что мы, зря с Петром ездили?

Настроение у всех заметно улучшилось. Мы вновь шли по полю, стараясь не отставать от едущих впереди нас Пети и Дины.

– Я взяла из дома три сардельки, пожарим на костре. А где Олеся? – весело щебетала Дина, доставая из пакета небольшую бутылочку с прозрачной пахнущей бензином жидкостью и завернутый в упаковочную бумагу небольшой кулёк.

– Ей сделалось нехорошо, пошла домой, – нехотя ответила Оля.

Мы вновь сидели рядом на теплом бревне, а Петя разводил костёр. С жидкостью для розжига дело пошло лучше, и вскоре язычки пламени, задорно треща, охватили сыроватые ветки. Стало тепло. Дина протянула Пете три более-менее ровные палки, и тот принялся ножом счищать с них кору, заостряя один конец.

– Три сардельки… Нам не хватит… – слова вырвались у меня прежде, чем я успела задуматься. Я сжала губы, получив болезненный толчок от сестры, но Дина, словно и не заметила мои слова, улыбаясь, насаживала на палки сардельки. Оля гневно зашептала мне на ухо.

– Если не знаешь – молчи! В Америке не принято выворачивать наружу весь холодильник! Экономия. Ясно?

Я кивнула, чувствуя, как краска заливает щёки. Мне было стыдно.

– Всем по половине сардельки. Нам хватит, – заключила Дина.

Я не понимала, как ей удаётся всегда сохранять это счастливо-беззаботное выражение лица.

– Хотя, – она приподняла брови, оглядывая освещённые пламенем костра лица присутствующих, – Олеся же ушла. Кому-то достанется её половина сардельки. Думаю, логично, если это буду я. Я же их принесла.

– А может быть я? – подал голос Петя. – Я их привёз, чистил эти палки. И вообще, я – мужчина.

– Пётр, ты – шовинист! – скривилась Дина.

– Разделите эти полсардельки, – предложила Кира.

Я вздохнула, чувствуя, как урчит живот. Мы наскоро поужинали с Олей бутербродами перед тем, как идти гулять, но с того момента прошло уже часа три. Видимо, сестра чувствовала то же самое, потому что в следующий миг прозвучал её голос:

– Отдайте Сашке, она самая маленькая.

– А ты возьмёшь у неё, – заключила Дина, насадив на палку последнюю сардельку. – Ладно, пока мы не подрались из-за еды, я предлагаю вот что: пусть Олесину половину съест тот, кто расскажет самую страшную историю.

– Тогда приготовься отдать сардельку мне, ведь самую страшную историю расскажу я! – Петя сел поближе к костру и молча оглядел нас всех. Огонь отбрасывал на его лицо причудливые тени. От этого и от блеска его глаз в свете пламени костра, я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– Давно это было. Жил у нас в деревне старый колдун со своей дочкой Русланой. Жили они как раз на отшибе. Боялись их деревенские, но, если что, за помощью шли: кому отворот, кому соседа сглазить. Так бы и дальше ходили, пока не стали замечать, что дети в деревне хилеть стали и болеть часто. Матери стали рассказывать, будто утром на ногах у ещё спящих детей грязь свежая, как если бы они ночью из дома бегали. Решили мужики узнать в чём дело и за малыми ночью следить стали, – голос Пети стал тише, и мы все невольно придвинулись к нему навстречу, насколько это позволяло пламя костра. – И вот, ровно в полночь, спящие дети стали подниматься из своих кроваток и во сне отправились к краю Сетей – в сторону дома колдуна. Мужики, чтобы не быть замеченными, старались на расстоянии держаться, а когда за последним ребёнком двери проклятого дома закрылись, подошли к окну и увидели, как колдун с дочкой острыми клыками вонзаются в тонкие шеи и пьют кровь спящих детей. Тут деревенские ворвались в дом и колдуна с дочкой закололи осиновыми кольями. Тела их в подвал сбросили, а дом подожгли. Но перед смертью Руслана прокляла своих убийц. Так в нашем селе появился Безымень. Демон без облика. Убивающий тех, кто побеспокоит покой колдуна и его дочери…

– Браво, браво! – тишину нарушили громкие хлопки. Оля медленно с сардонической улыбкой на лице хлопала в ладоши. – Классный рассказ. Только не Руслана, а Раиса, не дочь, а жена, и не закололи осиновыми кольями, а сожгли колдуна, а жена его всех прокляла. А про семейку упырей ты неплохо выдумал…

– Сама ты всё выдумала! – обижено воскликнул Петя.

– Петр, перестань, – осадила его Дина, переворачивая в руках импровизированные шампуры. Она держала сардельки на расстоянии от костра, но они, видимо, всё равно обуглились сверху – поняла я, почувствовав резкий запах подгоревших сарделек. – Ты рассказал историю, теперь дай другим.

Она посмотрела на Олю, словно ожидая её версию. Глядя в пламя костра, сестра подкинула туда пару подсохших веток. Мы тихо сидели, готовясь услышать её историю, но Оля молчала. Слышен был лишь треск поленьев. Огонь стремительно уничтожал сухое дерево. Раздался громкий треск, и в небо взмыл столп искр. Я вздрогнула, чувствуя, что резкий звук заставил содрогнуться от неожиданности сидящую рядом Киру. Оля задумчиво проводила искры взглядом и, неторопливо вдохнув воздух в грудь, начала свой рассказ:

– Давно это было… – но продолжить начатый рассказ она не смогла. С дороги послышался невнятный голос. Будто кто-то окликал нас. Сестра замолчала. Мы повернулись, силясь разглядеть в темноте источник звука, и через несколько секунд нам это удалось. В нашу сторону нетвёрдой походкой двигалась Олеся, держа в руках увесистый на вид пакет. Кира встала, словно желая идти навстречу подруге, но замерла в нерешительности. Все молчали, оторопело глядя на пошатывающуюся девушку, не зная что сказать.

– Олеся... – лишь смогла выдавить из себя Оля.

– Да, это я... – промурлыкала она, шумно втянув носом воздух. – Не ждали меня уже, да? А я, вот, пришла.

Глава 12

Тяжёлой поступью Олеся по кругу обошла нас.

– Ты пьяна? – глухо спросил Петя, глядя на девушку с долей смущения, но было что-то ещё в этом взгляде, чего понять я не смогла. Может быть, сожаление?

– Дааа… – протянула она в ответ, громко икнув. – Немного пьяна.

– Вау, подруга… – Дина хотела сказать ещё что-то, но Олеся перебила её, громко засмеявшись. Блондинка замолчала. Мы все напряжённо замерли.

– Подруга?.. – со злой насмешкой в голосе сказала она. – Хорошо, пусть будет так… А что это у тебя в руке? – спросила Олеся, указывая на обгоревшие сардельки. – Какая мерзость. И всего три? По половине каждому? Дааа, – протянула она, вновь икнув, – щедро. Тухловато тут у вас… Ну да ладно, смотрите, что я принесла.

Она поставила на край бревна, на котором сидели мы с сестрой и Кирой, свой пакет. Внутри что-то глухо булькнуло. Девушка запустила туда руку и извлекла наружу батон хлеба.

– От широты русской души! – громко заключила она, доставая упаковку сосисок и снисходительно бросая их Дине. –Тут всем хватит.

– Олеся!.. – предупреждающе-жестко обратилась к ней Оля. По напряжённой линии её рук я поняла, что сестре всё это не нравится, но девушка уже разошлась.

– Что, святая Ольга? – Олеся подняла на сестру затуманенный взгляд и с вызовом усмехнулась. – Я задела нашу подружку? Брось…

Она снова запустила руку в пакет, доставая оттуда то, что тихо булькало от каждого шевеления – початую литровую бутылку и надетые на стеклянное горло пластиковые стаканчики. Петя громко присвистнул:

– Ничего себе! – он широко раскрытыми удивлёнными глазами смотрел на Олесю. – Ты где это всё взяла?!

– Скажем так, – она остановилась с бутылкой в руке, делано задумавшись. – Мои старики очень щедрые и совсем не внимательные. Ну что? Кто первый? Стаканчика только два.

Она сняла с горлышка болтающиеся стаканчики, и в её руках белый пластик жалобно хрустнул. Петя, усмехнувшись, протянул руку.

– Стоп! – Оля, кажется, до последнего не верила, что дело примет такой оборот. – Вы серьёзно будете пить?

– А что такого? – в один голос спросили Петя и Олеся. Последнюю это единодушие рассмешило, и она развязано положила ладонь на Петино плечо.

– Ну, даже не знаю с чего начать… Ничего, что с нами Сашка?

Я почувствовала укол обиды. Я вновь была лишней. Маленькой.

– Она никому не скажет, – пожала плечами Дина. – Ведь так? – она посмотрела на меня выжидающе, с лукавой улыбкой на губах.

– Я не стукач! – выпалила я, стараясь вложить в голос как можно больше твёрдости, чувствуя, как намокли сжатые в кулаки ладони. Сейчас или никогда. Я должна доказать, что я такой же член этой компании и мне можно доверять. Дина развела руки в жесте, говорящем «Ничего другого я и не ожидала», обращённом к моей сестре. Но Оля не сдавалась.

– Кир… – она посмотрела на девушку, ожидая поддержки, но та лишь развела руками.

– Нет, ты, конечно, можешь струсить и не пить, Оль.

В голосе Дины послышалась насмешка. Она смотрела прямо на мою сестру с вызовом, и Оля его приняла.

– Я не трусиха, – процедила она сквозь зубы, глядя блондинке прямо в глаза и, потянувшись, выхватила белый стаканчик из рук пьяно улыбающейся Олеси, – лей!

– Вот, это по-нашему… – икнула девушка и заполнила прозрачной жидкостью четверть стакана. – Держи.

Она достала пакет сока и протянула его Оле. Сестра тяжёлым взглядом оглядела собравшихся. На долю секунды её глаза задержались на мне. Я знала этот взгляд. Он не предвещал мне ничего хорошего, если хоть кто-то узнает о том, что сегодня произойдет. Я нервно сглотнула. Где-то внутри меня глухо ударило о рёбра сердце. Мне не нравилось всё это. Сестра усмехнулась, а потом быстро осушила стаканчик, запив соком. Ребята одобрительно загудели. Дина протянула Оле обгоревшую сардельку. Сестра кивнула в ответ и принялась счищать гарь.

Всё произошло быстро. Один за другим ребята веселели. Смех стал громче. Голоса увереннее.

– …А что этот дом? – Дина отломила большой кусок хлеба и прижала его к губам, словно вдыхая запах.

– Да ничего, стоит на краю деревни… Зарос весь… – хохотнула Кира, откусывая кусок сосиски, которую она держала в руке. Она заметно раскрепостилась и теперь посмеивалась буквально на до всем. – Каждый в деревне рассказывает эту страшилку, и каждый по-своему.

– Может и не было никакого колдуна… – пожал плечами Петя, задумчиво глядя в огонь костра.

– Может и не было, – заключила Оля. – Но те развалины и правда местные стараются обходить.

– Да ты шутишь, – Дина смотрела на нас, как на полных идиотов. – Никто из вас ни разу туда не ходил?

– Я был там… – все взоры обратились к Пете. – Обычная развалюха, ничего интересного… Но ночью я бы туда всё равно не пошёл. Говорят, она до сих пор там в полночь воет!

– Кто? – Дина скептически приподняла бровь.

– Ведьма.

Девушка глубоко вздохнула, её губы растянулись в сардонической улыбке.

– Я в шоке, ребята! В наш высокотехнологичный век вы все верите в этот бред?! А то, что эта сказочка у всех разная, вас не смутило?!

– Там демон! – саркастично напомнил Петя.

– Там аварийная крыша, – Дина взмахнула руками, словно пытаясь этим жестом донести до всех степень их тупости. – Родители эту «сказочку для малышей» придумали, чтобы вас из-под завалов не доставать!

– А плачь?! – раздался голос Киры.

Дина сжала губы и с раздражением посмотрела на девушку, скрестив руки на груди.

– Не говори ерунды! Какой-нибудь алкаш слышал, как между старых досок гуляет сквозняк и принял это за плачь. Ну вот что, чтобы покончить со всем этим бредом, мы немедленно туда отправимся!

Она решительно встала и направилась к припаркованному недалеко от нашего бревна мотоциклу. На полпути Дина обернулась. Все сидели на своих местах, глядя на неё в нерешительности. Лицо девушки перекосила презрительная усмешка.

– Вот уж не думала, что вы все такие дремучие трусы! – крикнула она, и в её голосе вновь был вызов. – Вы верите в детскую бредню и никак не можете повзрослеть! Если бы все были такие как вы, люди до сих пор жили бы в пещерах!

– Ну хватит! – Петя решительно встал со своего места и быстрым шагом направился к Дине. В глазах девушки на долю секунды промелькнул страх. –Я иду с тобой.

Дина с гордой улыбкой протянула ему руку.

– Я тоже пойду, – Олеся быстро поднялась за Петей.

– Оль, давай тоже сходим, – умоляюще прошептала справа Кира. – Я без тебя не хочу.

Сестра покачала головой.

– Со мной Сашка.

– Я уже не ребёнок! Не нужно со мной нянчится! И я не трусиха!.. – слова вырвались изо рта прежде, чем я успела подумать: а стоит ли. И именно после этих слов я почувствовала, как бешено колотится сердце. Оля, кажется, ждала, что я это скажу, потому что быстро ответила:

– Ни на шаг от меня! И ещё, мелочь, если об этом кто-то узнает…

– Я не «мелочь»!

– Ну, куда идти? – если основная часть нашей компании, раздираемая с одной стороны любопытством, а с другой тревогой, хоть и притуплённой выпитым алкоголем, всё ещё находилась в замешательстве, то Дина была настроена решительно.

– Тут недалеко, если по оврагу идти, а не в обход, – Петя махнул рукой в темноту, открывая бардачок. Немного покопавшись, он выудил наружу маленький фонарик. – Он будет очень кстати.

Парень улыбнулся, и догорающий костёр бросил на его лицо странную тень.

– Огонь нужно потушить, – поёжилась Кира.

Оля молча вылила в угасающее пламя остатки сока, и угли громко зашипели. Стало темно.

2022 год

Старенький ноут никак не хотел оживать. Он глухо ворчал, словно показывая своё недовольство тем, что его решили разбудить в три часа ночи. Я нетерпеливо барабаню по клавиатуре, словно это ускорит гудящий механизм.

«Лера… Васильева Лера…» Наконец экран засветился голубоватым светом, допуская меня к поиску.

Поисковая строка монотонно заморгала текстовым курсором. Я замерла в нерешительности. Опыта в розыске людей у меня никогда не было. Я знала только фамилию и имя. Молодая девушка, скорее всего, имеет аккаунты в социальных сетях. Нужно начать поиск оттуда. Запрос на Васильеву Валерию выдал сотни пестрящих аватарками страниц. А Васильевых Лер и Лерочек оказалось ещё больше. Палец медленно крутит скролл, пролистывая вкладку поиска вниз. «Возможно, она указала город…» Ссылок на странице стало меньше. Но моей сегодняшней гостьи среди них не было. «Может быть, она вообще не имеет страниц в соц сетях…»

От напряжённого поиска и недосыпа рябит в глазах. Я закрываю их ладонями и, надавливая, чувствую под пальцами движение глазных яблок.

– Может быть у неё указан наш город?.. А что если… – пальцы быстро вбили в поисковую строку лишь название. Фильтр, словно сомневаясь в существовании Эльдонска, на пару секунд завис. Палец автоматически нажал ENTER. Сердце в груди, кажется, пропустило удар. Будто время замерло в ожидании.

– Есть!

С колен вскочил разбуженный моим криком Апельсин. Кот спрыгнул на пол и, недовольно потянувшись, уставился на меня своими жёлтыми глазищами.

– Есть! – я подхватила своего рыжего питомца с пола и, прижав к себе, поцеловала пушистый затылок.

Апельсин раздраженно мяукнул в ответ и, вывернувшись из моих рук, убежал на диван. Я вновь опустилась перед монитором, открывая заветную страничку.

Фотографий было всего три. Первая была сделана совсем недавно. Лера сняла себя возле одной из девятиэтажек. На заднем фоне была коричневая подъездная дверь, в палисаднике раскинулись кусты сирени, рядом с ними присоседилась одинокая ёлочка. Лера тоже выглядела одинокой на этом фото. На второй фотографии она обнимала женщину. Я с трудом узнала в ней Петину мать. Так сильно она состарилась. Лицо её было одутловатым и характерно красным, глаза впали, а под ними залегли тёмные круги. Я вспомнила, как мы с Олей, проходя огородами, встретили её на лавочке возле их участка. Она одним глотком осушила стопку и, сморщившись, сказала нам.

– Никогда не берите в рот эту дрянь! – её передёрнуло, и она закашлялась.

– А зачем же вы… – Оля дёрнула меня за руку, утаскивая прочь. А женщина разразилась нам в след громким смехом.

Я перелистнула фотографию на следующую и вскочила, отшвырнув многострадальный ноутбук. Дыхание моё сбилось, а сердце принялось бешено колотиться о рёбра. Я прижала руки к вискам, стараясь успокоиться. Перед зажмуренными глазами стояла последняя фотография, словно въевшись в сетчатку: щуплая девочка с рыжими волосами стоит возле разросшегося сливового сада, а позади в объектив камеры смотрит выжженными глазницами окон тот самый дом.

Глава 13

2005 год

Сети

– Ты же не против? – Олеся проворно взяла Петю под руку. – Так кружится голова…

Парень в ответ пожал плечами, и они вместе прошествовали вперед с фонариком. Проходя мимо Дины, Олеся обернулась, и её губы растянулись в победной улыбке.

– Пётр такой джентльмен… – пропела Дина, следуя за ними. Но я уловила что-то не доброе в этой беззаботной ничего не значащей фразе.

Мы шли сзади. Я держала Олю за руку, сестра шёпотом о чём-то переговаривалась с Кирой. В груди копошилось непонятное чувство тревоги, будто что-то мы делаем не так. Будто всё это неправильно. Но я старалась гнать от себя эти мысли. «Всё хорошо. Что может случиться… Со мной Оля… Дина права – это всё сказки…» Сосредоточившись на тихом шуршании по влажной от росы траве наших шагов, я не заметила, как мы подошли к оврагу. Прямо за ним виднелись тёмные силуэты сливовых деревьев, скрывающие своими ветвями ведьмин дом.

– Может быть всё же обойдём? – спросила Оля. Она старалась придать будничности своему голосу, будто мы совершали рядовую вечернюю прогулку и сейчас решалось какой дорогой добираться до дома, но получилось натянуто, и я поняла, она тоже чувствует это. А когда пять пар глаз обернулись к ней, стало ясно, что мы не одиноки. Все испытывали это чувство необъяснимой тревоги. Но отступать не могли.

– Обходить огородами долго, – возразил Петя. Его пальцы сильнее обхватили рукоять фонарика. Он направлял луч в сторону сливовых зарослей, словно желая выцепить обгоревшие стены дома. Но мощности фонаря не хватало, и свет рассеивался, словно не в силах разогнать сгустившуюся вокруг этого места тьму. – Пойдём прямо, через овраг.

– Там, наверное, змеи, – предположила Кира.

– Ой, – испуганно пискнула Дина, хватаясь за свободную Петину руку, – так боюсь змей.

– Эй, – он накрыл её руку своей ладонью, мягко освобождаясь из Олесиной хватки, – не бойся, там растёт дикий чеснок, змеи его не любят. Их нет в этом овраге.

Они под руку двинулись к краю, осторожно спускаясь вниз. Олеся осталась стоять на месте, напряженно глядя перед собой. Когда мы поравнялись, Кира положила руку ей на плечо, словно стараясь поддержать, но девушка резко скинула ладонь и со злобой посмотрела на нас.

– Идите к чёрту со своей жалостью! – прошипела она и стала спускаться за маячившим внизу лучом Петиного фонаря.

Чем ниже мы спускались, тем отчётливее бил в нос горьковато-пряный запах полыни. Я держалась за её мясистые разросшиеся стебли и за Олину руку, и мне казалось, что теперь этот запах долго будет держаться на моих ладонях и одежде. Спустившись на дно оврага, я подняла глаза к небу в надежде увидать крошечные огоньки далёких звёзд, словно ища их поддержку. Стало немного легче.

Чем дальше мы шли, тем удушливее становился запах. Полынь сменилась осотом. Я сжалась, стараясь минимизировать контакт с растением, но колючие стебли всё равно ощущались через одежду. Подниматься было сложнее. Я вцепилась в Олину руку, она была для меня единственной опорой. Сестра не возражала. То ли не хотела, чтобы я, отпустив её, поскользнулась и упала, то ли боялась чего-то. К концу подъёма все, кроме Олеси, сильно запыхались. Чувствовалась тяжесть от выпитого алкоголя. Мы с Кирой и Олей поднялись наверх последними. Все замерли перед темной стеной часто посаженных неухоженных деревьев. Луч Петиного фонаря освещал корявые отмершие ветки, густую зелень и заросли колючего осота. Мы подошли к дому сзади. Отсюда его было совсем не видно. Кажется, градус в крови поубавился, все стояли в нерешительности, боясь озвучить мысль: «Может не пойдём?» У каждого в голове крутился вопрос: «Зачем я здесь?» Но никто не хотел показать себя трусом.

– Ну, вперед? – глухо сказал Петя, и, не дожидаясь ответа, они с Диной вновь шагнули первыми, прокладывая нам дорогу.

В старом саду было темно. Густые ветки закрывали звёзды, и единственным ориентиром стал луч фонаря, который вскоре осветил обгоревшие брёвна второго этажа, спустился к пустым глазницам первого, освещая упавшие внутри балки. Мы с Олей и Кирой остановились. Сестру передёрнуло. И по участившемуся дыханию я поняла, что она боится. По спине пробежал противный холодок. Внутри меня тоже зашевелился страх. Он словно прополз по внутренностям, оставляя внутри моего сердца холодный липкий след, концентрируясь в животе. Но отступать было некуда. Вслед за Петей и Диной в окно пролезла Олеся, потом Кира, последними влезли внутрь мы с сестрой.

Здесь пахло прогнившим деревом, горечью потоптанного осота, которая противно оседала на языке, сыростью и плесенью. Вместо пола давно росла трава, где-то в ней спрятались кузнечики, издавая привычное стрекотание. От бывшего клуба остался только сруб. Несколько балок обвалились и теперь догнивали на земле. Некоторые ещё держались одним концом за верх колодца, другим упираясь в землю. Здесь было светлее. Из-за отсутствия крыши в дом проникал звёздный свет. Стало вдруг спокойно. Даже радостно. Вот он, этот страшный дом. Совсем обыкновенная заброшка. Нет никакого проклятия. Просто детская сказка. На душе было так легко, что захотелось громко смеяться. Я посмотрела на Олю и увидела, как на её губах играет такая же глупая, как у меня сейчас, улыбка.

– Сказка… Всё это просто детская страшилка… – прошептала Кира.

– Вот, а если бы не мы с Петей, вы все так и верили бы в эту глупую сказочку, – раздался торжествующий голос Дины.

– Вы с Петей!.. – от неожиданности мы все вздрогнули, и улыбки исчезли с наших лиц, глаза напряжённо искали того, кто со злостью выплюнул эти слова. Она молчала несколько секунд, выходя из темноты угла и вставая напротив Дины. Но эти секунды показались вечностью, и, кажется, в этой звенящей тишине я услышала, как колотится в груди моё сердце.

Глава 14

– Откуда ты вообще взялась? – Олеся наступала, игнорируя попытки Пети предупредить наступающий конфликт и встать между девушками. – Что ты о себе возомнила? Ходишь с нами, вешаешься на него, как дешёвая…

Она замолчала, подбирая слово. Дина стояла на месте, гордо вздёрнув подбородок, и, ухмыляясь, слушала Олесю.

– Видишь? – произнесла она уверенно, словно рассказывала прописные истины. – Ты ни на что не способна. Даже сказать мне гадость. Обозвать меня последними словами. А я способна. Ты – ссыкло, Олеся. Всё что ты можешь – это тихо ревновать. Ты думала, я не вижу, как ты на нас смотришь? Как ешь его глазами? Но таким, как ты, ничего не перепадает. Всё, что вы умеете – это тихо ненавидеть, и лишь алкоголь развязывает вам языки. Из нас двоих Петя безусловно выберет меня. Он мой!

Пытавшийся сдержать Олесю Петя ошеломлённо посмотрел на Дину, и в это время оскорблённая девушка с криком вцепилась блондинке в волосы. Раздался истошный визг. В попытке высвободиться из Олесиной хватки, Дина вцепилась ногтями левой руки в сжавшую её светлые пряди кисть, другой рукой стараясь попасть по лицу напавшей. Глаза Олеси пылали ненавистью. Она рычала, стараясь наклонить Дину:

– Ненавижу тебя, тварь! Сдохни!

– Такие как ты подыхают в одиночестве! Уродина!

Обе девушки крепко стояли на ногах, пытаясь повалить друг друга, сцепившись руками и тяжело дыша.

Оторопевший на секунду Петя отбросил в сторону фонарь и ринулся разнимать потасовку, пытаясь словами успокоить соперниц.

– Кира, пригляни за Сашкой, – раздался над ухом голос сестры. Испуганная представившимся зрелищем, я спряталась за Олиной рукой, наблюдая за всем почти из-за её спины. Сестра подтолкнула меня к Кире, и та сжала мою ладонь. Оля решительно направилась к девушкам. Петя схватил Дину, а сестра тянула на себя Олесю.

– Прекратите! – голос Оли был звонкий и решительный.

– Дуры! – вторил ей Петя. – Да пошли вы обе!

Они оттащили друг от друга тяжело дышащих и упирающихся соперниц. Оля с силой сжала Олесю.

– Успокойся!

– Ненавижу!.. – Олеся сплюнула на землю. – Тварь!

Они всё ещё продолжали, тяжело дыша, смотреть друг на друга, когда всё вокруг замерло. На долю секунды пространство вокруг нас словно сжалось. Стало абсолютно тихо. В нос ударил тошнотворный запах горечи и тины. Кира встревоженно смотрела по сторонам, закрывая нос ладонью. Стало холодно. Мы стояли оцепенев, словно потеряв возможность двигаться. Необъяснимый ужас медленно прополз под кожу. Все стояли, боясь вдохнуть полной грудью такой необходимый кислород, чувствуя, как под рёбрами заходится в бешенном ритме сердце, и не понимали причину: почему исчез гнев и его место безраздельно занял страх? Почему хочется бежать отсюда сломя голову, но ноги не слушаются? Почему вместо имени сестры изо рта вырывается лишь хриплый выдох, а затем ещё один, и ещё...

В кромешной тишине где-то далеко завыла собака. А затем совсем рядом с нами раздалось приглушенное рычание. Я могла поклясться, что уже слышала его, я прекрасно знала кто это рычит.

«Этого не может быть! Не может! Пёс умер! Утонул! Этого не повторится! Оля!»

Но он рычал отчётливо и злобно. Я не могла определить, откуда доносится рычание. Казалось, что оно везде. Из каждого угла. Со всех сторон внутри моей черепной коробки. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам пробежали две горячие дорожки. Откуда-то спереди раздался вопль, полный ужаса, вырывая из оцепенения. Я распахнула глаза. Только не Олю! Из-за пелены перед глазами, застилающей видимость, я не сразу поняла, что кто-то судорожно пытается выбраться через пустую глазницу окна, цепляясь руками за влажное дерево. Я полностью очнулась, когда Кира дёрнула меня за руку. И до меня дошёл смысл её слов.

– Саша, очнись! Ну же! Давай! Побежали отсюда!

Кира бежала впереди, а я за ней. Я снова не понимала, куда мы бежим. В этот раз не было ощущения погони. Лишь грязь. Я боролась с приступом тошноты. Мне казалось, что грязная не только одежда, не только моё тело. Грязь была внутри меня. Под кожей. В моём желудке. Во мне.

Я не сразу увидела, что ребята остановились, и с разбегу врезалась в Олю. Сестра обернулась. Она тяжело дышала, опираясь одной рукой о деревянный забор.

– Разуй глаза, мелочь! – бросила она, кажется, совсем не отдавая себе отчёта, по инерции, словно часть её всё еще была там, в том проклятом месте, и сестра старалась собрать теперь всю себя воедино.

Оглядевшись, я поняла, что мы возле одного из огородов. Здесь пахло мокрой землёй и чесноком. Кто-то снова сцепился. В темноте было не разобрать.

– Успокойся же! Олеся, что с тобой?! – я различила обеспокоенный голос Пети.

– Нет! Нет! Пусти! Пусти меня! – она вырывалась, захлёбываясь плачем. Раздался громкий звук пощёчины, и Олеся замолкла, судорожно всхлипывая.

– Всё, всё закончилось. Это просто бред. Мы все были на нервах… Успокойся, – Петя прижимал её к себе и гладил по растрёпанным волосам нервно трясущимися руками. – Нам просто показалось… Послышалось…

Мы обступили их, оглядывая друг друга сумасшедшим взглядом. Олеся затихла на плече, застывшим взглядом глядя в одну точку. Прошло несколько долгих минут, прежде чем окончательно выровнялось наше дыхание и в привычном ритме забились сердца. Лишь взгляд Олеси оставался непривычно пустым.

– Эй… – Оля осторожно убрала прядь волос с её лба.

– Я что-то видела там… – прошептала девушка, и вновь стало тревожно тихо. – Я что-то увидела…

– Что?.. – получилось надломлено.

– Точно не знаю… – она судорожно вздохнула, отстраняясь. – Мне показалось, что это глаза… Зелёные… Полные злобы глаза… И они смотрели… На меня…

Глава 15

2022 год

Рука с телефоном вновь выныривает из кармана. Я снова бездумно уставляюсь в экран. «Половина восьмого. Зачем я смотрю время? Будто она появится сейчас. Да даже если появится, что дальше? Что я скажу ей? Привет, я знала твоего брата? Бред. Она решит, что я маньячка. Выследила её…»

Под ноги упал первый жёлтый лист, в воздухе всё отчётливее ощущался запах осенней сырости. Я вдохнула его так глубоко, как смогла, и задержала дыхание. «Что я здесь делаю? Что это изменит? Почему вообще я решила, что мне это нужно? Что я не смогу по-другому. Ведь раньше могла. Говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо».

Я чувствую, как по спине ползёт озноб. «Простояла тут уже полчаса. Зачем?» Я вновь кусаю губы, совершенно не чувствуя боли, лишь металлический привкус во рту. Прикрываю глаза, чтобы вновь увидеть в темноте отпечатанный на сетчатке взгляд грустных глаз. Я уже не понимаю, чьих. «Не буди лихо, пока оно тихо…»

2005 год

Сети

– Я провожу тебя, – голос Пети прозвучал уверенно, и все незаметно выдохнули. «Всё это просто бред. Пора расходиться». Судя по блуждающим по сторонам взглядам эта мысль посетила каждого из нас.

– Петр, я…

– Я провожу Олесю. Вам с Кирой по пути, – он приобнял всё ещё дрожащую девушку за плечи, чуть подталкивая вперед. Дина не смогла возразить. Она растеряно смотрела в след удаляющимся фигурам. Не понятно было, что так удивило её: резкость Петиного решения или то, что случилось в доме. Несмотря на то, что все, не сговариваясь, решили, что всё произошедшее там – бред воспаленного воображения, приправленный алкоголем и выбросом адреналина, в груди чувствовалась необъяснимая тревога.

Мы молча разбрелись в темноте, напряжённо обдумывая это, пытаясь объяснить себе, что же произошло там, и самое главное – что будет дальше.

Петя так и придерживал Олесю за плечи до самого зеленого забора перед её домом. Было так тихо, что казалось, ещё немного, и они услышат сердцебиение друг друга. Лишь лёгкий ночной ветер холодил кожу.

– Тихо как… – прошептала девушка, удивляясь тому, как хрипло прозвучал её голос.

Она прочистила горло. Петя остановился. Олеся замерла рядом, не решаясь поднять на него взгляд:

– Петь… Мне жаль, что всё так… – она развела руки и бессильно опустила их, судорожно выдыхая.

– Нет!

Она отшатнулась, и Петя испугался, что сказал что-то не то:

– Я хотел сказать… Ты не виновата… И ещё… – он вдохнул побольше воздуха в грудь и выпалил:

– Дина неправа. Ты очень хорошая. Замечательная…

Она с надеждой подняла на него глаза, а парень несмело взял её за руку, и, прежде чем он успел ещё что-то сказать, Олеся быстро встала на мыски и легко поцеловала его в уголок губ. Он заколебался лишь на секунду, а потом его руки сомкнулись на Олесиной талии, а губы приникли к её губам. Поцелуй вышел быстрым и неумелым, но он словно расставил всё по местам. Девушка быстро отстранилась. Улыбаясь, она чмокнула его в щёку и скрылась в проеме калитки.

Петя смотрел туда, где исчезла в темноте девушка. Он поднял руку и коснулся кончиками пальцев ещё влажных губ, расплывшихся в улыбке. Было так легко и спокойно на душе. Совсем не так, как с Диной.

Он вспомнил, как она попросила отвезти её на пляж. Как скинула одежду, под которой не оказалось купальника, и как он, так глупо, подавился воздухом, смущённо отворачиваясь. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Горели щёки и уши. В ладонях стоял зуд. «Не смотри. Не смотри, чёрт тебя дери!» Но глаза упорно скашивались в ту сторону, где плескалась в воде Дина, громко и заливисто смеясь. «Русалка… Отвернись!»

– Петр, иди ко мне! – прозвучало так властно.

– Я… – голос сорвался, прозвучав слишком высоко. Он смутился ещё больше (если можно было смутиться сильнее) и прочистил горло. «Нужно сесть на сидушку, повернуть ключ и валить! Валить… Но как? Когда она здесь… Такая…» – Я не могу!..

И снова её смех. Звонкий. Бьющий по барабанным перепонкам. Трус.

– Перестань! Я зову тебя! – он впервые повернулся в её сторону, глядя открыто. «Я не трус!» Но, чёрт возьми, почему так дрожат колени? Она стояла по грудь в воде, протягивая в его сторону руку. – Мне тоже страшно, – сказала она тише. – Но если сейчас ты струсишь и оттолкнёшь меня. Такого больше не повторится.

Он сглотнул и скинул влажную футболку (и когда только успел так вспотеть? Жарко…) и джинсы, и шагнул в воду, поёжившись от холода. «Как она плавает в этой ледяной воде?» Петя плохо помнил, как дошёл до Дины. Но он помнил, как из головы исчезли все мысли, а губам стало невыносимо горячо, когда она поцеловала его. Сама. Как горело всё его тело от прикосновения к её коже, и как он готов был сгореть в этом жаре.

***

Парень усмехнулся и, чувствуя, как вновь пылают щёки, развернулся в сторону своего дома. Он всё вспоминал прикосновения холодных Дининых пальцев и её такие красивые в тот момент глаза.

Парень думал об Олесе, о том, что случилось, пытаясь понять, что он чувствует. Слова Дины «…Он мой…» задели его. Она считала его своей собственностью. Даже несмотря на то, что между ними произошло, он не принадлежал ей. И говорить так. Да ещё и в том ключе, чтобы задеть Олесю, которую он знал с детства, к которой относился с таким теплом, Дина не могла. Не имела права. Он шёл по берегу реки, не обращая внимания на ползущий от воды туман и на тошнотворный запах тины.

***

Темнота. Запах гнили и сырости. Тихо. Не слышно даже треска цикад. Я шла вперед, стараясь рассмотреть хоть что-то, судорожно сглатывая, стараясь дышать как можно тише, потому что мне казалось, если я нарушу тишину этого места – оно раздавит меня. Уничтожит, как надоедливого комара в ночи. Рука нашарила кнопку проводного выключателя. Я не надеялась на то, что мне повезёт, что в следующую секунду тьма рассеется. Щелчок, и над головой загораются звёзды. Они освещали упавшие обгорелые балки наверху и пустые чёрные от въевшейся сажи и грязи рамы в стенах второго этажа – всё, что осталось от библиотеки. Я задрала голову, глядя на светящиеся далеко в небе точки. В голове пронеслась мысль, которой со мной поделилась Оля много лет назад, о том, что звезды – это дырочки в небесном покрывале, из которых виден свет лучших миров. Я улыбнулась и тихо позвала:

– Оля… – в ответ тишина. Лишь запах сырости усилился, становясь тошнотворным. А потом стены наверху вспыхнули. Пламя распространилось слишком быстро по старому срубу, отсекая пути отступления, беспощадно пожирая окна и заросший дверной проём. Жар подбирался всё ближе. Мне страшно. Безумно и дико. Я не хочу умирать здесь. Я не хочу сгореть! – Помогите!

Крик отчаянный. Страшный. Я кричала, срываясь до хрипоты. Пытаясь подступиться к ближайшему охваченному пламенем окну. Глаза слезились от едкого дыма. Огонь жёг. Я не могла выбраться и без сил опустилась на землю. – На помощь!!!

Пламя вокруг стало зелёным, запах гари сменился тошнотворным запахом гнили и болотной сырости. Из горящих стен потекла чёрная речная вода. А потом я услышала этот звук. Тихое рычание. Полное угрозы. Оно раздавалось всё отчётливее. Всё громче. Внутри моей головы. Из последних сил я отчаянно подорвалась – Нет!

Удар. Я ударилась рукой. И, кажется, разбила колено. Темно и липко. Я кричала, всё ещё переживая нечеловеческий ужас, пытаясь выбраться. Необходимо вдохнуть. Хоть один глоток воздуха. Горло саднило. Ломило кости. Что-то схватило и потащило меня.

– Нет! Нет! Нет! – я вырывалась, всеми силами отбиваясь от существа, издававшего этот леденящий душу угрожающий звук. Удар. Звонкий удар пощёчины. А потом я услышала голос. Испуганный, зовущий меня по имени.

– Саша! Сашка! Очнись! Это я! – Оля с силой сорвала с моей головы мокрое одеяло. Я хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на лёд, оглядываясь по сторонам. – Ты описалась?

Её лицо вытянулось от неподдельного удивления.

– Нет… Я не… – взгляд опустился на мокрые пижамные шорты. Нет. Это вода. Грязная вода, что текла из стен.

– Ты вся горишь… – прошептала Оля, стирая тыльной стороной ладони испарину с моего лба, убирая прилипшие пряди волос.

Я молчала, не в силах пошевелиться. Грязь. Запах тины и разложения. Рычание в темноте развалин.

– Саш… Ты, кажется, простыла… – она подошла, тихо положив руку мне на плечо. Из моей груди вырвался приглушенный всхлип. Я не могла больше. Мне было необходимо, чтобы кто-то объяснил, что это. Сказал, что я не одна. Что не сошла с ума.

– Ты сказала, что собака мертва! – прокричала я наконец, вцепившись руками в её плечи.

– Так и есть! – она опешила, её широко распахнутые глаза испуганно смотрели на меня.

– Тогда какого чёрта я слышала её, Оль?! Почему она преследует меня?!

– Бред!

– Да что ты?! Я никогда не забуду этого рычания и не перепутаю его ни с чем! Никогда! – я кричала, по щекам катились слёзы. Я тряслась и не могла остановиться.

– Успокойся! – она с силой сжала мои плечи и встряхнула. – Собака мертва! Я сама это видела… Да и причём здесь чёртова собака?!

– Потому что я слышала её в этом трижды проклятом доме, когда всё замерло! – крикнула я. Оля вздрогнула, и её широко распахнутые глаза будто стали ещё больше. – И сейчас тоже…

– Ты слышала собаку? – хрипло спросила она.

Я кивнула. Сестра медленно опустила руку, аккуратно погладила маленькие бугорки шрамов на моём предплечье.

– Мне жаль… – прошептала она. – Это моя вина…

– Нет. Мы обе знаем, что это не так, – ответила я. Сестра усмехнулась.

– В любом случае там точно не было собак, – Оля притянула меня к себе, заключив в объятия. – Там вообще ничего не было. Мы просто перенервничали. Тогда, когда это случилось, ты была маленькой… Сейчас ты проецируешь свой детский страх, вот и всё. Там в доме… Мы были пьяны… Мало ли что могло показаться.

– Я не пила с вами, – возразила я. Объятия Оли действовали успокаивающе. Меня окружил её запах, тот, что всегда ассоциировался с детством, с уютом, с осознанием, что всё будет хорошо. Сестра молчала, медленно покачивая меня в объятиях.

– Давай ты переоденешься, примешь аспирин, и мы ляжем спать, ладно? С остальным разберемся завтра, – заключила она, отстраняясь от меня.

Я кивнула, нехотя поднимаясь с пола. Оля бросила в меня чистую пижаму, и пока я переодевалась, ёжась от холода, пронзившего моё незащищённое одеждой тело, принесла стакан воды. В другой руке сестра сжимала маленькую круглую таблетку, которую сразу положила в мою дрожащую ладонь. Я медленно поднесла её ко рту, действуя больше механически, почти не осознавая происходящего, не чувствуя её горечь на языке, и запила водой. Каждый глоток отдавался жжением в горле. Оля права – я действительно простыла, из-за температуры мне снятся кошмары. Я протянула сестре пустой стакан, а она поставила его на прикрытый кипельно-белой вязанной салфеткой комод в углу.

– Ляжешь со мной, – заключила Оля, отодвинувшись к стене. А потом добавила строже. – Не вздумай пытаться стягивать с меня одеяло – отправлю в твою кровать.

Разбудил меня настойчивый стук в окно. Я лениво разлепила тяжёлые веки, жмурясь от света и гудящей боли в голове. Рядом раздался приглушённый стон. Оля перевернулась и поднялась на локте, пытаясь разглядеть нарушителя покоя. Требовательный стук не прекращался. Сестра вздохнула и перелезла через меня. Она отдёрнула тюль, попутно надевая халат, и приоткрыла окно. Комната наполнилась утренней свежестью, и я повыше натянула одеяло.

– Что случилось? Ты чего в такую рань ломишься? – донёсся до меня недовольный шёпот сестры. – Только давай быстро, а то тут Сашка с температурой слегла.

– Олеся пропала! – голос Киры был надломленным. – Она так и не пришла вчера домой…

Глава 16

2022 год

– Что Вы здесь делаете? – сердитый голос, неожиданно раздавшийся за плечом, заставляет вздрогнуть. Я выдыхаю, восстанавливая на секунду заволновавшийся сердечный ритм, и оборачиваюсь.

Она стоит на расстоянии пары метров от меня и хмуро смотрит исподлобья. На ней тонкая ветровка, старые потёртые джинсы и осенние полусапожки. Руки засунула в карманы, может быть нервно сжимает телефон или ключи, а может перцовый баллончик. Опасливо отступаю на пару шагов назад. В голове лихорадочно бьётся: «Ну вот, ты здесь, она здесь… Что ты молчишь?! Говори что-то!.. Что угодно!..»

Во взгляде девушки мелькает страх, она отчаянно пытается его спрятать, но глаза мечутся в стороны, видно пытается оценить ситуацию и возможный путь побега. Умно. Мои губы искривляет усмешка над собой, над нелепостью ситуации.

– Вы следили за мной! – голос срывается, выдавая её с головой.

– Нет… Нет, – я стараюсь взять себя в руки. «Как нелепо!» – Я пришла к моей знакомой… Она живёт в соседнем подъезде… Я жду её…

– Вы врёте! – почти выплёвывает мне в лицо. – Я часто вижу Вас здесь. Стоите, смотрите некоторое время в окна и уходите ни с чем. Что вам нужно?!

– Вот так в лоб, Лера? – я утопила себя. Окончательно и бесповоротно. Теперь мне не выбраться. Только если рассказать правду… «Какую правду ты ей хочешь рассказать, Саша?..»

2005 год

Сети

С того момента как пропала Олеся, прошла почти неделя. С каждым днём шансы найти её живой становились меньше. В первый же день её отец отправился на поиски дочери со взводом солдат. Поиски велись в лесу, по берегу реки. На следующий день подключилась милиция. Следователь допросил, наверное, каждого жителя Сетей и Омутов, но никаких зацепок не обнаружилось. В присутствии бабушки опрошены были и мы.

Следователь с глубокими межбровными морщинами и проседью на висках смотрел на нас из-под тяжёлых век, видно было, что этому человеку сейчас необходим здоровый сон. Он отпил кофе без сахара, приготовленный для него бабушкой, из аккуратной кофейной чашечки, выглядевшей неуместно маленькой в его руках, и проглотил горячую горькую жидкость, пристально глядя на нас.

– Когда вы виделись с пропавшей в последний раз? – его голос был хриплым и безжизненным.

– Два дня назад.

Мы с Олей сидели напротив него за столом. Она была собрана. Её руки лежали на столе, и она неосознанно поглаживала большим пальцем правой руки ногти на левой. Сестра всегда так делала, когда волновалась. Но сидя здесь перед этим взрослым опытным следователем, она не могла показать своих переживаний. Глядя на неё, я почувствовала гордость и смело взглянула в уставшее лицо напротив.

– При каких обстоятельствах? – он не отрываясь смотрел в лицо сестры.

– Товарищ следователь, они дети… они не причастны к пропаже… – взволнованно пролепетала бабушка. Она сидела сбоку и переводила испуганный взгляд с человека в форме на нас и обратно. Ей хотелось избавить нас от этого разговора, но она не могла. Не знала, как. То ли от этого, то ли не зная куда от волнения деть руки, она пододвинула поближе к следователю тарелку с бутербродами.

Он покосился в её сторону и, проигнорировав её попытку угостить, сухо ответил:

– Пропала девушка. Олеся Синицына. И ваши внучки виделись с ней накануне исчезновения. С их участием в этом деле нам ещё предстоит разобраться.

– В каком деле?! – ахнула бабушка. Она вскочила со своего места, опираясь на край стола. Глаза её горели негодованием. – Мои внучки не причастны к исчезновению бедной девочки! Как Вы смеете?!. – она зашлась в удушливом кашле, лицо её побледнело, руки затряслись, но она упорно продолжала стоять, прикрывая рот платком.

Оля вскочила со своего места и бросилась к ней, я последовала за сестрой, вставая за спиной бабушки и поглаживая рукой её содрогающиеся в кашле плечи.

– Садись, бабуль… Сядь… – прошептала сестра. – Не переживай… всё хорошо… В конце концов, это же не формальный допрос. Следователь сам пришёл к нам. Им просто нужно узнать, в чём дело.

Бабушка кивнула и вышла на кухню. Мы прислушались к звукам оттуда. Приступ кашля всё не прекращался. Теперь добавился ещё и звук льющейся жидкости. Кажется, она хотела остановить кашель, выпив стакан воды. Мы с Олей тревожно переглянулись. Бабушке становилось всё хуже, это было ясно. Она неумолимо ускользала от нас всё больше, как луч солнца ускользает от дрожащих пальцев, схваченный чёрной грозовой тучей.

Следователь прочистил горло, привлекая наше внимание. Его рука сжимала переносицу, а глаза были закрыты.

– Мне жаль, что всё так вышло с Анной Михайловной… – сказал он тихо. Тон его изменился, в нем появились нотки грусти и, как будто, нежности. Он отнял руки от лица и во взгляде его промелькнуло тепло. – Я учился у неё много лет назад… Она была моей любимой учительницей… – Он горько усмехнулся. – Мы переехали отсюда, но я вспоминал её… Сравнивал с другими учителями… Она меня, наверное, и не помнит… Сколько у нее было таких Цветковых… Я её сразу узнал, как вошёл к вам, хоть годы и взяли своё, она всё ещё такая… Сильная…

Мы удивлённо смотрели на мужчину, а он, словно очнувшись, указал нам на стулья напротив себя. Оля кивнула и, взяв меня за руку, повела обратно.

– Мы виделись с Олесей накануне вечером, – начала сестра. Теперь она выглядела расслабленно. Словно откровение мужчины сблизило нас, и больше не о чем было волноваться. – Посидели на поле за деревней…

– Вы с сестрой и пропавшая? – уточнил мужчина, записывая за Олей.

– Нет, с нами были Архипова Дина, Зосимов Пётр и Совранская Кира. Мы сидели на поле, разожгли костёр, а потом, когда было уже поздно, разошлись по домам.

– В каком часу это было?

– Точно не знаю. После полуночи.

– С вами был молодой человек, он не провожал вас?

– Он отвёз домой Дину, – я сказала это как можно спокойнее, глядя в уставшие глаза напротив. Руки под столом сжались в кулаки, ногти болезненно впились в кожу ладоней. Это было самое страшное. Врать в глаза взрослому мужчине. Мужчине в погонах. При исполнении. Но, кажется, я справилась.

Мне вспомнился этот разговор между нами. Он состоялся в первый же день, когда стало понятно, что Олеси нет в Сетях. Первым делом мы отправились к Пете. Дома его не было, а значит искать его нужно было в гаражном комплексе. Петя знал лишь один способ борьбы со стрессом – копаться в ИЖе. Дверь в их гараж была приветливо распахнута. Пахло маслом, бензином, потом, старой бумагой и какими-то соленьями. Я невольно поморщилась. На старом продавленном диване в углу сидели Кира и Дина.

Кира периодически отворачивалась в сторону от всех, а потом тихо сплёвывала – кусает ногти, догадалась я. Она всегда так делала, когда положение казалось безвыходным. Дина скорбно теребила рукава куртки. Петя молча ковырялся в движке своего железного коня, и лишь резкость его движений говорила о том, что он не в порядке.

– Итак... – Оля вздохнула, собираясь с мыслями. Петя, не ожидавший услышать кого-то сзади, дёрнулся и выронил разводной ключ. Он выругался и потянулся за ним.

– Здороваться не учили? – сердито спросил он.

– Ты бы всё равно уронил эту штуку, – пожала плечами Оля. – Все мы понимаем, что если Олеся не найдётся в ближайшее время, будет очень плохо… Я не могу не спросить тебя, Петь…

– О чём? – он выпрямился, поворачиваясь к сестре, глядя на неё отчаянно горящими глазами. В них читался страх и искреннее непонимание. – Что я сделал с ней? Может быть ты думаешь, что я убил её? А может быть, что держу у себя в подвале? А может и то, и другое?!

– Петь, я не… – Оля протянула к нему руку, но он отшатнулся и ладонь сестры опустилась обратно. Петя запустил перепачканные маслом пальцы в свои растрепанные волосы и провёл ими по лицу, оставляя темные разводы.

– Я не знаю… – прошептал он надломлено. – Я понятия не имею, где она и что с ней… Она вошла в калитку… Понимаешь?.. – Он поднял на сестру глаза, в которых плескалась боль, граничащая с отчаяньем. – Я должен был подождать… Убедиться, что входная дверь захлопнулась за ней… Я не подождал…

Оля кивнула, осторожно приблизившись к другу.

– Я тебе верю, – тихо сказала она. – Но если Олеся не найдётся, здесь будет милиция… Они не поверят.

Петя обречённо вздохнул, и его плечи опустились ниже.

– Что же делать?.. – выдохнул он. Отчаянье, повисшее в стенах этого гаража, можно было, кажется, потрогать рукой. Тихо всхлипнула Дина.

Я смотрела перед собой, напряжённо рассматривая, как Оля обнимает поникшего Петю, как Дина пытается сдержать рвущиеся наружу слёзы, а в голове проносилось детское воспоминание: я стою в пышном платье с шёлковыми розочками, не зная тогда, что папа отдал за него половину премии. Я волнуюсь и наматываю на палец накрученные пряди. Скоро мой выход. Выпускной в садике. Я – Фея Падающей Звезды в воздушно-нежном платье. Моя задача – впорхнуть в зал и исполнить желания детей, наделив их силой и разумом для долгого путешествия в страну знаний. Слова выучены, невесомые юбки пышного платья колышет сквозняк. Я волнуюсь. Нет. Я схожу с ума от страха – там полный зал!

На плечо опускается надёжная тёплая ладонь. Я знаю, кто это. Он специально вышел и пробрался сюда, чтобы подбодрить меня.

– Ты такая красивая, малыш! – голос гордый, чуть дрожит. Он что, пытается сдержать слёзы? Поднимаю на него глаза.

– Я боюсь, пап… Я совсем не Фея. Я не исполняю желания! Что, если меня попросят? Я опозорюсь!

Он усмехается и присаживается на корточки рядом со мной.

– Им не нужно знать о том, что моя девочка не умеет исполнять желания, – глаза его смотрят на меня с нежностью, и страх отступает. – Ты – настоящая актриса! А актрисы всегда обманывают, играя свои роли. Искренне обманывают, и мы им верим. А знаешь самый главный актёрский секрет? Чтобы в твою игру поверили, ты сама должна в неё поверить…

– Чтобы в твою ложь поверили, нужно в неё поверить самому… – говорю я в полголоса. Оля оборачивается ко мне, смотрит со смесью удивления и страха. Она, наверное, думает, что я схожу с ума. Мои губы растягиваются в улыбке. – Мы не скажем никому, что Петя проводил Олесю. Скажем, что он проводил Дину…

– Что?! – Дина поперхнулась воздухом, ошарашено глядя на меня. – Но это подлог! Это противозаконно! Это не правильно! Я не стану в этом участвовать!

– А когда его посадят, ты так же скажешь? – я смотрела в упор на неё. Она беззвучно открывала и закрывала рот, а я чувствовала триумф. Чувствовала почти физически, как размазываю её по стенке. – Когда его заставят признаться в том, чего он не делал, а потом еще навесят парочку «висяков», ты станешь носить ему «передачки»?!

Я блефовала, но как же было сладко ощущать себя на коне среди этих растерявшихся взрослых, для которых я всегда была «мелочь».

– Но если Олеся найдется? – пискнула Кира.

– Будем думать, когда найдется. Или есть другие предложения?

Следователь устало перевёл взгляд с меня на сестру, а потом, кивнув своим мыслям, записал что-то на листке бумаги.

2022 год

– Послушайте, – я примирительно выставила вперёд ладони, словно показывая, что у меня в руках ничего нет, что я не представляю опасность. – Я понимаю, что наше знакомство полно нелепостей, а моё периодическое появление здесь Вас пугает, Лера, но поверьте… Я не желаю Вам зла, – «Серьезно? Это всё на что тебя хватило?» Все здравые мысли улетучились, остался лишь бессвязный лепет, похожий на оправдания: «Да, я выследила тебя, но я не маньяк, поверь. Я просто… А что, собственно, я?» – Я… Видите ли… Я родом из тех мест, что и Вы…

– Откуда Вы знаете? – голос её ещё более настороженный, даже испуганный. Она делает маленький шажок назад.

– Вы напомнили мне моего друга… Вы его не знаете. Он… Уехал из Сетей много лет назад… – голос дрогнул. «Уехал… Это теперь так называется?»

2005 год

Сети

Похороны Олеси состоялись в Омутах. То, что от неё осталось, хоронили в закрытом гробу. Отовсюду раздавались приглушённые всхлипы. Попрощаться с подругой пришли её одноклассники. Страшно было смотреть в их глаза. Глаза, наполненные непониманием, отчаяньем, страхом перед смертью. Они были ещё слишком молоды, чтобы прикоснуться к ней. Чтобы видеть этот холодный гроб, в котором покоилась их подруга. У каждого во взгляде читалось: «Это мог быть я… Нет! Так не может быть! Не бывает такого! Жизнь не должна закончиться ещё не начавшись!» Это было и на наших с Олей лицах.

Я вцепилась в локоть сестры, словно её рука отделяла меня от этой страшной реальности. Словно она могла спасти меня от холода, исходившего от раскопанной земли. «А вдруг она там живая?! Просто спит! А когда очнётся…» Я зажмурилась и махнула головой, прогоняя глупые мысли и страшный морок, наполненный отчаянным криком о помощи и скрежетом ногтей по деревянной крышке гроба. «Нет! Она мертва! Она пролежала в воде восемь дней…» В памяти ожили тихие перешёптывания деревенских:

– Только по татуировке удалось опознать…

– Представляешь, что там осталось…

– Говорят, захлебнулась… Бедная девочка… Пошла купаться и не справилась с течением.

А следом звонкий смех Олеси: «Я могу поспорить с тобой на что угодно, Кира, что переплыву эту реку туда и обратно без отдыха, и даже не запыхаюсь».

Мои мысли прервал громкий, наполненный болью стон. Я вздрогнула, пытаясь найти в толпе человека, с чьих губ сорвался этот звук, похожий на крик раненной птицы. Это была женщина. Худая, высокая и очень бледная. Её опухшие от слёз глаза не видели никого и ничего, кроме последнего пристанища дочери. Руки её дрожали и, кажется, если бы не высокий мужчина в военной форме, поддерживающий её за локоть, она бы упала. Я никогда прежде не видела родителей Олеси, но только теперь поняла, как она была на них похожа.

Вечером мы вновь пошли в тот самый гараж, где неделю назад думали, как спасти от подозрений Петю. Они уже сидели там втроём на старом диване. Когда мы показались в дверном проёме, Петя вскочил нам навстречу. На нас устремились три пары выжидающих глаз.

– Зря не поехали проститься с ней, – печально сказала Оля, опускаясь на сиденье ИЖа.

– Я не могу… – Петя закусил губу. Его плечи затряслись. Он всхлипнул, а потом задрожал всем телом. Будто держался и запрещал себе прочувствовать эту боль: каждый день без Олеси и даже больше, словно надеясь, что всё это не правда. Что это болезненный бред. И лишь теперь, когда та, что робко целовала его губы несколько дней назад, оказалась под толщей холодной земли, он отпустил свои чувства. – Я так виноват перед ней… – всхлипнул он. – Если бы я был рядом…

Он рыдал, не в состоянии остановиться. Мы столпились вокруг него все вместе. Чувствуя, как внутри каждого из нас болезненно рвутся струны, вырываясь наружу тихими всхлипами и горячими дорожками слёз по щекам. Слёз по потерянной подруге. Слёз боли и отчаяния, приносящих облегчение. Дающих понимание, что мы не одиноки в своей трагедии. Мы ещё есть друг у друга. Мы все виноваты. И гибель Олеси не возможно исправить. Но нужно ценить то, что у нас осталось, и светлую память о ней.

Звонкий смех: «Я могу поспорить с тобой на что угодно, Кира, что переплыву эту реку туда и обратно без отдыха, и даже не запыхаюсь».

На рассвете нас разбудил отчаянный стук в стекло. Точно такой стук разбудил нас в день, когда пропала Олеся. Я подскочила на кровати, оглядывая комнату в предрассветной дымке. Тяжело дыша, пытаясь успокоить разволновавшийся сердечный ритм. Сестра вскочила с кровати и в одной ночнушке подлетела к окну, распахивая его.

– Что случилось? – она напряжённо вцепилась пальцами в деревянную раму. Я затаила дыхание, прислушиваясь.

– Я видела её! Она стояла напротив моего окна и смотрела! Я видела её так же отчётливо, как вижу сейчас тебя! – голос Киры, надломлено высокий, на гране истерики, перемешанный с всхлипами, врезался в барабанные перепонки, заставляя сердце обливаться кровью. – На неё светил фонарь! Она стояла и смотрела в моё окно! Просто стояла! Я не сошла с ума! Я не смогла уснуть! Всю ночь просидела с включённой лампой, утром сюда! Мне так страшно! Что это?..

Оля как не пыталась, не смогла вставить ни слова в её отчаянный монолог и лишь, когда дрожащий голос затих, а сестра несколько раз вдохнула успокаиваясь, произнесла: «Подожди. Объясни спокойно, что ты видела? Кто стоял?»

Кира понизила голос и прошептала тихо, так, что Оле пришлось склониться к ней, глядя в широко раскрытые от ужаса глаза:

– Олеся…

Глава 17

– Я не сошла с ума… Я клянусь, это была она!.. – Кира обессиленно всхлипнула, сжимая трясущимися руками крышку термоса, наполненную до половины уже почти остывшем чаем. «Если бы крышку заполнили до конца, она всё равно расплескала бы всё это», – подумала я, глядя на её нервную дрожь. Мне было трудно вдохнуть полной грудью удушливый запах машинного масла и бензина, и от этого начинала кружиться голова.

Все сидели в гараже, настороженно глядя на Киру, оцепенев от её рассказа.

– Ты… Пила вчера? – робко спросила Дина, участливо положив руку на вздрагивающее плечо девушки. Кира медленно повернулась к ней. В её глазах застыла гамма эмоций: от отчаянного непонимания до обиды.

– Ты не веришь мне? – надломлено прошептала она. – Думаешь, я выдумываю? Думаешь, мне приснилось на нервной почве?! – голос её стал громче, переходя в крик. – Думаешь, я напилась, заглушая боль от потери Олеси, и это был пьяный глюк?! – она сжала жестяную крышку так сильно, что побелели костяшки её пальцев, но Кира словно не замечала. Она наступала на Дину, будто так можно было избавиться от воспоминаний об этой ночи. Выплеснуть этот ужас. – Лучше б она пришла к тебе! Стояла и смотрела в твоё окно! На тебя! В тебя! А я спросила бы тебя: «Ты пила вчера, Дина?»! – она грозно нависала над опешившей, вжавшейся в продавленный диван блондинкой. – Это ведь ты не ладила с ней! Ты её задирала! Почему она пришла ко мне, а не к тебе?!

Последний упрёк вырвался с особым отчаяньем и повис в воздухе. Кира огляделась, выкрикивая в воздух эти слова. Это был не просто упрёк, это был вопрос, адресованный той, кто уже не мог дать на него ответ. Стало так тихо, словно все разом затаили дыхание, боясь услышать вкрадчивый голос: «Потому, что ты следующая, Кира…» со знакомыми звонкими нотками фразы: «Спорим, я переплыву...» Ответа не последовало. Петя напряжённо сглотнул, приложив усилия, как будто проглотил горький комок. Кира плюхнулась обратно на диван так, словно силы покинули её.

– А что, если это была не Олеся? – я вздрогнула, не ожидав, что эта мысль действительно сорвалась с моего языка. Четыре головы слишком медленно повернулись на звук моего хриплого голоса, или это просто время замерло для меня, отсчитываемое гулкими ударами сердца в моём горле.

– А что это было, по-твоему?

– Это был… Безымень…

2022 год

– Что сейчас с Вашим другом? – она приподняла одну бровь, глядя недоверчиво, всё ещё сжимая что-то в карманах.

– Я…

– Нет. Не нужно, ничего не нужно говорить. Мне не важно, что с ним. Если честно – и Ваша судьба мне глубоко безразлична! Особенно, когда я узнала о том, что Вы «родом из тех мест», – она передразнила меня.

В груди поднялась волна негодования: «А чего я, собственно, распинаюсь?! Конечно рассчитывать на то, что эта девочка бросится мне в объятия не приходилось, но и это уже слишком!» Я прикусила щёку изнутри. Это действие всегда немного успокаивало меня. С губ срывается смешок.

– Хорошо, – я направляюсь в её сторону.

В глазах напротив промелькнули испуг и растерянность, Лера отшатнулась, видимо испугавшись, что я намереваюсь что-то сделать ей. «Интересно, что она надумала? Что я сейчас ударю её? Оттаскаю за волосы? Плесну что-то в лицо?» Я прохожу мимо. «Не буду навязываться. Нужно иметь чувство гордости. По сути она мне даже никто. Петина сестра!.. Она понятия не имеет о том, кто такой Петя! Что был такой Петя! Что все они были! Я единственная, кто знает правду о том, что случилось тем летом! О том, что происходит в этом месте! Правду о них! И, видимо, эту правду мне ни с кем не разделить! Она уйдёт со мной в могилу…» Что-то предательски сжалось в груди. Я замираю, чувствуя упиравшийся в мой затылок напряжённый взгляд.

– Если Вам что-то будет нужно, Лера, Вы знаете, где меня найти. Я сделаю всё, что будет в моих силах.

Я иду, не оборачиваясь, дальше. Лишь интуитивно разобрав шёпот, сорвавшийся с её губ:

– Я хочу забыть это место и всё, что с ним связано.

«Я знаю, Лера. Знаю…»

2005 год

Сети

Дина ворочалась в кровати без сна. Она не могла точно сказать, чем была вызвана её бессонница. Слишком много всего навалилось в последнее время: смерть Олеси, а потом её внезапное появление под окном Киры… И хоть девушка была уверена, что увиденное Кирой – не что иное, как плод её бурного воображения, она всё равно против воли ощущала стаю противных мурашек по всему телу и липкое чувство тревоги, думая об этом.

«Никто не должен так умирать!» Она представила себе, как Олеся погружается под воду. Как она пытается всплыть, но течение неумолимо тянет вниз. Воздуха в лёгких становится всё меньше, и изо рта вырываются пузырьки воздуха. Как Олеся отчаянно борется за свою жизнь, но вот вдох, и её лёгкие заполняются водой…

Дина зажмурилась, прогоняя болезненно яркий образ, и повернулась на спину. Глаза уставились в белый потолок. Рука вздёрнулась к изголовью и нащупала маленькую кнопочку выключателя. Щелчок. Не слышный. Доступный лишь кончику нажавшего пальца. И комната осветилась мерцанием теплых огоньков гирлянды, висевшей в изголовье. Губы девушки тронула грустная улыбка. Здесь было почти так же, как дома. Там, за океаном. Она любила Конуэй. Там остались её друзья, соседи, любимая пекарня на углу. Она помнила, как отправлялась с мамой в новую жизнь, которой Дина не хотела.

Щуплая восьмилетняя девочка сжимала в руках розовый протёртый на углах школьный рюкзак – подарок бабушки к первому классу. Её последний подарок. Получив свой первый рюкзак, Дина почувствовала себя взрослой. Она надела его на худые плечи и придирчиво осмотрела своё отражение в зеркале.

– Тебе нравится? – выцветшие серые глаза смотрели на неё с любовью и волнением.

– Да, – она не выдержала этого груза взрослой маски. – Да!

Маленькие руки обвились вокруг бёдер пожилой женщины, а счастливое лицо уткнулось в живот.

– Он мне очень нравится! Спасибо! Обещаю учиться на одни пятёрки!

И вот теперь бабушки нет. И её дома больше нет. Здесь ничего для неё не осталось. Впереди лишь неизвестность. «А как же Оля? Она будет ждать, когда я приеду… Больше мы не увидимся…» – от этой мысли предательски задрожали губы.

– Эй, мышка, ты чего нос повесила? – услышала она преувеличено бодрый мамин голос. – Всё будет хорошо. Тебе там понравится. Обещаю.

Она потрепала русую макушку дочери. Дина сморщила нос. Она не любила, когда так бесцеремонно касались её головы.

Самолёт взлетал всё выше. Чтобы справиться с давлением, Дина зажимала ноющие уши, глядя в иллюминатор. «Больше я сюда не вернусь», – с грустью подумала она.

Но мама оказалась права. Конуэй покорил девочку своим теплом и радушием на лицах прохожих. Улетая из тёплого Арканзаса обратно в Россию, Дина знала, что снова вернётся сюда. Чего бы ей это не стоило.

Чтобы не растерять эту уверенность, она всеми силами постаралась воссоздать в своей комнате атмосферу их дома: однотонные спокойных тонов стены с постерами группы «98 Degrees», украшенные самодельными стикерами. Дине нравилась эта группа. Даже после того, как она распалась. Нравилось, что эти ребята сами пробивали свой путь, она горела их целеустремлённостью. Она чувствовала каждой клеточкой своего тела, что в этой жизни всё под силу, если ты чётко видишь свою цель и достаточно упрям. Постеры гармонично располагались вокруг флага соединенных штатов. Гирлянды над кроватью, книжные полки с английской литературой и комиксами, американская карта мира над письменным столом, любимый синтезатор, подаренный родителями на день рождения. Дина гордилась своими навыками игры на этом клавишном инструменте. Когда наваливались проблемы, она знала, что нужно дать волю своим чувствам, выплеснуть их на податливые клавиши, извлекая гармоничные звуки. Проблема не исчезнет, но станет легче… Оля даже присвистнула, оказавшись в её комнате впервые.

– Ничего себе, какое тут всё… американское... – она осторожно нажала на несколько клавиш.

Тогда Дина как можно равнодушнее пожала плечами, но в душе почувствовала гордость.

Сейчас, глядя на всполохи желтоватого света на потолке, девушка не понимала, что на самом деле чувствует. Она не могла отрицать, что была рада обрести вновь старую подругу. Что привязалась к ребятам. Но её неумолимо тянуло к тёплому солнцу Арканзаса. «Вот бы взять их с собой», – пронеслась в голове шальная мысль. Дина усмехнулась такой наивности.

Она встала с кровати и подошла к окну. Улица была пустынна. Ветер колыхал верхушки деревьев, освящаемые луной. Дина открыла окно и вдохнула сладковато-свежий воздух, присаживаясь на край подоконника.

«Лучше б она пришла к тебе! Стояла и смотрела в твоё окно!..»

Дина передёрнула плечами. Бред. «У Киры явно не всё хорошо с головой. Её я, пожалуй, не взяла бы с собой… Петя. Вот кого я бы точно забрала. Интересно, как отреагировал бы Джей, увидев меня рядом с таким…» Дина мечтательно закусила нижнюю губу. Она представила себе, как бывший парень тоскливо смотрит ей в след, а она льнет к сильной Петиной руке. Как Джея одёргивает Моника, сходя с ума от ревности… «А чего ты ждал? Что я прощу тебе то, что ты ушёл к этой slut?!» Как одобрительно и с лёгкой кислинкой зависти кивнёт, глядя на Петю, Энджи.

Дина прикрыла глаза, вспомнив какие горячие у Пети ладони и пылкие губы. Её дыхание участилось, а на щеках расцвёл лёгкий румянец. «Нужно обязательно повторить это в ближайшее время… Нам обоим нужно расслабиться… Что это так пахнет?..» Она недовольно открыла глаза, принюхиваясь к резкому запаху зацветшей воды и сырости. «Ветер, наверное, с реки…» Девушка встала с подоконника и закрыла окно. Она хотела уже вернуться в кровать, когда заметила шевеление в углу лужайки за окном.

– Это ещё что такое?.. – она осторожно приближалась к стеклу побледневшим лицом. Сердце гулко отсчитывало удары внизу живота. «Лучше б она пришла к тебе! Стояла и смотрела в твоё окно!..» – Перестань, это просто ветер колышет флагшток.

Дрожащая ладонь коснулась холодной ручки, и окно вновь медленно раскрылось, впуская в комнату запах тины и гнили. Дина зажала рот рукой, пытаясь подавить рвотный позыв. Из груди её вырвался стон, заглушенный холодной мокрой ладонью. Девушка смотрела вниз широко раскрытыми глазами, балансируя на гране сознания.

Прямо под окном, задрав вверх голову, стояла Олеся. Она молча смотрела на Дину пустым невидящим взглядом. Кожа её была бледна, а губы неестественно тёмные. Она открыла рот, словно желая что-то сказать, но вместо слов из него с хлюпающим журчанием потекла тёмная грязная вода.

Дина вцепилась пальцами в подоконник. Голова её закружилась, и девушка потеряла сознание.

Глава 18

2022 год

Клиентка задумчиво смотрела в зеркало напротив. Я наносила пасту для мелирования на её густые пряди, оборачивая их фольгой. Лёгкий поворот кресла, и девушка вновь сидит лицом ко мне. Она смотрит немного испуганно и взволнованно. Не удивительно. Это её первое окрашивание. Переживает. Думает, пойдёт ли ей или она пожалеет.

– Не волнуйтесь так, – я улыбаюсь как можно теплее, – я нанесла очень щадящий состав.

– Спасибо, – её губы трогает ответная улыбка. – Я действительно немного нервничаю. Наверное, это так глупо. Вы, скорее всего, думаете, что я здесь делаю, если не уверена в том, что мне это нужно… Честно, я и сама не знаю. Просто такое чувство, что нужно всё поменять. Понимаете?

Я киваю. Конечно, понимаю. Я и сама так много поменяла бы. Всё это совсем не так, как мне хочется. Руки уверенно наносят пасту на пряди, а я вспоминаю воздушное платье с шёлковыми розочками и мягкие накрученные волосы. А ещё восторженный взгляд папы: «Моя маленькая фея! Моя принцесса! Как только ты вошла в этот зал, он тут же наполнился волшебством! Я серьёзно! Ты лучшая фея из всех, что когда-либо существовали!» Нет, папа, у меня не получилось. Я мелирую пряди и подравниваю кончики. Но, надо признать, это меня успокаивает. Я всегда любила перебирать твои волосы, пропуская их между пальцев. Мне всегда нравилось заплетать Оле косички.

Когда я впервые предложила её заплести, Оля удивилась, но послушно села возле кровати к моим ногам. Я перебирала её шелковистые волосы, они перекатывались между моих пальцев. У Оли были красивые волосы, они блестели в солнечных лучах, отдавая рыжиной, тонкие, но очень мягкие. Я аккуратно переплетала их, поглаживая кожу на голове. Оля обмякла и, кажется, прикрыла глаза. Мне приятно было думать, что это из-за того, что я делаю, что она сейчас расслабленно улыбается. Когда я закончила, сестра встала и подошла к зеркалу.

– Кстати очень неплохо! – сказала она, проводя пальцами по колоскам. – Твои руки, оказывается, из правильного места растут.

Сестра потрепала меня по голове. Я фыркнула в ответ:

– Простого «спасибо» было бы достаточно, – но в душе всё затрепетало от Олиной похвалы.

В следующий раз это случилось после того, как сестра поругалась с мамой: я сидела на своей кровати, усердно пытаясь сконцентрироваться на трагедии немого и одинокого Герасима, но громкие крики с кухни привлекали моё внимание. Я сдалась:

– Я ещё раз говорю: ты не сможешь зарабатывать на этих… На этом! Тебе нужна нормальная профессия! Хочешь рисовать – рисуй! Но сначала стань нормальным человеком! Врачом, юристом, бухгалтером… Да мало ли хороших профессий?! Что такое дизайн? Это… Что это?!

Я не разобрала, что ответила сестра, но мама грубо перебила её:

– Слышать не хочу! Не за наши деньги! Хочешь рисовать? Хорошо! В школу иди учителем рисования, как бабушка!

Хлопнула дверь, и в направлении нашей комнаты послышались тяжёлые шаги. Я мгновенно уставилась в книгу, делая вид, что ничего не слышала, что целиком и полностью погружена во внутреннюю борьбу крепостного, не желающего убивать единственного друга. Мне было даже немного стыдно перед Герасимом за то, что не могу полностью проникнуться его горем. За то, что здесь, в этой маленькой квартире, его горе перекрывается переживанием за Олю, которой фактически наступают на горло, желая сделать из неё кого-то «нормального». А я ничем не могу помочь.

Сестра ворвалась в комнату стремительно. Я подняла на неё обеспокоенный взгляд. Вслед из кухни гневно кричал голос: «Нечего хлопать дверями в моём доме!» Оля шагала по комнате. Она злится? Я молча наблюдала за ней. Нет. Ей плохо. Ей больно. Она напоминала раненого зверя в клетке, пытающегося перегрызть железные прутья. Раня себя ещё больше. Сестра остановилась. Посмотрела на меня. Я пыталась понять, о чём она думает сейчас. Где её мысли? Она сняла резинку, стягивающую волосы на макушке, и опустилась возле моей кровати, наклоняя голову в мою сторону.

– Заплети, пожалуйста… Мне сейчас так нужно… – шёпот тихий и почти отчаянный.

Я отложила книгу, забыв про лежащую рядом закладку. «Прости, Герасим, я обязательно найду, где остановилась…»

Я запустила пальцы в её спутанные за день пряди. Как можно нежнее и аккуратнее. «Все будет хорошо, Оль. Ты столько раз выручала меня. Я тоже помогу тебе! Я стану знаменитой актрисой и оплачу твою учёбу! Ты станешь дизайнером! Самым лучшим на свете!» Пальцы аккуратно распутывали узелки, переплетали локоны не туго, чтобы не было больно.

– Всё будет хорошо… – тихий шёпот. Она кивнула в ответ.

Это стало нашей традицией. Нашим ритуалом. Лекарством. Когда ей было плохо, я заплетала ей волосы. Когда мне было тошно, я запускала пальцы в её пряди. Нам обеим становилось легче. Спокойнее. Не страшно. Тогда, семнадцать лет назад, страх стал нашим постоянным спутником.

2005 год

Сети

– Бабуль, – Оля как можно спокойнее подсела к бабушке. – Как ты себя чувствуешь?

Бабушка обернулась на её голос, прогоняя остатки одной ей известных мыслей, и опустила на фарфоровое блюдечко украшенную фарфоровыми цветами тонкую сервизную чашку с крепким обжигающим чаем. Это было очень необычно – видеть её с этой чашкой в руках. Вообще, этим летом бабушка вела себя странно: словно опомнившись, очнувшись ото сна, в котором нужно было усердно беречь всё самое лучшее, поняла, что жизнь даётся один раз. А она так редко надевала свои лучшие платья, так непростительно редко пила свой любимый горячий чай из красивых сервизных чашек, довольствуясь старыми кружками. Она словно старалась наверстать упущенное, дать себе ту жизнь или хотя бы отголосок той жизни, которую хотела.

– Всё хорошо, Олюшка, хочешь чаю? – её глаза наполнились светом, каким она всегда смотрела на Олю, а на губах расцвела улыбка.

Сестра кивнула. Она понимала, что нужно начать этот разговор, но не решалась. Нужен был план. Чётко выверенный план. Всё рассказать, но не напугать. А может быть, она просто трусила. Сама была не уверена. Но это было необходимо. После того, как бледная, дрожащая Дина пересказала события той ночи, когда видела Олесю под окном своей спальни.

Она влетела в Петин гараж на рассвете. Тот ещё даже не проснулся. Он не сразу понял, что в дверь настойчиво барабанят. Парень встал с продавленного дивана и направился к массивным дверям, разминая спину по пути. Дина ворвалась в его объятия стремительно, как свет предрассветного зарева в сумрак, пропахший бензином.

– Петя! Петенька! Спаси меня! Спаси меня, пожалуйста! – всхлипывала она, прижимаясь к его груди, комкая дрожащими пальцами клетчатую рубашку – её подарок.

Пару недель назад она надела эту рубашку прямо поверх Петиной футболки и, встрепав волосы на его голове, сказала: «Вот! Ты настоящий American Boy!» С тех пор Петя надевал её постоянно поверх футболки, как только рубашка высыхала после стирки. Теперь Динины пальцы стискивали несчастную ткань, словно это было единственным её спасением.

– Я видела её!.. Это какой-то бред! Нет! Это какое-то проклятие!.. Я выглянула, а она там… Бледная! Вода течёт! Я упала! А когда очнулась, её нет! Родителей не смогла разбудить… Как начало светать – я к тебе! Знала, что ты здесь! Петя…

Она никак не могла прийти в себя и ни на шаг не отпускала Петю, словно если он скроется за дверью, то существо, что стояло ночью под окном, вернётся и… Дина не хотела об этом думать, но булькающий звук задыхающегося призрака стоял у неё в ушах. «Никто не должен так умирать!»

Первым делом, увидев в дверном проёме Киру, Дина бросилась на растерянную девушку:

– Это ты! Ты виновата! Ты прокляла меня! Из-за тебя…

– Успокоились обе! – крикнула Оля на бьющуюся в истерике Дину и пытающуюся отбиться Киру. – Не до ваших дрязг сейчас!

Мы с сестрой пришли чуть раньше последней и уже успели услышать Динин рассказ.

Когда обе девушки успокоились и нашли куда присесть, Оля продолжила:

– Надо думать… – она сложила вместе ладони, утыкаясь в них переносицей. – Бред какой-то!.. В голове не укладывается!

– Мы свихнулись! Или… Может быть… Реку отравляют какими-нибудь пестицидами! – Дина подняла на неё полные надежды глаза. – Может быть, мы с Кирой наиболее чувствительны к этому яду…

Я не удержалась и громко фыркнула. Предположение Дины казалось таким отчаянно-наивным. Девушка посмотрела на меня с недоумением, и я поспешила объясниться:

– Ага, пестицидами. Уже седьмой десяток лет. И нанюхавшись этих пестицидов, люди придумали мрачную сказочку про демона в этом доме.

Все повернулись ко мне с таким видом, будто я произнесла что-то ещё глупее предположения с пестицидами. Оля покачала головой, мол, «не время сейчас для твоих острот, лучше молчи». Петя нахмурился.

– Сань, ты серьёзно думаешь, что это он?.. – Петя с силой выдавил из себя дальнейшее предположение, будто оно казалось ему слишком бредовым, чтобы это можно было озвучивать. – Безымень преследует Дину и Киру?

– Но мы же были в этом доме! И там что-то случилось! Я уверена, что мы потревожили его!

На меня смотрели четыре пары глаз. Кто-то с сочувствием, кто-то откровенно насмехаясь. Сердце сжалось от обиды и разочарования. Перед глазами поплыло, но я сморгнула злые слёзы. Мне было обидно, что слова Дины и Киры не восприняли как бред, а надо мной откровенно потешались даже эти две! Те, кто готовы были поубивать друг друга, кудахтая о проклятье, не верили в реальность демона. Того, кто появился возле их домов, отмечая их. Клеймя, приняв личину Олеси, не имея собственного лица.

– И как же мы потревожили его? – спросил Петя, приподняв одну бровь.

– Мы пришли! Мы были там! И Олеся… Они подрались с Диной! Этого не достаточно?! – я сделала шаг к нему, уловив тихий Динин вздох при упоминании их стычки с Олесей. Кажется, она винила себя.

– Сань… – Петя нахмурился, – я был в том доме. И на самом деле не один раз. Не только я. Там периодически собираются все, кто моложе тридцати лет, желая пощекотать нервы. Это же кайф – прийти туда и попробовать позвать Безыменя. Особенно ночью. Если бы мы пришли туда днём, ты бы увидела свежее кострище и, может быть, несколько пустых брошенных бутылок. Просто мы пришли в темноте и не успели толком ничего разглядеть… Если бы там был какой-то злобный дух, вряд ли он бы стерпел толпы подростков, желающих обделаться от страха в его «доме».

– Но ведь легенда… – я ощущала острое чувство разочарования, а ещё стыд от того, что «мелкая Саша» снова сморозила глупость.

– Это просто легенда. В таких местах, как Сети, должна быть своя жуткая история, иначе здесь можно повеситься со скуки, – вздохнул он.

– И что же тогда это было? – я указала на притихших Дину с Кирой. Они молчали на протяжении всей дискуссии, словно то, о чём говорил Петя, залечивало их растревоженную психику.

– Это нам и нужно выяснить, – подключилась Оля. Она подошла и положила руку мне на плечо. – Только правду, а не бредовые россказни о злом духе. А пока не выясним, нужно держаться вместе и, как ни странно это произносить, узнать про этого демона…

– Что? – Петя с недоумением уставился на сестру.

– Пока это наша единственная зацепка, – развела она руками. – Как бы бредово оно не звучало…

***

Сейчас, отпивая разбавленный водой чай, Оля не знала, как начать, и в итоге выпалила, не давая себе передумать:

– Что ты знаешь об этом существе? – она пристально посмотрела на бабушку.

– О существе? – переспросила та, удивлённо глядя на девушку.

– Да, о том, что живёт в ведьмином доме, – Оля старалась выглядеть максимально спокойно и расслабленно, словно это не она говорит всё это. – Безымень. Что ты знаешь о нём?

– Я уже рассказывала эту историю, – в голосе бабушки отчётливо слышалось веселье. – Да и не слишком ли ты большая, дорогая моя, для подобных страшилок?

– Меня не интересует история колдуна и его сестры, жены, племянницы, дочери… – Оля начинала терять терпение. – Разновидностей этой байки по Сетям ходит превеликое множество: сколько домов, столько и вариантов истории. Меня интересует оно. Это существо. Безымень! – она взяла бабушку за руку, накрыв своей горячей ладонью её почти всегда холодные пальцы.

– Оль, нет там никакого существа, – чуть раздражённо ответила бабушка, глядя на Олю, как на маленького неразумного ребёнка. – Это просто сказка про полуразвалившийся дом. Её сочинили для того, чтобы дети не ходили в эти развалины и не ломали себе ноги. Или того хуже…

– Значит там не жил никакой колдун? – недоверчиво переспросила Оля.

– Нет, конечно. Я не знаю, кто там жил до того несчастного председателя, с которым случилось это… горе. Но уж точно не колдун. Может быть, там вообще был сад или поле, – она вздохнула, вновь задумчиво глядя перед собой. – Я сама ходила туда, когда была такой, как ты. Не слушала, что говорила мама. Мы тогда пионерами были. А пионер – для всех пример. Значит, и пример храбрости. А что может быть лучшим примером твоего мужества, чем войти в такое место и вернуться невредимым, разрушая очередной миф, придуманный мнительными и суеверными людьми?

– Но ведь ты рассказывала…

– Рассказывала, чтобы вы там шеи не посворачивали! – безапелляционно заключила она. – Нет там ничего. Это я точно знаю.

– А почему дом не снесут тогда? – вопрос позвучал неожиданно. Он заставил бабушку задумчиво покачать головой, прежде чем она ответила:

– Потому что дела никому до этого нет.

Услышав подробный пересказ их разговора, я немного успокоилась. Но что-то всё равно не давало мне покоя.

– Оль, если там ничего нет, то что тогда произошло с нами? Почему мы ломанулись оттуда, сверкая пятками?

Сестра закатила глаза и плюхнулась на свою кровать, давая понять, что я, как всегда, преувеличиваю.

– У тебя слишком бурное воображение, а мы были немного пьяны, – она чуть развела руки в стороны и покачала головой, давая понять, что её аргумент объясняет всё. – А теперь давай ложиться. Я устала. Нам всем нужен отдых, а то такое ощущение, что вся наша компания медленно съезжает с катушек.

Через пятнадцать минут я поняла по её дыханию, что Оля уже спит. Из груди вырвался завистливый вздох. «Как у неё так получается засыпать в любых условиях? Как она может спать, зная, что что-то может стоять напротив твоего окна в эту минуту?» От страшного осознания я вздрогнула. Сердце заколотилось в груди с удвоенной силой, а к горлу подкатила тошнота. Укрыться с головой одеялом и уснуть – то, что необходимо сейчас. Но дрожащие руки откинули одеяло. «Ты не уснёшь, пока не убедишься в том, что там никого нет… А если есть?!» Ступни коснулись теплой поверхности ковра. В груди всё похолодело. Я шла босыми ногами к окну, кажется, перестав дышать, осторожно выглядывая в темноту, освящённую фонарём. Отчаянный выдох. Никого нет. Пусто. Лишь ветер колышет листву массивного дуба. Я улыбнулась своим мыслям о том, что дуб отпугнёт эту нечисть.

Путь в кровать дался легче и быстрее. «Оля права. Они все правы. Мы просто очень устали, перенервничали из-за того, что пропала Олеся. А потом её смерть выбила нас из колеи…»

Тяжёлые веки закрылись, погружая меня в сон. И лишь на периферии сознания истерично прокричал голос, то ли мой, то ли из воспоминания:

«Я что-то видела там… Я что-то увидела… Мне показалось, что это глаза… Зелёные… Полные злобы глаза… И они смотрели… На меня…»

Глава 19

– Какая это по счёту булка за вечер? – ненавистный голос прозвучал сзади, и Кира вся внутренне подобралась, ощущая, как в груди поднимается волна раздражения. Она отложила бутерброд с толстым куском колбасы и, прожевав всё, что успела откусить, ответила:

– Тебе какое дело? – девушка постаралась сделать это как можно равнодушнее. Она не покажет этому придурку, как её задевают его слова. Не даст ему повод уцепиться за неё и начать бередить ещё свежие раны на её самооценке.

В прошлый раз Кириллу удалось довести её до слёз. Девушка убежала в свою комнату, слушая летящие следом обидные высказывания: «Если вдруг решишь сесть на диету – зашей себе рот! Ничего другое в твоём случае не поможет! Жирную тебя никто не будет любить! Так и просидишь на шее у меня!» Это было больно. Это было невыносимо. Слишком обидно. Кира искренне не понимала, за что он так ненавидит её. Зачем постоянно бередит эту тему. Она ненавидела его. Больше Кирилла она ненавидела только, наверное, себя. Ненавидела, когда её руки отрезали толстые куски колбасы, накладывали в тарелку салат с горкой, тянулись в который раз к подносу с выпечкой. Она пыталась перестать. Пыталась контролировать это. Кира садилась на диеты. Она голодала. Покупала жвачки в бедненьком деревенском магазине и с остервенением запихивала их в рот каждый раз, когда ей хотелось съесть что-то вкусное. У неё даже получалось немного сбрасывать. Но в итоге девушка срывалась и набирала ещё больше, чем было до этого.

Кира ненавидела свою слабость перед едой. Ненавидела себя за то, что не может пройти мимо лежащих на прилавке шоколадок и батончиков. Но ничего сделать с собой не могла. Еда, пусть ненадолго, снимала стресс, успокаивала. Добавляла разочарования в себе, но приносила кратковременное чувство удовлетворения.

Она снова откусила от бутерброда и демонстративно отпила из кружки сладкий чай. «Смотри, Кирилл, я ем. И что ты сделаешь? Что ты скажешь из того, что я не слышала? Удиви меня!» Он усмехнулся, словно принимая вызов.

– Правильно, жри. Скоро ты не будешь пролезать в эти двери. Ни я, ни твоя мать не будем ходить за тобой, когда ты заплывёшь жиром, – он сел напротив. – Катя, ужин!

Из кухни выбежала мама, раскрасневшаяся и уставшая. Она быстро накрывала на стол, ставя перед мужем запечённую картошку с мясом, солёную капусту, грибы и стопку. Кирилл никогда не приступал к ужину, не опрокинув сто грамм и не поддев Киру. «Почему ты столько жрёшь и у тебя только небольшой пивной живот? Почему ты не толстеешь?!» – с ненавистью думала Кира. Она, кажется, всё отдала бы за то, чтобы поменяться с отчимом местами.

– Ты сегодня, может быть, хоть что-то сбросила? Под «хоть что-то» не подразумевается твоя одежда размера экс-экс-экс-экс-экс-эль, – он хохотнул над своей тупой шуткой и краем глаза зыркнул в сторону жены, вынуждая её сделать то же самое.

Кира посмотрела на маму. Она видела, как губы самого близкого человека изогнулись в жалкой усмешке. Её предали. Снова. Это не было неожиданно, но каждый раз нестерпимо больно. Словно с каждой такой усмешкой, с каждым кивком, подтверждающим жестокие слова Кирилла, она убивала Киру.

Ужаснее всего, что издевательства отчима в последнее время стали изощрённее. Он перестал просто звать её «Толстухой» и «Бочонком на ножках». Кирилл словно пытался сломать её, с каждым разом увеличивая порцию унижений. Будто проверял, где та грань, когда Кира не выдержит и сделает с собой что-нибудь. Самым страшным его ударом стало то, что теперь он заставил маму участвовать в этом. А она слишком боялась потерять этого мужчину. Боялась остаться одна. Мама даже оправдывала его: «Он хочет помочь! Ты же видишь, что не справляешься со своей… проблемой!»

– Я не понимаю, у тебя какой-то пунктик на этот счёт? – спросила его Кира, прищурившись и не разрывая зрительного контакта. Это было тяжело. Она знала, что проиграет. Что он сейчас нанесёт удар, и она разревётся, как всегда. Но нужно было продержаться хотя бы немного. Хоть горло уже сдавили подступающие слёзы. Нужно держаться. – Ты был влюблён в полную девочку в школе, а она тебе не дала?

Кажется, это было не плохо. Это был мощный ответ. Девушка заметила, как дрогнуло лицо отчима. Он не дёрнулся, но Кира почувствовала себя так, будто отвесила этому ублюдку смачную оплеуху. Кирилл замер. Замерла испуганно мать, видимо решив, что муж сейчас убьет Киру у неё на глазах. «Всё равно. Разве тебе не плевать на это каждый раз, когда он топчет меня? Ты и сама теперь не стесняешься это делать».

– Осмелела? – сказал он спокойно.

Слишком спокойно. От холода, прозвучавшего в его голосе, Кира съежилась, уже начиная жалеть о том, что посмела открыть рот. Лучше бы она молчала. Или в угоду этому чудовищу убежала плакать в свою комнату. «Чудовище… Вот кто настоящее чудовище!» – пронеслось в её голове за секунду до того, как сильная ладонь ударила её по щеке. Девушка не сразу поняла, что произошло, не сразу почувствовала резкую боль и металлический привкус крови во рту из разбитой губы. Шлепок был громким. Словно он ударил её не только по щеке, словно попал даже по барабанным перепонкам. Голова дёрнулась, а левую часть лица обожгло.

Пронзительно вскрикнула мать, и прежде чем понять, что происходит, Кира почувствовала, как грубые пальцы сжались на её шее. Воздуха стало не хватать. Девушка отчаянно билась за каждый вздох, пытаясь вырваться из железной хватки своего мучителя.

– Я вырву твой мерзкий язык и скормлю его свиньям за такие слова! – орало над девушкой красное лицо, размытое пеленой слёз в глазах.

Вдох. Всего один вдох! Пожалуйста!

– Кирилл, остановись! Ты убьёшь её! – мелькающие где-то сбоку руки матери и её испуганный вопль усиливали чувство нарастающей из-за асфиксии паники.

Рывок. Бьющая наотмашь в пустоту нога, кажется, наконец, попала куда нужно. Кирилл не успел увернуться и сложился пополам. Этого хватило, чтобы оттолкнуть его от себя и броситься к двери, задыхаясь в приступе кашля. Кира бежала, почти не видя дороги. Ей казалось, что когда она делала очередной шаг к двери, спасительная цель удалялась на два. Девушка готова была расслабленно сползти по стене, когда дрожащие пальцы коснулись холодной ручки. Но переводить дух было слишком рано. «Бежать! Бежать прочь отсюда и никогда больше не возвращаться!» Словно в подтверждение её мыслей, за спиной раздался хриплый, болезненный крик:

– Я убью тебя! Догоню и убью, стерва!

«Быстрее!.. Быстрее!..» Ноги заплетались, от недостатка кислорода горели лёгкие, и так не к стати вступило в правый бок. Но останавливаться нельзя. Сердце, выпрыгивая из груди, чеканило: быстрейбыстрейбыстрей. И Кира, не оборачиваясь, бежала, не давая себе остановиться хоть на секунду.

Деревенские дома с редко светящимися окошками закончились, и начались огороды. «Быстрее! Здесь он увидит меня! Быстрее!» Ноги гудели и заплетались. Впереди показались первые молодые деревца просеки. Нужно было убежать с открытой площадки и спрятаться там. Между деревьями, в разросшихся кустарниках, легче скрыться.

До массивного куста орешника Кира почти ползла. Ей казалось, что она слышит сзади шаги и тяжёлое дыхание своего преследователя. Девушка двигалась всё дальше, хватаясь за тонкие стволы, спотыкаясь и падая, но не могла остановиться.

– Ах! – нога подвернулась, и Кира упала на колени, порвав штаны.

Она стояла на четвереньках, тяжело дыша. Лицо её горело. Из груди вырывался кашель, смешанный с рыданием. Её боль от несправедливости, страх и обида рвались наружу. Лицо горело то ли от бега, то ли от ещё ощутимых следов удара. К горлу подступила тошнота, и Киру вырвало. Приступ скрутил её тело. Она содрогалась, пытаясь подавить звуки, но громкие стоны всё равно вырывались наружу вместе с содержимым её желудка.

Когда взбесившийся организм успокоился, девушка отползла в сторону и привалилась к стволу дерева, вытирая рот рукавом. Ночной ветер холодил кожу, унося частички тепла. Становилось прохладно. «Оторвалась… Если, конечно, он гнался за мной… Если бы гнался, точно уже нашёл бы по этим мерзким звукам… Как там мама?.. Не сделал ли он ей чего?..» При мысли о маме к горлу вновь подкатил ком. И Кира отпустила себя. Выпустила на волю всю ту боль, что копилась в ней уже, кажется, не один год. Позволила выплеснуться из себя этой тоске и отчаянию, появившимся, когда впервые мама выбрала сторону этого ублюдка. Кира рыдала в голос, срывая в злом порыве жёсткую траву, колотила кулаками по земле и стволу дерева, словно они были причиной её бед.

– Ненавижу! Ненавижу! – кричала она между стонами отчаяния, рвущимися из её груди. – Чтоб ты сдох, урод! И она тоже! Ненавижу вас обоих!

Она вздрогнула всем телом, осознав, какие слова сорвались с её губ в адрес матери. Девушка злилась на неё. Эта злость сжигала её изнутри. Но она определённо не хотела бы, чтобы с мамой случилось что-то непоправимое. Кира всхлипнула, покачнулась и упёрлась головой в шершавую кору, на которой только что вымещала накопившуюся злость.

Новый порыв ветра заставил её поёжится. Нужно что-то делать. Оставаться здесь на ночь не было никакого желания. Футболка и джинсы не спасали от холода. Разодранные во время побега руки и колени ныли. Сбитые ладони и костяшки пальцев горели. «Нужно постучаться к Оле. Анна Михайловна не откажет мне в ночлеге. А завтра… Решу завтра», – она всхлипнула, уже скорее по инерции, чем из-за эмоционального состояния и поднялась с земли, оглядываясь по сторонам. Просветов между деревьями видно не было. Девушка поняла, что совершенно не помнит, откуда она прибежала, в какую сторону ей теперь нужно двигаться. В животе сжалось липкое чувство страха и нарастающей паники. Ладони покрылись противной холодной испариной.

Кира постаралась привести участившееся дыхание в норму и собраться.

«Так. Главное не паниковать. Если заблудился, страх – твой самый плохой советчик. Я не могла убежать слишком далеко. Нужно прислушаться и, возможно, я услышу лай деревенских собак…» Она замерла, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину леса. Но ответом на её ожидания был лишь шум листвы, колыхаемой ветром. Так не кстати припомнились размеры этого леса: он рос от края Сетей, окружал Омуты и протягивался зелёным морем на многие километры до районного центра. Заблудиться здесь неопытному грибнику было легко, а выбраться, если сбился с пути, очень непросто. Лес был густой, смешанный. Раскидистые дубовые кроны и массивные еловые лапы поглощали солнечный свет, погружая лесное пространство в зелёный полумрак. А в ночную пору видимость становилась совсем скудной. В голове пронеслась предательская мысль о бешеных лисицах и, что мало вероятно, встречи с волком. Кира поёжилась. «Нужно вспомнить, с какой стороны просека. Я найду деревню по электропроводам!»

Вариантов особенно не было, и девушка пошла в ту сторону, откуда она, как ей казалось, прибежала. Сначала дорога казалась ей знакомой. Она осматривалась, подмечая: «Кажется, здесь я споткнулась, а здесь упала…» Эти мысли успокаивали её, предавая уверенности шагам. Даже настроение начало подниматься на фоне отступающего страха. Но чем дальше Кира шла, тем больше таяла её уверенность. Начало казаться, что она ходит кругами. К горлу вновь начала подкатывать паника, и, словно желая обогнать наступающее на пятки чувство страха, девушка ускорилась, а потом перешла на бег.

– Эй! Кто-нибудь! Я здесь! – голос дрожал, но громкий крик хоть немного притуплял растущую в груди панику. – Кто-нибудь! Эй!

Она бежала по ночному лесу, уже совершенно не понимая, куда бежит. Голос срывался, но она продолжала звать, в призрачной надежде услышать хоть чей-нибудь голос.

Впереди что-то зашуршало, а потом кто-то быстро пробежал между деревьями. Кира замерла, оцепенев от ужаса. «Волк или лисица! Это из-за того, что я кричала!..» По горлу прокатился тяжёлый глоток. Девушка медленно попятилась на ставших ватными ногах, стараясь ступать как можно тише. Она отступала, напряжённо вглядываясь в темноту перед собой. Затаив дыхание, прислушиваясь к гнетущей тишине. Шаг. «Нужно было остаться под тем деревом…» Ещё шаг. «Вышла бы утром…» Шаг. «Теперь меня просто сожрут, и никто даже не узнает, где искать то, что от меня останется…» Она отступала, надеясь отойти отсюда подальше, скрыться среди деревьев и бежать, бежать, куда глаза глядят. Ещё несколько шагов и…

Спина упёрлась во что-то твёрдое и холодное. Дрожащие руки коснулись ледяных… Пальцев?! Кира испуганно взвизгнула, оборачиваясь, забыв о том, от кого пыталась уйти несколько секунд назад. Тишину ночного леса нарушил отчаянный вопль. Девушка отшатнулась, потеряла равновесие и, упав, начала истерично отползать в ту сторону, откуда только что пятилась.

Перед ней стояла Олеся. Но Кира могла поклясться, что это существо, как две капли воды похожее на её погибшую подругу, не имеет с ней ничего общего. Оно отрешённо смотрело на Киру невидящим взглядом. Его белое лицо казалось безжизненным. Волосы растрепались и лезли в нечеловечески зелёные глаза. Не Олесины. Отсвечивающие в темноте леса, как у животного, смотрящего на фары машины. Они словно горели зелёным пламенем. Кира увидела, как сужаются чёрные зрачки в этих неправильных глазах, делая взгляд сумасшедшим. Одержимым. А потом губы существа растянулись в оскале, обнажая ряд зубов. Уголки рта тянулись всё выше, делая улыбку неестественно широкой. Верхняя губа, в том месте, где у Олеси был шрам, разорвалась, обнажая десну. Из разорванной губы потекла чёрная жидкость, пачкая подбородок и ветровку. Ту самую, в которой Кира в последний раз видела подругу. Существо сделало шаг в её сторону.

– Пожалуйста… Пожалуйста… – всхлипывала, отползая, Кира. Она не знала о чём просить. «Не убивай меня»? Оно ничем не угрожает, если не считать устремлённого на неё взгляда, безумных глаз и ужасающей улыбки. «Не трогай меня»? Оно не шевельнуло и пальцем в её сторону. Но отчего тогда так до одури страшно? – Пожалуйста… Это не я… Я не виновата…

А потом случилось то, чего Кира не смогла понять. В голове раздался голос, который заставил сжаться: «Я убью тебя! Догоню и убью, стерва!» И существо мгновенно оказалось рядом. Перед глазами светились два злых угля и растягивались в оскале разорванные губы. В нос ударил запах гнили и тины. Кира вскрикнула. Ноги подняли дрожащее от ужаса тело, словно они были единственным, в чём ещё сохранился разум. Они единственные отреагировали правильно, унося измученную Киру оттуда. «Быстрейбыстрейбыстрей!!!» Она неслась вперед, налетая на кусты, слыша в голове дьявольский хохот и «Я убью тебя, стерва!», задыхаясь от тошнотворного запаха. Девушка помнила этот запах. Он словно впитался в неё в ту ночь, в этих развалинах. «Его не существует! Это всё не правда!» Но она продолжала бежать, зажимая уши, в которых всё громче раздавался хохот и голос Кирилла. Сейчас, если бы настоящий Кирилл стоял перед ней, она, наверное, бросилась бы ему в объятия, забыв все унижения, всю боль, что он причинил, простив ему даже пощёчину. Но здесь не было никого, кроме неё и этого существа, что преследовало её, не отставая ни на шаг. «Быстрейбыстрейбыстрей!!!» Впереди показался просвет между деревьями. «Я выбралась! Нужно только добежать до Сетей! Там оно не тронет меня!» Отчаянный ужас, вцепившийся в заходящееся сердце, рассёк луч надежды. Ноги снова гудели от усталости, теперь к ним добавилась ещё и ноющая мышечная боль. Но стремительно приближающийся просвет заставил девушку ещё чуть ускориться: до предела. «Только бы выбраться! Только бы не обернуться!»

Ноги разъехались на мокрой от вечерней росы траве. Она поскользнулась, кубарем летя вниз. Кира зажмурилась в попытке защитить глаза от веток и судорожно пытаясь уцепиться за что-нибудь руками, стараясь остановить падение. А потом горло пронзила резкая боль. Девушка распахнула глаза, упираясь руками в землю, поднимаясь. Силы оставляли её. Она хотела выдохнуть. Забилась в судороге, и изо рта вырвался булькающий звук. Руки вцепились в кровоточащее горло. Кровь была везде: она текла изо рта, из шеи, была на сжимающих её руках, расплылась грязными пятнами по футболке. Булькающие звуки сменились хрипами, а перед глазами начало темнеть. Кира упала на спину, глаза её закатились. Прежде чем из разорванной трахеи вырвался последний хрип, а глаза перестали видеть, над ней склонились сумасшедшие зелёные глаза, а дьявольский оскал порвал щёки на бледном лице напротив.

Глава 20

Оля сидела на бабушкиной кровати. Глаза её пожирали стоявший на прикроватной тумбочке старый барабанный телефон. Суббота. Мама должна была позвонить два дня назад. Раньше она звонила нам два раза в неделю, но после смерти папы, этим летом, звонки стали реже, и нас с сестрой это тревожило. Голос у мамы теперь был тихий, безжизненный, словно она не до конца проснулась и, разговаривая с нами, продолжает прибывать в полудрёме. Звонить самостоятельно мы ей не могли, потому что она просила не беспокоить её. После разговора с мамой мы обычно звонили её бессменной «сиделке» и слышали: «Она держится. Ей очень тяжело, девочки, поймите… Ей нужно отгоревать. Не волнуйтесь, я рядом с ней», – объяснила нам Света. А в этот раз…

Сестра нервничала не только от такой задержки. Она не хотела ещё больше тревожить маму, но нужно было поговорить о состоянии бабушки. Ей становилось всё хуже: всё чаще она заходилась в безудержных приступах кашля. Теперь они сопровождались рвотой, и каждый раз, чувствуя приступ, бабушка, прижимая ко рту платок, скрывалась в туалете. Силы стремительно покидали её. Она всё больше лежала, прикрыв ввалившиеся глаза. Теперь они так ярко выделялись на её худом, всё чаще бледно-восковом лице. Но как всё это рассказать маме, только что потерявшей мужа? Как сказать о том, что скоро она потеряет ещё и мать?

Оле тоже было тяжело. Я видела это по тому, как дрожат её губы и блестят слёзы в глазах, когда она тайком смотрит на бабушку. Я просила поговорить со мной об этом, усадив её возле себя и запустив пальцы в её волосы, заплетая пышные французские косички. Но сестра лишь покачала головой, замкнувшись, кажется, ещё больше.

Напряжённую тишину нарушила трель телефонного звонка. Оля сняла трубку, кажется, слишком стремительно:

– Мам, привет!.. – начала она бойко, но остановилась, будто её резко оборвали. Лицо её вытянулось. Я бросилась к сестре, приникнув ухом к трубке и затаив дыхание.

– … Всё в целом не так плохо, Оль, – говорила Света немного устало. – Она под присмотром врачей. Главное, что состояние удалось стабилизировать. Я цветы заехала полить и подумала, что вы должны знать, не маленькие уже.

– Да, спасибо… – прохрипела сестра.

– Я позвоню ещё, буду держать в курсе. Да, я не думаю, что Анне Михайловне нужно…

– Да. Не стоит. Спасибо, Свет. Извини.

Оля, словно в прострации, положила трубку, глядя пред собой невидящим взглядом.

– Что? – я нетерпеливо дёрнула её за рукав, чувствуя нарастающую панику в груди. – Что случилось? Не молчи!

Она повернулась ко мне. Глаза её не выражали ничего, кроме шока и растерянности.

– Мама… – хрипло, она прочистила горло и повторила приглушённо, словно боясь, что нас услышат. – Мама пыталась покончить с собой.

2022 год

Громкая музыка и хаотично двигающиеся тела. Дикая смесь запахов: пот, дорогие духи, алкоголь… Это будоражит разум, заставляет тело вырабатывать малые дозы адреналина, не настолько, чтобы было страшно, ровно так, чтобы ощущать азарт. Медленно, в свете хаотичных вспышек продвигаюсь к барной стойке. До сих пор не уверена, что мне это нужно. «А что тебе нужно? Мимолётная связь на одну ночь? Туманное забытьё в алкогольных парах? Ты слишком устала, чтобы думать об этом…»

– Два виски со льдом.

Плюхаюсь на свободный барный табурет. Громкий бит бьёт по барабанным перепонкам, отдаёт по уставшему за день мозгу. Я, морщась, массирую виски.

Почему я просто не взяла бутылку виски и не поехала домой? Отчего я терплю этот шум и извивающихся рядом людей? Потому что устала от этого тотального одиночества. «Это место будет притягивать тебя… Он всё равно будет рядом… Он всё равно тебя найдёт, где бы ты не спряталась…» Отмахиваюсь от назойливого хриплого голоса из прошлого в своей голове и одним глотком опустошаю первый рокс. «Сейчас, мне кажется, я готова к этой встрече!» Горло обжигает второй.

– Тяжёлый день? – бармен склоняется чуть ближе, и я на автомате рассматриваю его лицо.

– Жизнь не сахар. Повтори, – подтолкнув к нему опустевшую посуду.

Он кивает со знанием дела, и передо мной вновь появляются наполненные роксы. Вторая партия идёт легче. В голове начинает шуметь кровь, и непривычно громкая музыка уже не так бьёт по уставшим мозгам, не так раздражает.

– Скучаешь? – голос симпатичного паренька над ухом заставляет криво усмехнуться.

– Банально.

С вызовом смотрю в карие глаза напротив. Голова уже начинает немного кружиться, притупляя обострённое чувство опасности.

– А ты любишь всё не банальное? – он смеётся, глядя на меня с интересом. И мне льстит этот интерес.

– Для разнообразия. Что, если я отвечу тебе, что не скучаю? – внимательно смотрю за его реакцией, ища малейший признак смущения, свою маленькую победу. Но его это нисколько не задевает. Он подает бармену знак рукой вновь наполнить мои бокалы и отвечает:

– Тогда я сделаю твой вечер ещё интереснее.

Он придвигает свой барный табурет ближе, и мои голые колени соприкасаются с тканью его джинсов.

– Ты тамада? – кончики пальцев правой руки, словно в них горит отдельная от меня жизнь, обводят кайму квадратного бокала.

– Для тебя буду кем захочешь, – он следит за движениями моих пальцев. Взгляд его затуманен, язык развязан алкоголем.

Мне всё равно. Глупо. Банально. Всё равно. Именно этого я и искала сегодня. Глоток – и обжигающая жидкость вновь стекает по пищеводу.

– Я угощу тебя? – он вновь кивает бармену.

– Тебе лет-то сколько? – усмехаюсь.

Мне уже легко. Усталость отступила, освободив место временному расслаблению и веселью.

– Достаточно, – он усмехается в ответ и протягивает мне руку. – Потанцуешь со мной?

Кинув на стол несколько крупных купюр, он уводит меня на танцпол.

– Золотой мальчик? – громко, стараясь перекричать музыку.

– Почему? Просто не плохо идут дела! – его руки опускаются с моей талии ниже, но мне всё равно. Мне слишком всё равно.

***

Солнечный свет, назойливо светящий в сомкнутые веки, принёс ощущение раздражения и головную боль. Я недовольно морщусь и разлепляю глаза, всё ещё щурясь от яркого света. Взгляд скользит по стенам, отделанным под грубый камень, разрозненным книжным полкам над кроватью. Слева кухня, выполненная в тёмных цветах. Вместо стола – барная стойка с наклонённой бутылкой вина на деревянной подставке. Рядом высокий барный стул. Один. «Хозяин студии одинок…» Справа тёмная дверь, видимо в ванную. В центре этого небольшого, но уютного жилья – большая кровать, отделанная под кожу.

Вытаскиваю руку из-под белой подушки под головой и осторожно поворачиваюсь в сторону каштановой макушки рядом. Её обладатель заворочался, и через мгновение меня придавила к кровати его тёплая рука. Тот парень, который угощал меня вчера в клубе, теперь мирно спал рядом. «А он даже симпатичный», – вглядываюсь в расслабленное лицо, подрагивающие пушистые ресницы, родинка над переносицей, поблёскивающая в утреннем свете, прозрачная дорожка от губ по щеке. Чувствую, как моё лицо тут же брезгливо перекашивает, а пальцы вытирают уголки собственных губ. «Пора валить отсюда!» Медленно, стараясь не потревожить спящего хозяина студии, выбираюсь из-под его руки, соскальзываю с кровати на пол. Руки быстро подбирают разбросанные на полу вещи. Спешно натягиваю бельё, стараясь дышать через раз. Когда с покинутого ложа раздаётся невнятное бормотание, я замираю и медленно поворачиваюсь в ту сторону, будто увижу там не спящего симпатичного парня, поливающего подушку слюной, а сумасшедшие горящие зелёные глаза, смотрящие прямо мне в душу.

Парень спит, и я тихо выскальзываю из квартиры на лестничную клетку, прикрыв за собой входную дверь. Ноги быстро несут меня вниз по лестнице. Нужно как можно скорее попасть домой.

2005 год

Сети

Мы с Олей были у Дины. Её отец должен был привезти из Омутской аптеки лекарства для бабушки. Ждали в её комнате. Я была здесь впервые и с интересом разглядывала обстановку.

– Не трогай! – одёрнула меня сестра, когда пальцы потянулись к клавишам синтезатора.

– Да пусть, – махнула рукой Дина. Они сидели на её кровати. – Как Анна Михайловна?

Оля в ответ неопределённо пожала плечами.

– Интересная карта! – я рассматривала висящее над письменным столом изображение земного шара с американским континентом в центре. – Так… необычно. Зачем разделять на две части материк?

– Для того, чтобы Саша Симоненко спросила, – усмехнулась мне в ответ Дина. – В штатах та карта, к которой ты привыкла, покажется «необычной».

Снова повернувшись к Оле, она тихо продолжила:

– Тебе не кажется, что все эти ухудшения начались после того, что случилось в том доме?

– В который ты нас затащила, – добавила я.

Мне хотелось увидеть это: Дина сжала челюсти, губы её сложились в тонкую полоску, а глаза прищурились.

– Хочешь сказать, я во всём виновата?! Зачем тогда пошла туда? Вместе со старшей сестрёнкой?

Это было не приятно. Нет, даже обидно. Я набрала в грудь воздуха для того, чтобы высказать этой самодовольной особе всё, что я о ней думаю, когда Оля встала между нами, загораживая от меня Динины глаза.

– Хватит! Успокойтесь обе! В том доме ничего не было, кроме нашего неосмотрительного поведения, вызванного выпитым алкоголем! И не нужно усугублять! И так все на пределе! Нам сейчас нужно держаться вместе! Как вы не поймёте? – она хотела сказать что-то ещё, но у ворот раздалось рычание Петиного ИЖа. Через минуту он сам показался во дворе. Петя бежал в дом.

– Мне всё равно всё это не нравится. Хочу уехать! – сказала Дина.

Я закатила глаза. Дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял Петя. Он тяжело дышал, глядя на нас затравленно, облизывая пересохшие губы.

– Кира… – хрипло выдавил он. Мы бросились к нему. Дурное предчувствие вытеснило из головы все претензии друг к другу. – Киру нашли сегодня на краю леса. С пропоротой шеей…

Глава 21

Лицо Киры было спокойным, безмятежным, будто она спит. На щеках нарисован лёгкий румянец. Он был свойственен Кире живой, но сейчас на бледном лице смотрелся неестественно. Тело её скрывало белое платье с глухим воротником до подбородка. Волосы были аккуратно разложены по подушке.

На улице стояла жара, не типичная для середины августа. Солнце палило, разогревая воздух, делая и без того тяжёлую обстановку невыносимой. Несмотря на то, что похороны проходили в спешке, из-за жары казалось, что время тянется.

Мы с Олей шли до кладбища, поддерживая бабушку с двух сторон. С каждым шагом она всё больше опиралась на нас, всё чаще мы замедлялись, давая ей отдохнуть. Но она решительно шла вперёд. На мгновение мне показалось, что это болезненная решимость, будто она идёт туда не только для того, чтобы проститься со своей ученицей.

Не доходя до центральных кладбищенских ворот, процессия медленно свернула направо по еле заметной тропинке в обход по валу.

– Куда мы идём? – тихо спросила я Олю. – Ведь тут один вход.

Она пожала плечами, протягивая бабушке бутылку воды.

– Может быть у них свой вход.

– Нет, – вздохнула бабушка, отпивая нагревшуюся от жары, почти не утоляющую жажду воду. – Киру похоронят на втором кладбище…

Она снова медленно направилась дальше. Вскоре открытая площадь закончилась, и процессия тихо вошла в тень деревьев. Здесь всё ещё было душно, но солнце не пекло голову.

– На втором кладбище? – тихо переспросила Оля. – Разве их два?

– Раньше было два, – она отвечала с отдышкой, вновь чуть замедляясь. – Лет сорок назад оба кладбища соединили общей стеной, а старое название осталось.

– Никогда не слышала об этом, – нахмурилась Оля.

– Ты не спрашивала.

– Странно… Почему их было два?

В ответ бабушка лишь тяжело вздохнула. Она была бледна, на лбу выступила испарина, лицо скривил приступ боли.

– Ба, осторожно… – мы помогли ей дойти и прислониться к ближайшему дереву.

– Плохой идеей было тебе идти! – я протянула ей платок.

Она криво улыбнулась, превозмогая боль, сокрушающую её тело, выжигающую силы:

– Я в порядке. Не волнуйтесь. Пойдём.

Мы побрели дальше.

– Что с тобой происходит? – я сжимала её руку, будто это могло ей помочь. А может быть, я хотела поддержать её, дать понять, что мы рядом.

– Старость… – тихо ответила она.

– Старость не приносит такую боль! Не бывает такой стремительной!

– Что ты знаешь о старости? – её ответ, вероятно, прозвучал бы весело, если бы не слабость, которую приходилось превозмогать. – Старость, как и молодость, бывает разной. Я это уже понимаю…

Мы остановились под тенью одного из массивных деревьев. Оля поставила на землю раскладной стул и помогла бабушке на него опуститься. Я оглядывалась по сторонам. Если бы на немногочисленных могилах в этой части кладбища стояли относительно свежие кресты, я подумала бы, что мы пришли в новый сектор, выделенный под захоронения. Но здесь было иначе: могилы были разношёрстные, но почти все не ухоженные. На некоторых встречались потрёпанные пластмассовые цветы. Было такое ощущение, что как только эта земля придавливает крышку гроба, а близкие покойному покидают это место, они тут же забывают о нём. Некоторые кресты покосились от времени, позеленели каменные памятники, на некоторых стёрлись имена. О том, что в этом месте покоятся несколько человек, говорили лишь старые кресты и безымянные надгробья. Несмотря на то, что это место было огорожено сравнительно новой кладбищенской стеной и казалось как бы пристроенным, оно отличалось от общего кладбища своей неухоженной потерянностью.

Мы никогда раньше не были здесь. Вообще кладбище мы посещали редко. Обстановка таких мест казалась мне угнетающей. Да и Оля не рвалась. Сейчас она так же растерянно оглядывалась по сторонам.

– Какое странное место… – прошептала она. – Ни одной оградки.

Погребальное шествие остановилось чуть впереди. Старый священник, приехавший по просьбе Кириной мамы, читал над гробом разрешительную молитву.

– Почему Киру решили хоронить здесь? Я думала, у них есть своё место на кладбище.

Мне не давало покоя это место. Оно давило на меня. Сходные чувства я ощущала, подходя к тому дому две недели назад.

– Так повелось, – чуть слышно ответила бабушка. – Старая традиция – хоронить здесь тех, кто умер так, как Кира…

– Так это как? – не унималась я, и Оля укоризненно покачала головой, давая понять, что сейчас не время для вопросов. Но бабушка всё же ответила.

– Внезапно. Думаю, это всё пережитки прошлых предрассудков. Люди боятся смерти, а тем более внезапной смерти, так появляются различные поверья, – она поморщилась. – В Сетях внезапно умерших хоронят здесь, на втором кладбище… А теперь идите, проститесь с Кирой. Я подойду позже.

Рядом с гробом стояла Кирина мать. Скорбно прижимая руки ко рту, она смотрела в бледное лицо дочери, будто желая отыскать в нём признаки жизни. Но кроме горя, мне показалось, что что-то ещё плещется в её глазах. Страх. Она была напугана. Рядом стоял Кирилл. Взгляд его был рассеянный. Мужчина задумчиво смотрел вдаль.

Священник закончил читать и потянулся к рукам покойной, вкладывая в них сложенный лист. Поочерёдно стали подходить к гробу люди, склоняясь над Кириным лбом, оставляя на нём последний поцелуй. Я содрогнулась, наклоняясь, чувствуя этот неестественный холод, такой не правильный. «Что с тобой на самом деле случилось, Кира?» Пересилить себя не получилось. Я так и не коснулась губами венчика, отпрянула, глядя на закрытые глаза и сжатые губы. Из груди вырвался болезненный хрип, а по щекам побежали горячие дорожки.

Оля помедлила. Губы её тихо шевельнулись, словно она что-то сказала, а потом сестра склонилась к лицу подруги. Я знала, что ей тяжело. Видела это, как она держится из последних сил. Оля не любила показывать свои эмоции на людях. Она считала это признаком слабости и предпочитала горевать наедине с собой. Но сейчас по её вздрагивающим плечам я видела, что она сдаётся под натиском переполняющего её чувства потери. Кира была ей близка. Наверное, никому она не доверяла так, как моей сестре.

Я отвернулась, отступая к бабушке. Погружённая в собственные мысли, я не обратила внимания на поднявшийся вокруг испуганный ропот. Мне нужно было помочь бабушке подняться и подойти для последнего прощания. Оля быстро оказалась рядом. Она показалась мне бледной. Слишком бледной для такого жаркого дня.

2022 год

Гудки длятся уже, кажется, целую вечность. Я нетерпеливо барабаню пальцами по столу. Зачем ей телефон, если она упорно держит его вдали от себя. Сейчас возьмёт трубку и совершенно невинным голосом расскажет о том, что я выдернула её из ванны, что она пошла к соседке, а телефон оставила в комнате на зарядке…

Иногда мне кажется, будто мама смотрит всё это время на мой звонок в определителе и раздумывает: взять сейчас или ещё подождать? Она иногда так делала раньше, когда ей звонил кто-то. Свои действия мама объясняла тем, что звонящий должен почувствовать ценность этого разговора. Почувствовать, что ради него оставили свои дела и ответили на звонок. Не знаю, что она хотела этим подчеркнуть: свою важность или уникальность собеседника, ради которого «оставлялись дела», но ничего, кроме раздражения, я в такие минуты на месте собеседника не чувствовала.

– Сашка, – наконец раздался усталый голос на том конце связи. – Рада, что ты наконец вспомнила обо мне и позвонила матери!

Вот опять! что она хочет вызвать? Чувство вины? Там, где оно должно просыпаться, давно ничего по отношению к этому человеку не шевелится.

– Привет, если так хотелось поговорить со мной, могла бы и сама позвонить! – я откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Это просто ничего не значащий разговор людей, у которых ничего не осталось друг к другу, кроме взаимных претензий. – Как дела?

– Нормально. Знаешь, Стас хочет отвезти меня в отпуск к морю, я смертельно устала от этого города, он давит на меня…

«Да, тебе больше всех нужен отдых! Ты действительно устала!» – я пропускаю львиную долю её потока неприязни, льющегося из телефона: жалобы на климат, на палящее солнце, на отсутствие солнца, на соседей, шумящих под окнами ночами, на то, что кончается лето, и она вновь чувствует необъяснимую тоску… «Я тоже, мам. Жаль, что тебе всё равно…»

– … А теперь ещё эти сны…

– Сны? – я механически переспрашиваю, лениво поддерживая этот разговор.

– Да, странные такие. Представь: стою я где-то, не знаю где. Кругом меня темнота. Потом, как будто, запах такой, неприятный… – она заминается, а я выпрямляюсь, чувствуя, как сердце в груди пропускает удар, как нос втягивает воздух, но он так и не доходит до лёгких, будто они вдруг разучились дышать. Поддаюсь вперёд, будто мама сидит напротив (о как бы я хотела, чтобы она сейчас сидела напротив меня! Просто знать, что она в порядке!), и мне нужно уловить её слова. – Запах тины какой-то… сырости… А потом глаза. Всё, что я вижу – зелёные опалесцентные глаза передо мной. И мне становится так страшно… Такой животный страх… Я просыпаюсь. Глупо это, наверное. Просто он снится мне всё чаще. И… знаешь, такое чувство… – растерянный смешок, – будто я уже видела что-то подобное когда-то, будто что-то произошло… Не знаю…

Я зажмуриваю глаза, раскрывая рот в беззвучном крике, слушая растерянный голос в трубке телефона. «Нет! Нет! Нет! Только не она! Ты не отнимешь у меня единственного оставшегося в живых близкого человека! Ты и так забрал всё! Что тебе ещё нужно?!»

– … Я, наверное, всегда была плохой матерью… – о чём она говорила до этого? Как подошла к этой мысли? И почему именно сейчас? Почему это так страшно звучит?

– Нет! – получается резко и мама замолкает, не закончив мысль. – Нет, не надо, – произношу я уже мягче, пытаясь проглотить рвущиеся наружу слёзы. – Всё хорошо, мам. Я тебя люблю, ты знаешь? Ты береги себя, пожалуйста. И будь поближе к Стасу сейчас, ладно?

– А, хорошо… – она, кажется, обескуражена. – Я думала, он тебе не очень нравится…

– Главное, что нравится тебе. А эти сны… Не обращай внимания, ладно?

Дрожащие пальцы сбрасывают вызов, и я сползаю на пол. По щекам текут слёзы.

2005 год

Сети

Солнце медленно опускалось к горизонту, забирая с собой удушливую жару. Поднявшийся ветер с запахом приближающегося с востока дождя заставил Петю поёжится и неосознанно провести ладонями по предплечьям.

Парень смотрел перед собой невидящим взглядом, прислонившись к боку сиденья ИЖа, пытаясь собрать свои мысли во что-то определённое, но никак не получалось банально уцепиться хоть за одно здравое предположение, объясняющее, пусть коряво, что вообще происходит. Он был растерян. Вместо логичного строя мыслей перед глазами стояло бледное лицо с неестественным румянцем. Всё ещё слышался испуганный ропот толпы у гроба, когда это случилось. Так не должно было произойти! Так не бывает! Но взволнованный шёпот, отдающийся эхом в мозгу, говорил о том, что это случилось. Он с силой потёр лицо, словно стараясь стряхнуть наваждение. «Почему её решили хоронить на втором кладбище?» Память услужливо ответила голосом Петиной давно умершей бабушки: «… В том месте земля особая, она вместе с покойным боль забирает. Потерять близкого – это страшно. Хуже только потерять его внезапно. Там хоронят внезапно умерших…»

– Не помешаю?

Петя дёрнулся от неожиданно раздавшегося голоса сзади и обернулся, восстанавливая размеренными вдохами сердечный ритм.

– Напугала. Ты как нашла меня?

Вместо ответа Дина медленно обошла мотоцикл и присела рядом. Она молчала, глядя на бордовое небо над горизонтом. Петя смотрел на то, как лёгкий, почти неощутимый ветер колышет заправленную за ухо Дины тонкую прядь волос. Она редко собирала их в хвост, чаще её белые волосы были распущены. В течении дня они спутывались на концах, и Петя всегда ощущал настойчивое желание пропустить её пряди сквозь пальцев, распутать эти маленькие узелки…

Он не мог дать определение тому чувству, что вызывала в нём Дина. Это было больше, чем дружба и привязанность, больше, чем нежность, но он не был влюблён. Он не думал о ней, погружаясь в сон, не вспоминал, потягиваясь утром на старом диване. Но при виде её, сердце начинало биться чаще, а кончики пальцев начинало покалывать от желания коснуться нежной кожи.

– Странно… Будто небо вымазали кровью.

Петя вздрогнул. Её шёпот прозвучал слишком громко, слишком тревожно.

– Совсем не похоже на кровь, – он попытался улыбнуться, но получилось криво. – Скорее клубничное варенье, через которое светят фонариком.

– И часто ты светишь фонариком на клубничное варенье? – усмехнулась она в ответ.

– Никогда.

Он пожал плечами, чувствуя себя глупо, и тоже взглянул на горизонт. Солнце почти село.

– Не хочу идти домой, – Дина произнесла это так буднично, будто говорила о погоде. А потом тихо призналась, – мне страшно.

Петя кивнул. Он тоже чувствовал это. Страх. За всё время никто из них не обмолвился о том, что случилось на втором кладбище. Когда Оля отошла от гроба. Он уже думал, что это так и не прозвучит, но Дина так же безразлично и даже лениво произнесла:

– Как ты думаешь, что это было? Это ведь не возможно?

– Я думал да, но как оказалось, такое бывает.

– А вдруг Кира в летаргическом сне?

– Её привезли из морга. Как ты думаешь, она спит?

– Тогда что это было?!

– Не знаю! – он снова прижал ладони к болезненно ноющим векам. – Хочешь, оставайся сегодня со мной.

– Ты всё ещё в гараже? Родители пока… болеют?

Петя кивнул, и она кивнула в ответ. Лучше уж с ним, в пропахшем бензином гараже, рядом. Он знал и разделял её страх. Она чувствовала. Сразу вспомнился короткий диалог с отцом:

– Мне нужно уехать, папа! Давай вернёмся в Конуэй!

Отец оторвался от монитора компьютера и удивлённо посмотрел на дочь поверх очков.

– Что-то случилось, Диди?

– Не знаю… Тут что-то происходит. Мне страшно.

Он раздражённо вздохнул, вновь возвращая взгляд на мерцающий экран.

– Ты слишком впечатлительная, как твоя мама.

– Но, dady…

– Хватит! У меня нет времени на эти глупости!

У них никогда не было времени на «её глупости», на её страхи, на её желания. На неё. Они всегда были рядом, но не с ней.

Дина положила голову на Петино плечо, уткнувшись носом в тёплую шею. Только сейчас девушка поняла, что замёрзла. Она почувствовала, как Петя притянул её за талию к себе. «Интересно, о чём он сейчас думает? О родителях?»

Петя не думал о них. Сейчас ему было всё равно, насколько пьяна его мать и куда, пошатываясь в алкогольном угаре, скорее всего, ушёл из дома отец. Парень не появлялся там уже две недели. Сейчас он думал лишь о том, как Оля отошла от гроба. Он вновь видел удаляющуюся спину перед глазами, бледное лицо в гробу и плотно сомкнутые веки, которые медленно приоткрылись, как только Оля отошла в сторону. «Кого она «высматривала»? Может быть, меня?»

Глава 22

– Ты сплошное разочарование! Ты глуп! Такой же беспросветный тупица, как твой отец! Одним своим появлением ты перечеркнул мою жизнь и продолжаешь делать это каждый день!

– Ты перечеркнула свою жизнь сразу, как научилась раздвигать ноги! – голос отца хриплый, но отчётливый. Плевок, который почти незаметен на грязном полу.

– Пошёл ты! – звук удара, и истошный вопль матери.

Петя отвернулся, не желая больше видеть её такой. Он хотел знать теплоту и нежность в родных глазах, но в последнее время их всё меньше. Так невыносимо было видеть, как замахнулся для очередного удара отец. «Я не стану таким! Не стану!» Глаза распахнулись. Он смотрел в темноту перед собой, тяжело дыша, вдыхая этот привычный запах бензина. Что это? Воспоминание? Реалистичный сон? Под боком кто-то завозился. Парень вздрогнул, фокусируя взгляд на копошащемся рядом теле.

– Ты чего не спишь? – хриплый шёпот Дины заставил облегчённо выдохнуть.

– Ничего. Кошмар приснился. Спи.

Он совсем забыл о том, что она осталась с ним. Улыбаясь, Петя закрыл глаза. Веки вновь стали тяжелеть, затёкшее плечо, на котором спала Дина, неприятно кололо, и парень аккуратно повернулся к девушке, чуть смещая вес её головы. На диване было тесно, но чувство тёплого дыхания на шее придавало уверенности и спокойствия. Давало такое необходимое сейчас ощущение уюта. Под закрытыми веками уже заплясали расплывчатые образы, а поток мыслей стал нечётким, как вдруг:

– Петя! Петь… – Дина настойчиво трясла его за плечо. – Там кто-то есть.

Он разлепил сонные глаза. Блики света на лице девушки, отбрасываемые маленьким окошком под потолком, делали его каким-то не настоящим, кукольным. Она приподнялась на локте, глядя куда-то в угол гаража и несмело показывая в ту сторону пальцем. Он перевёл взгляд в том направлении.

– Это рыболовный плащ отца, – ответил Петя чуть раздражённо, снова закрывая глаза.

– Нет, там кто-то стоит. Я видела. – голос Дины был испуганным, словно она вот-вот расплачется.

Петя вздохнул, поднимаясь с дивана. Нужно покончить с этим.

-Куда ты? Не уходи! – она вцепилась в его локоть, глядя на парня с мольбой и отчаяньем.

Петя невольно вспомнил, как хватал за руку маму, боясь, что когда она уйдёт, монстр стащит его за ногу с кровати и утащит… Куда? Он не знал. И что это за монстр? Может быть, колдун из легенды? Может быть, Петя думал, что он выпьет его кровь? Сейчас он не мог сказать. Парень лишь знал, что смотрел тогда на маму с таким же страхом, и поэтому ответил как можно мягче:

– Я включу свет. Ты убедишься, что это просто плащ.

Она нерешительно разжала пальцы и притянула ноги к груди. Вспышка света заставила обоих зажмуриться.

– Ну вот видишь? Тут никого нет, кроме нас.

Дина нерешительно открыла сначала один, потом второй глаз. Она была такая уютная, растрёпанная и беззащитная, что Петя почувствовал, как сердце захлёстывает волной тепла. Губы его вновь растянула улыбка.

– Не бойся. Здесь только мы, – покровительственно заверил он. – Ни один монстр не проберётся. Я запер дверь. Да и запах бензина отпугнёт любую нечисть лучше чеснока. Это самое безопасное место на свете.

Дина доверчиво улыбнулась. Она смотрела теперь уверенно и протягивала к Пете руку, приглашая вернуться. Он нашарил кнопку выключателя, и гараж вновь погрузился в темноту.

По спине парня пробежал холодок, а волосы на затылке вздыбились. Он почувствовал взгляд, упёршийся в его спину. Рука быстро пошарила по стене. Сзади пусто, лишь холодный камень. Почему же это ощущение никуда не пропало? Петя сглотнул и направился к дивану. Динины руки сомкнулись вокруг шеи, заключая в объятия. Он лёг на бархатистую подушку и закрыл глаза. Затылок стал согреваться размеренным и глубоким дыханием, и парень почувствовал, что и сам засыпает. На ум стали приходить сонные мысли о том, что рядом с Диной ему тепло и что у них, возможно, что-то получится. Он представил себе, как они уедут из Сетей и начнут где-то новую жизнь. Он знал, что в этом случае будет стараться для неё, что станет самым внимательным и заботливым. И они не будут брать ни капли спиртного в рот. Никогда! Петя вновь и вновь клялся в этом самому себе каждый раз, когда стены родного дома наводили лишь тоску по нормальной жизни, по трезвым родителям. Он действительно умел себя контролировать. «Почему же тогда я выпил? Зачем тогда пошёл в этот дом?!» – а потом, сонно улыбнувшись, решил: «Бред. Всё это просто трагическая случайность!»

Мысли вновь спутались. Петя расслаблено притянул Дину к себе, разворачиваясь, как вдруг снова – ощущение взгляда, сверлящего спину. Сон ушёл. Парень аккуратно высвободился из объятий и поднялся, чувствуя, как тревожно бьется сердце в груди. Он шёл к тому углу, где висел плащ, вытянув перед собой нервно подрагивающую руку, убеждая себя, что взгляд – это просто плод его разыгравшегося воображения: воспоминания о детских страхах, переживания из-за прощания с Кирой… По телу пробежала дрожь при воспоминании выглядывающей серой радужки из-под приоткрывшихся мёртвых век. Дрожащие пальцы вновь прикоснулись к холодному кирпичу. Он сорвал с петли плащ, дёргано обшарил пустой угол. Ничего. В груди поднялась волна негодования на свою трусость. Он развернулся и сделал несколько шагов к дивану, как вдруг, внутри черепной коробки раздался леденящий душу хохот.

Петя упал на колени, затыкая уши руками. Но смех раздавался под мгновенно вспотевшими ладонями. Он становился всё громче. Потом к нему прибавился другой звук – отчаянный крик:

– Петя! Петенька, что это такое?

Дина подползла к нему. Её огромные испуганные и влажные глаза оказались так близко. Это отрезвило его. Петя бросился к выключателю и зажёг свет. Хохот прекратился. Сердце всё ещё бешено колотилось в горле. Тяжело дыша, он сглотнул и огляделся. Дина сидела на полу, вцепившись в свои плечи руками. Её трясло.

– Мы надышались, наверное. Нужно уйти отсюда! – пошатываясь, он направился к двери.

– Нет! – оглушительный вопль Дины заставил вздрогнуть. – Нет! Как ты не понимаешь?! Он только и ждёт, когда мы выйдем! Он убьёт нас там!

Петя смотрел в её сумасшедшие глаза, и ему казалось, что он тоже сходит с ума. В голове промелькнула мысль о том, что нужно только продержаться до первых лучей солнца.

– Тут железные двери! Он не пройдёт сквозь железные двери!

– Хорошо… Только успокойся… – он осторожно, словно пытаясь показать, что не опасен, что она может ему доверять, протянул к ней руку, и Дина нерешительно протянула свою в ответ.

Расстояние между подрагивающими пальцами всё ещё сокращалось, когда напряжённую тишину нарушил рёв мотора заведённого ИЖа. Они синхронно вскрикнули, и Петя бросился к мотоциклу. Пытаясь заглушить мотор, он схватился влажными дрожащими пальцами за ключ, но с ужасом обнаружил, что зажигание выключено.

В груди поднималась паника: «Что за чертовщина здесь творится?!» Рука, опережая мысль, потянулась к головке цилиндра. Влажные пальцы безрезультатно скользили по свечному колпачку. Он раздражённо вытер ладонь о взмокшую футболку (как же ему было жарко!) и вновь с усилием схватился за резиновый наконечник. Но проклятый колпачок будто намертво прирос к свече. Парень вскочил на взбесившийся мотоцикл, чувствуя, как по ногам вниз опускается противная слабость. «Соберись! Это должно сработать!» – глаза щипало от едкого дыма, из груди вырвался лающий кашель. Петя лихорадочно стал перебирать передачи, зажимая тормоз ногой в надежде остановить двигатель. Из-под мотоцикла раздался металлический скрежет. Руки отчаянно ударили по бензобаку. «Чёрт! Не сейчас!» Единственный выход, который парень видел – резать высоковольтный провод! «Плоскогубцы!» – он бросился к полке с инструментами, но пассатижей на месте не оказалось. Парень с щемящей тоской подумал о том, что днём сюда, вероятно, заходил отец и забрал нужный инструмент домой.

Удушливый запах стремительно заполнял тесное пространство. В горле собрался жгучий комок, глаза слезились, а виски сдавливала боль. «Нож! Где нож?!»

Лихорадочно мечущийся по полкам и стенам взгляд остановился на вжавшейся в угол Дине. Она дрожала, с ужасом глядя на ревущий мотоцикл.

– Дина, очнись! Открой дверь!

Тело девушки сковало оцепенение. Казалось, она не в состоянии воспринимать его крик. Он подскочил к ней, крепко схватил за плечи и вновь крикнул над ухом:

– Открой дверь!

Она, словно очнувшись, замотала головой:

– Он ждёт нас там! Он убьет нас!

– Мы задохнёмся, Дина! Он ничего нам не сделает! Мы уедем отсюда! Давай! Открой чёртову дверь!

Уехать не получится. Петя знал это, но работающий мотор с каждой секундой сжигал кислород. Его нужно заглушить! Необходимо! Сейчас! А потом они убегут с Диной, и То, что ждёт с той стороны двери, не получит их жизни! Они будут вместе! Он не даст её в обиду никому!

Она всё ещё затравленно смотрела на него, но кивнула. Оттолкнувшись от стены, она в несколько шагов оказалась возле механического затвора и потянула рычаг.

– Не получается! Ничего не выходит! – она потянула, вкладывая в этот жест все силы. Превозмогая сверлящую боль в голове, скручиваясь в отчаянном приступе кашля. До обострённого болью слуха донёсся грохот. Дина повернулась в сторону звука, и из её груди вырвался жалобный стон.

Петя лежал на животе без сознания, не добежав до ИЖа пару шагов. Девушка бросилась к нему, вытирая бегущие по щекам от выхлопного газа слёзы, пытаясь подавить рвотный позыв.

– Петя! Петя!.. – она трясла его, чувствуя, как с едким серым дымом всё пространство вокруг наполняется впитывающимся в неё отчаяньем. Дина снова бросилась к двери. – Помогите! – голос сорвался. Она не узнавала его. Такой испуганный. – Выпустите нас отсюда! Мы здесь! Помогите!

Она отчаянно колотила железные ворота и с каждым ударом осознавала: никто не придёт.

***

«Ты сплошное разочарование! Ты глуп! Такой же беспросветный тупица, как твой отец!»

Запах. Такой ужасный запах. Не выхлопного газа, нет… Удушливый, сладковато-тошнотворный запах перегара и давно не мытого дома. Он дёрнулся, от чего боль в голове усилилась, сжимая виски стальными тисками.

– Нет! – Петя закричал, но сил хватило лишь на шёпот. Лоб уткнулся в холодный пол. В ушах звенело. Парень не сразу понял, где находится. Тело скрутил спазм. Петя закрыл рот ладонью, а потом уставился на мокрую руку, смаргивая солёную пелену перед глазами. Но это уже не помогло. Ладонь двоилась, троилась… Что это? Кровь? Это желчь.

Каждый вздох забирал его жизнь. Она покидала тело, за неё никак не получалось ухватиться. До затуманенного сознания донёсся голос. Настоящий. Реальный голос:

– Петя… Я задыхаюсь… Помоги мне…

Он обернулся на обессиленно сидящую на полу у двери Дину. Петя сделал рывок. Как же тяжело было двигаться. Как же болела голова. Сколько он был в отключке? Пару минут? Четверть часа?

– Дина… – рука коснулась её плеча.

– Сюда никто не придёт… Нас никто не вытащит… Мне больно…

Сознание медленно ускользало, он прижал её к своему плечу:

– Не дыши… Постарайся не дышать…

«Разве можно не дышать?»

Слабеющая рука медленно потянулась к её лицу. Чтобы подарить прикосновение? Ощущение того, что он рядом? Он не даст её в обиду? Не дыши! Динины очертания размылись. Она ускользала, как воздух, как жизнь. Он сморгнул пелену. Не помогло.

– Мне больно…

– Не дыши…

Ладонью он закрыл ей рот. Какая холодная была её кожа… Дина дёрнулась в объятиях, широко раскрыв глаза. Глаза. Он видел лишь распахнутые глаза. Такие огромные. Рука всё продолжала отчаянно сжимать её нос и рот, не давая просочиться ни капле отравленного воздуха в лёгкие. Дина слабо задёргалась. Рука подлетела вверх и обессиленно сжала Петино предплечье. В голове раздался хохот. Он усиливал боль, подталкивал очередной спазм к горлу.

– Ты не получишь её! Ты её не тронешь! – парень всё смотрел в огромные испуганные глаза напротив. Они полыхнули зелёным светом, а потом Динина голова упала на его плечо.

– Дина…– он уже понял, что случилось, но воспалённый мозг отказывался это осознавать. Хохот прекратился. Петя зажмурился, прижимая к себе безвольно обмякшее тело, покачивая его в руках.

Он знал, что Оно стоит рядом, но не мог заставить себя открыть глаза. Рёв мотора стих, в ушах лишь бешено стучало сердце, отстукивая последние секунды. Петя знал, что обречён. Нужно открыть глаза! Он должен увидеть! Расфокусированный взгляд разглядел очертания Киры, её рассыпанные по плечам волосы. Она всегда заплетала их, лишь в гробу её пряди были свободны. Из груди вырвался хриплый стон. Петя не хотел жить. Он желал лишь, чтобы всё скорее закончилось. Не дыши!

Существо с Кириным лицом наклонилось к нему, и Петя уловил, как пустой взгляд горящих глаз затягивает его, становясь безумным. Кира открыла рот, и из него полилась грязная речная вода.

***

Я вскрикнула, широко раскрыв глаза, и села на кровати. Сердце бешено колотилось, будто пытаясь проломить сдерживающие его рёбра. Выравнивая дыхание, я покосилась на соседнюю кровать и облегчённо прикрыла глаза. Оля крепко спала.

Ноги медленно опустились с кровати. «Что это было? Какой странный сон?..» – медленно подойдя к окну, я уткнулась лбом в холодное стекло. «Чертовщина… Ладно, это всего лишь сон!.. Глупый кошмар… Хорошо, что Оля не слышала мои позорные вопли. Потом не отстала бы с подколками…» – губы дрогнули в улыбке. Вздохнув, я открыла глаза и оглядела освящённую ночную улицу. Под фонарём кто-то стоял. По горлу прокатился тяжёлый глоток. Я напрягла зрение без особой надежды узнать, кто это. Но, словно прочитав моё желание, фигура стремительно приблизилась. Я отшатнулась, заглушая ладонью вырвавшийся вскрик:

– Кира! – хриплый выдох.

Ноги подкосились. Я упала на кровать, забиваясь подальше, и зажмурилась, словно боясь, открыв глаза, вновь увидеть одержимый взгляд горящих зеленью знакомых глаз и рот, растягивающийся в рвущей губы улыбке.

Глава 23

2022 год

На коленях гудит старенький ноутбук. Ему уже давно тяжело показывать фильмы. Каждый раз он надрывно хрипит. Мне чудится, будто в этих звуках я различаю недовольное ворчание. На экране погрязший в междоусобицах Вестерос. Рядом на диване, свернувшись калачиком, спит Апельсин. Я не слежу за сюжетом серии. Пальцы поглаживают корпус телефона. Зубы нервно терзают губу. Я решительно нажимаю кнопку включения, и экран смартфона загорается открытой телефонной книгой. Смотрю на нужный контакт и снова выключаю телефон. Руками закрываю глаза и провожу вниз по лицу.

«У неё уже глубокая ночь. Да и что ей сказать? Привет, как дела? Не снились ли тебе больше те странные сны? Она только разнервничается. Или решит, что её дочь чокнулась. Нет, она решит так, если ей позвонить. Мы никогда не созванивались так часто…» – но не знать о том, что с ней – невыносимо! Не выносимо думать о том, что мама может быть в опасности! Без сил откидываюсь на спинку дивана, захлопывая крышку ноутбука. Нить повествования давно потерялась среди тяжёлых предположений. Я думаю о том, что, возможно, в эту самую секунду мама испуганно бредёт во сне, не зная куда, чувствуя на себе пристальный взгляд. Чей? Кем он стал бы для неё?

Пальцы поглаживают мягкую шерсть. «А может быть, она что-то перепутала?» – отчаянная попытка, сравнимая с тем, как утопающий хватается за соломинку. Нет. Ошибки быть не может. Это он.

Апельсин резко открыл глаза и поднял голову. Уши его подрагивали, а шерсть на затылке опасливо приподнялась.

– Что случилось, дружок? Что ты?

Взгляд кота устремлён на дверь, и я замираю, чувствуя, как Апельсин подбирается под моими пальцами, выгибая спину. Мне передаётся его тревога.

– Что там? Почему ты испугался?

«Потому что кошки чувствуют больше нас… Может быть, он уже слышит в голове его хохот?..»

Шипение раздалось одновременно с пронзительным звоном, и я не смогла удержать нервного вздоха. «Это существо вряд ли воспользуется дверным звонком», – судорожно выдохнув, я поднимаюсь.

– Успокойся. Кто бы это ни был – он простой человек, – усмехаюсь я. Но кот продолжает, распушив шерсть и выгибая спину, пятиться по дивану и шипеть.

Шаг за шагом я приближаюсь к двери. Язык слизывает металлический привкус с прокушенной губы. «Я не ждала гостей…» – рука ложится на холодную ручку, но в последнюю секунду передумываю, аккуратно заглядывая в глазок. С лестничной площадки на меня смотрят грустные Петины глаза, а из-под капюшона пушатся длинные рыжие волосы. Лера.

2005 год

Сети

Тук. Тук. Тук. Я ничего не соображала. В голове была каша из обрывков разрозненных воспоминаний, смешанных с навязчивыми снами. Каждый раз, проваливаясь в забытьё, меня настигал этот кошмар: горящие злобой знакомые глаза и растягивающийся в кровавой улыбке рот, обнажающий ряд зубов. И этот хохот. Он раздавался в моей голове всё громче и громче, заставляя затыкать уши в бесполезной попытке приглушить леденящий душу звук. Эти сны преследовали меня с той самой ночи. Я не должна спать. Глаза… Как же болят глаза… Как я хочу нормально поспать! Всего несколько часов!

За стеной раздался глухой кашель. Я дёрнулась. Голова снова ударяется о стену. Тук. Тук. Тук. Нельзя спать! Звук кашля перерос в надрывный хриплый смех, а затем в хохот, раздающийся отовсюду. Хохот, от которого не спрятаться! Удушливый болотный запах, засасывающий в трясину, въелся в лёгкие, не давал вдохнуть. «Этого нет! Этого ничего нет! Просто моё воображение!»

– Замолчи! Оставь меня!

Шеи коснулось что-то холодное. Рука. Белая рука с отвисшей кожей. Как только я открыла глаза, дряблый покров начал сползать, и появилась гнилая сочащаяся плоть. Рот Олеси растягивался в улыбке всё шире. Я вскочила, крича, сбрасывая её руку. Ноги цеплялись друг за друга. Я упала, ударившись лицом об Олину кровать, отчаянно крича. Рука потянулась ко мне и на этот раз не отпускала. Она прижимала меня к полу, будто пытаясь вдавить в доски. Раздавить, превратив в бесформенную кашу каждую клеточку измученного тела. А потом существо открыло рот, и из него на моё лицо полилась вода.

– Саша! Очнись! Это я, Саша! Пожалуйста!.. – голос Оли надтреснутый.

Она отчаянно трясла меня, пытаясь достучаться. Сфокусировать зрение удалось не сразу. Глаза болели от недостатка сна, будто под веками находилась наждачка, приносящая боль каждый раз, когда закрывались глаза. Меня трясло, словно в лихорадке. Окончательно очнувшись, я поняла, что вцепилась в Олины плечи так сильно, что побелели костяшки пальцев. На лице напротив были отчётливо видны свежие царапины. Кажется, отбиваясь, я расцарапала Оле щёку и лоб над левой бровью.

За стеной вновь раздался кашель.

– Нет! Нет! – я дёрнулась, не желая возвращения того существа, что преследовало меня в облике погибших друзей.

Оля притянула меня к груди, крепко обнимая голову. Руки её дрожали. Она сама, кажется, походила на приведение.

– Тише… тише, прошу тебя… – всхлипнула она. – Это бабушка. Ты здесь… со мной…

– Бабушка...

Я вспомнила, как она, в тот день, когда обнаружили Петю и Дину, побледнев ещё больше обычного, прошептала: «Она забрала их…» По заключению патологоанатома, смерть обоих наступила в результате отравления угарным газом. Смерть по неосторожности.

С того дня бабушка не вставала с постели, а мне стали сниться эти сны. Сначала он смотрел из-за окна. Я просыпалась, боясь повернуться и увидеть устремлённый на меня ненавидящий взгляд. В следующий раз он оказался уже внутри, в образе Дины. Её белые волосы свисали по бокам бледного лица грязными космами, а изо рта вырывался хрип, переходящий в хохот. С каждым сном он подкрадывался всё ближе, медленно, шаг за шагом. Меняя облики. Два дня назад, ночью, надо мной склонилась Кира, и из её разорванного горла полилась чёрная кровь, заливаясь мне в нос, заполняя рот…

– Я вызвала ночью скорую. Ты, кажется, смогла ненадолго уснуть, когда они приезжали. Бабушке прописали успокоительное и обезболивающее… Света не звонит… – столько отчаянья и боли в голосе сестры я не слышала никогда. Она покачивала меня в объятиях, дрожа то ли от сотрясающих её тела беззвучных рыданий, то ли от перенапряжения. – Поспи, пожалуйста. Тебе нужно поспать… Ты нужна мне, Сашка… Я прошу тебя!

– Нет! – если бы силы остались, я крикнула бы. Но из груди вырвался лишь тихий стон. – Нет! Я не могу… Он подошёл слишком быстро. В следующий раз он убьёт меня…

Слёз не было. Организм, словно чувствуя, что нужно экономить силы, не позволил разрыдаться от ужаса, что наводили воспоминания о прикосновении к шее разложившихся в воде пальцев. От неотвратимости…

«Я не смогу не спать… В следующий раз, когда усталость победит и мои глаза закроются – оно убьёт меня!»

Тело мелко дрожало. Опираясь на Олины руки, я попыталась встать. Тяжело. Уставшее сердце в груди зашлось в бешеном ритме. Мы стояли рядом. Её руки поддерживали меня, пока я выравнивала дыхание. Она не прятала своего страха и отчаянья, глядя мне в глаза. Видно, у неё тоже не осталось сил.

– Пойдём, тебе нужно на воздух. Может быть, там будет легче… – она аккуратно подтолкнула меня к двери.

Я кивнула, превозмогая тошноту и озноб. Наверное, так и правда будет лучше. Рано или поздно оно всё равно настигнет меня. Для него нет преград. Мы сами пустили его к себе. Неосознанно, придерживаясь за стены и дверные проёмы, я прошла мимо бабушкиной комнаты. Дверь была открыта, и я чуть задержалась, бросив на кровать взгляд. Бабушка спала или дремала. Она была очень бледна. Ввалившиеся глаза обрамлены голубоватой кожей. На её лице теперь выделялись лишь губы, сухие и потрескавшиеся. «Она умирает… Оно забирает и её тоже. Слишком уж резко она сдала… Кого оно заберёт раньше? Меня или её? Оля останется одна…» Вспомнился тихий всхлип в мои волосы и такое отчаянное «Света не звонит… Ты нужна мне, Сашка…»

Оля шла сзади, ступая так тихо, будто боясь спугнуть это мгновение, в котором мы все ещё вместе. Скоро она останется одна. А потом за ней придёт… Кто? Может быть, я? Может быть, мои глаза она увидит перед смертью? Я притормозила, оглядываясь. Оля стояла сзади, устало глядя перед собой.

– Что? – в её глазах появилась обеспокоенность, которая сменилась тревогой. – Что, Саш?

Я увидела, как она изменилась за эти дни: скорбная морщинка залегла между бровей, будто она постоянно хмурилась. Потухли живые глаза, в них поселились страх перед неизбежностью и такое несвойственное Оле отчаянье. Она не могла ничего сделать. Не могла сопротивляться. Не могла бороться. Сальные волосы завязаны в высокий хвост… «Что с тобой, Оля? Моя сильная Оля…»

– Мне страшно…

Она не сразу ответила. Открыла входную дверь, впуская в прихожую прохладный вечерний воздух с запахом сырости и прелой земли. «Так будет пахнуть моя могила… Меня тоже положат на безымянном кладбище через несколько дней… Потому что я больше не выдержу… Усну через некоторое время, и оно окажется рядом… Может быть, оно сейчас незримо стоит за моим плечом…» По спине прошёл озноб, меня словно окатило ледяной волной. Шея медленно поворачивала голову назад, а дыхание стало поверхностным, но таким чувствительным, пытаясь уловить хоть один намёк на запах сырой горечи. Поэтому, когда от двери раздалось хриплое «Мне тоже, Саш… Очень!», я вздрогнула, резко выдохнула и, повернувшись к двери, поспешно (насколько смогла) вышла на крыльцо.

От обилия свежего воздуха сразу закружилась голова, и я присела на табурет возле столика. Бабушка любила сидеть на нём по вечерам и пить горячий чай, глядя в окрашенное закатными красками небо. Перед глазами встало бледное лицо на подушке с синеватой кожей у глаз.

– Она умирает… – я никогда не слышала, чтобы голос сестры звучал так безжизненно-тихо, как шелест травы, попираемой ногами, и, одновременно с этим, надломлено.

– Это не совпадение… Там, в этих развалинах, мы потревожили нечто…

Оля покачала головой, устало опускаясь напротив меня. Не было сил узнать, что она отрицает. Я откинулась головой на тёплую обивку дома, широко раскрыв воспалённые глаза. Не спать!

– Времени нет… – прошептала она. – Хочешь, выпьем чай?

Я перевела на неё взгляд, не зная, что сейчас выражают мои глаза: удивление? Недоумение? Это предложение звучало совершенно неуместно. Встретившись с сестрой глазами, я поняла: это не предложение, это просьба. Отчаянная просьба побыть с ней. Разделить переполняющие нас чувства: усталость и страх… ужас и отчаянье последних дней.

«Она забрала их…», «Ты нужна мне, Сашка…», «Света не звонит…», «Она умирает…»

Она поняла по моему взгляду. Поднялась и зашла в дом. Я с силой потёрла лицо, вдыхая прохладный воздух. Поднявшийся ветер донёс запах зацветшей речной воды. Опираясь о стол, я заставила себя подняться и поспешила следом за Олей.

Сестра заливала подоспевшим кипятком чайные пакетики в кружках. Дома царил полумрак, чтобы лишний свет не тревожил бабушку. Но в кухне тускло горел светильник у вытяжки. Света хватало только на плиту и столешницу рядом. От этого полумрака и спёртого воздуха меня снова начало клонить в сон. Нужно было чем-то занять себя, и я предложила:

– Тебе помочь?

Оля вздрогнула. Кажется, погрузившись в свои мысли, она не заметила, как я пришла, и теперь растерянно моргала, собираясь с ответом. Она всегда была такая собранная, а тогда, лишь вымученно улыбнувшись, протянула мне горячую кружку.

– Три ложки сахара. Может, это тебя немного взбодрит.

Я невесело усмехнулась и вновь развернулась к двери.

– Нет! – прозвучало сзади так неожиданно и резко, что мои руки дрогнули и пальцы обожгло горячим чаем. Я зашипела, ставя кружку на стол и стирая с ноющей кожи горячую влагу. – Прости, не думала, что ты испугаешься…

Оля оказалась рядом и вытерла мою руку салфеткой. Я встретилась с её усталым взглядом. Сестра смотрела участливо, но было в её взгляде что-то ещё. Какое-то странное выражение, словно она хотела запомнить меня. Она отвела взгляд, вручая мне мою кружку, и как бы невзначай предложила:

– Пойдём в нашу комнату. Нам всегда запрещалось есть на кровати, сегодня, думаю, можно.

Не дожидаясь ответа, она взяла кружку и прошла в спальню. Когда я вошла в комнату, она сидела на моей кровати, облокотившись о стену, и медленно отпивала дымящийся напиток. Я опустилась рядом:

– Ты странная сегодня…

Оля перевела взгляд от окна на меня и криво усмехнулась:

– Правда? А я уж думала, не заметишь…

Мы замолчали. Я отпивала горячий слишком сладкий чай. Там точно не три ложки сахара. Крепкий напиток немного горчил во рту. Я придвинулась к Оле поближе, прикасаясь к ней плечом. Сколько бы нам не осталось, сейчас мы вместе. Мы рядом. И ни одному монстру не под силу отнять у нас это.

– Почему так, Саш? Мы не единственные, кто там был, но… Почему мы? – голос её был надломленный. Она вновь смотрела на окно, отвернувшись от меня, но я знала, что в её глазах собираются слёзы.

Этот вопрос, видимо, давно мучил её. «Почему мы?» – я не знала.

– Ты говорила, там ничего нет…

– Я и сейчас не могу окончательно в это поверить… Но оно забирает вас… Я это вижу… Тебя, бабушку… Маму… Как забрало моих друзей…

– Они были и моими друзьями… – устало отозвалась я.

Она всхлипнула и повернулась ко мне. По её щекам безудержно катились слёзы, а в глазах вновь плескались боль и отчаянье. Я хотела поднять руки и вытереть мокрые дорожки с её лица, но руки стали такими тяжёлыми. Тяжесть наваливалась на моё тело неотвратимо, стремительно, против моей воли. Не спать! Голова откинулась на стену. Я, будто через одеяло, слышала Олин голос:

– Оно хочет оставить меня одну, забрать вас… Насладиться моим отчаяньем! Почему?..

Веки тяжелели вслед за головой, пальцы медленно разжались, не в силах удерживать кружку. Оля как будто ждала этого и подхватила падающую посуду.

– Что это… – язык с трудом повернулся во рту.

«Слишком крепкий чай… слишком много сахара…»

Не спать! Разум сопротивлялся.

– Прости меня… – её заплаканное лицо склонилось надо мной. – Я ему не позволю!.. Тебе нужно поспать…

– Нет… – шёпот. «Оно убьёт меня!» А потом темнота.

Не знаю, сколько я спала, но когда открыла глаза, в комнате было почти совсем темно. «Оля… Где Оля?» Мышцы шеи были неподвижны. Моё тело отказывалось слушаться, не желая сделать ни малейшего движения. Скосив взгляд на кровать сестры, я увидела, что она идеально заправлена. Я была в комнате одна.

От угла отделилась тень. «Нет! Нет! Не сейчас!» – руки отказывались шевелиться. Я не могла вскочить и попытаться убежать. Не могла позвать на помощь. Не могла попытаться оттолкнуть то, что неумолимо приближалось ко мне. Я была бессильна. Существо с грустными глазами и растрёпанными рыжими волосами почти плыло над полом. Оно шевелило Петиными такими неправильно-синими губами, словно безрезультатно пытаясь вдохнуть, а потом растянуло их в обнажающем зубы оскале. Внутри моей головы раздался леденящий душу хохот, а затем голос, не приносящий избавления от оцепенения: «Я убил её… Ей было больно… И тебе будет больно…» Бледная рука потянулась к моему лицу. Я с ужасом смотрела, как сокращается это спасительное расстояние, отделяющее меня от неминуемой гибели. По телу прошёл озноб. Холодная рука накрыла мой рот, и я почувствовала, будто моё лицо погрузилось в ледяную воду.

Тело тут же ожило. Я забилась, пытаясь отстраниться, оттолкнуть существо, прижимающее меня к кровати, отнимающее мою жизнь. Мышцы гортани сокращались от невозможности вдохнуть. Я мотала головой и каталась по кровати, но ощущение ледяной хватки не ослабевало. Вторая рука с испачканными машинным маслом ногтями схватила меня за горло, и я с ужасом почувствовала, как оно распухает внутри. Тело скрутил спазм. Перед глазами поплыли круги. В ушах стоял хохот и гулкие удары собственного, сходящего с ума от ужаса сердца. Я вцепилась в свою шею в слепой надежде сбросить сжимающие её мёртвые пальцы, но рука прошла сквозь них. Я почувствовала лишь свою покрытую липкой испариной кожу. Петино лицо напротив перекосило от ужаса и ненависти. Его сумасшедшие горящие глаза были широко распахнуты. Я не видела ничего, кроме их зелёного отблеска перед собой.

Перед глазами всё поплыло и размылись очертания бледного лица. А потом оно задрожало. Рябь прошла по всему его телу, словно Петя смотрел через призму воды, словно сам был водой. Хватка на моём лице и горле ослабла, и я шумно вдохнула. Этого хватило, чтобы снова начать вырываться. Дрожь, охватившая существо в Петином обличие, всё усиливалась. Разжались пальцы, и в том месте, где прикасались его мёртвые руки, кожу словно обожгло огнём. Я схватилась за шею, шумно вдыхая. Воздух словно иглами пронзил лёгкие. Из груди вырвался хриплый стон. Я зажмурилась, чувствуя, как по вискам катятся слёзы. Кожа на шее горела огнём. Открыв глаза, я поняла, что оно исчезло. Я была в комнате одна.

Прохладный ветер из распахнутой форточки заставил покрыться мурашками плечи. Я медленно села на кровати, включила лампу на прикроватной тумбочке и достала из ящика зеркальце. На шее горел бордовый отпечаток руки. Сквозняк немного успокаивал отдающий резкой болью ожог. Колени ещё подрагивали, а сердце встревожено колотилось в горле. Я не знала, что стало причиной того, что я всё ещё жива. Почему оно исчезло? Что заставило его уйти? Страх не отпускал.

Вставать с кровати на ноги было не просто. Голова сразу закружилась, и я вцепилась руками в изголовье. Новый порыв ветра заставил форточку распахнуться сильнее, и деревянная рама стукнула о стену. Сердце вновь подпрыгнуло в груди. Я закрыла окно и, опасливо озираясь по сторонам, вышла из комнаты.

Дверь к бабушке всё ещё была открыта. Я подошла к её кровати. Рядом стояло кресло. Пару ночей сестра провела в нём, рядом с кроватью бабушки, слушая её дыхание. Прошлой ночью, во время очередного приступа, она вовремя вызвала скорую. Состояние удалось стабилизировать. Я стояла, прислушиваясь к удивительно спокойному, размеренному дыханию. Бабушка крепко спала. Ничего не мешало ей дышать. Кресло рядом с кроватью было пустым.

Нерешительно подойдя к входной двери, я открыла её подрагивающей от волнения рукой и выглянула на крыльцо. Там было пусто. На столе одиноко стояла кружка, из которой Оля пила чай несколько часов назад. На дне ещё плескалась тёмная жидкость. Сестра вышла на улицу после того, как я уснула.

– Оль… – позвала я робко. – Оля!

Ответом был лишь новый порыв ветра. Поёжившись, я зашла обратно в дом и прикрыла дверь. Ждать сестру в одиночестве было слишком страшно. Ноги сами понесли меня в комнату к бабушке. Я села в кресло возле её кровати. И, слушая глубокое размеренное дыхание, незаметно уснула.

Проснулась я от того, что ослепительный солнечный свет пробивался сквозь сомкнутые веки. Губы растянулись в блаженной улыбке. Я была отдохнувшей, хоть ноги и затекли от неудобной позы. Мне ничего не снилось.

Кто-то укрыл меня одеялом. «Оля. Она вернулась! Интересно, куда это она ходила?..» – поток мыслей прервало воспоминание о том, что она вчера что-то подсыпала в мой чай. В груди тут же поднялось такое сильное и неправильное для этого утра чувство – гнев. Я распахнула глаза, намереваясь отправиться в комнату и выяснить у сестры: «Зачем?!» Она не имела никакого права! Но тут взгляд упал на пустую кровать рядом. Бабушки на ней не было. Я была укрыта её одеялом. С кухни раздался шум включённой воды.

Ещё не до конца веря в то, что бабушке стало лучше, что кризис миновал, я вскочила с кресла и устремилась к ней, повязав на шею косынку. Скрывая от посторонних глаз саднящий ожог.

Бабушка стояла возле раковины и мыла оставленную на улице Олину кружку. Не помня, как преодолела расстояние между нами, я крепко обняла её худую фигурку со спины, уткнувшись в чуть сгорбленную над мойкой спину. «Всё хорошо! Ей лучше! Она будет жить!» Счастливые слёзы текли по моим щекам. «Оля! Где же она?! Она должна увидеть! Она будет так счастлива!»

Она выпрямилась, будто не ожидая такого проявления чувств с моей стороны.

– Что случилось, Сашуль?

– Всё замечательно… Всё отлично… Тебе лучше…

– Что значит «лучше»? – улыбнулась она, – Я ещё ого-го! А вот ты… Сколько раз я просила не оставлять посуду на улице, да ещё и грязную?!

Она строго смотрела на меня, ожидая объяснений, а я не могла перестать улыбаться.

– Что с тобой? Сон какой приснился? – строгость на её лице сменилась обеспокоенностью. – Ты поэтому ночью пришла?

– Нет, ба, нет! – я села за стол, не сводя с неё глаз, словно боялась, что это всё окажется сном, что я открою глаза и не услышу её дыхания, что рядом не будет Оли (где она, чёрт возьми?!), что я останусь совсем одна. – И это не моя кружка. Это Оля оставила. Где она, кстати? Она так обрадуется, что тебе лучше!

Бабушка хмуро смотрела на меня, будто с моих губ сейчас сорвалось то, что она не могла понять.

– Какая Оля, Саш? Что здесь происходит?!

Глава 24

2022 год

Лера нерешительно переминалась с ноги на ногу в прихожей. Она производила впечатление человека, решившегося на отчаянный поступок, но теперь, оказавшись на краю пропасти, – замершего в растерянности. Её ветровка, штаны и обувь – влажные от моросящего на улице дождя. Рыжие пряди выбиваются из-под капюшона и прилипают к лицу. За плечами висит старый протёртый рюкзак.

– Раздевайся и проходи.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно миролюбивее. В голове роятся вопросы, но сейчас не время их задавать. Захожу в кухню и включаю чайник. До слуха долетает шум воды. Кажется, она пошла мыть руки. Достаю полотенце и молча протягиваю вошедшей в комнату девушке. Она кивает, не поднимая на меня глаз, и быстро вытирает руки, а затем смущённо прячет их за спину, вернув мне полотенце.

– Есть хочешь?

Она отрицательно качает головой. Тишину нарушает лишь шумящий чайник. Я оглядываю свою неожиданную гостью: она кажется мне совсем юной. Без огромной спец куртки и курьерской сумки, без своей ветровки она кажется ещё меньше.

– Сколько тебе лет, Лера?

Она поднимает на меня глаза, на её щеках загорается румянец.

– Почти семнадцать.

Отвечает твёрдо. В голосе слышится вызов. На секунду мне кажется, будто это я стою в её квартире. Но тут же взгляд её меняется. Она вновь опускает голову и смотрит на мыски своих ног.

– Мне некуда идти… – произносит она чуть слышно.

Я молчу. Мне хочется расспросить её обо всём, но вижу, что ей не просто, что нужно время, нужно дать собраться. Громко щёлкает кнопка отключившегося чайника, и я отворачиваюсь, заливая кипятком чайный пакетик. Взглядом указываю на табуретку у стола. Лера садится, нерешительно глядя на дымящуюся кружку перед собой. Когда я ставлю перед ней тарелку с бутербродами, чай всё ещё не тронут.

– Не стесняйся. Ешь, – говорю я мягко. – Ты промокла под дождём, тебе нужно согреться.

Она кивает, а потом нерешительно берёт в правую руку кружку и делает маленький глоток. Я пододвигаю тарелку чуть ближе к Лере, и она, отставив чай, берет в руку бутерброд. Девушка заметно повеселела. Испуг и робость в глазах сменились благодарностью. Я почувствовала – пора:

– Лера, ты расскажешь мне, что случилось?

Она вздыхает, снова потупившись, а когда её полный решимости взгляд вновь возвращается ко мне, Лера кивает.

– Я приехала сюда около полугода назад… – начала она тихо. – Снимала комнату у знакомой моей школьной учительницы. Это был единственный шанс уехать из Сетей. Не видеть, как мама…

Она запинается, вновь глядя на свои руки, сложенные под столом на коленях. Я понимаю, что её гложет. Вспоминается хриплый смех и «Никогда не берите в рот эту дрянь». Я не знаю, как сложилась их жизнь после Петиной смерти. После событий того лета я приехала в Сети лишь однажды и не задержалась там на долго. О появлении Леры мне было неизвестно.

– … потом я поступила и теперь учусь в кулинарном техникуме и работаю. Денег хватало на комнату и на еду… Единственное условие было – не просрочивать оплату… – она замялась, будто собиралась признаться в чём-то очень постыдном. – Я уснула в автобусе по дороге из колледжа, и у меня украли сумку. Там были все деньги, студенческий и телефон. Вчера был срок оплаты, а у меня нет средств даже на еду. И подруг здесь тоже нет. Мне некуда больше идти.

Повторила она уже совсем тихо. Я не узнаю в ней черты родителей. Она похожа на брата, словно потерянная двойняшка. «Разве так бывает? Разве возможно, чтобы она вот так появилась на пороге моей квартиры именно в этом городе?» Мысли быстро сменяют друг друга. Но впервые за много лет мне спокойно. Она – ещё одно доказательство того, что семнадцать лет назад я не сошла с ума.

2005 год

Сети

Я бежала вдоль петляющей по полю тропинке. Сети за моей спиной всё больше отдалялись. Ноги гудели, но я не могла остановиться. Мне казалось, что если я остановлюсь, то окончательно лишусь разума. Хотелось, чтобы ветер, бьющий по лицу, стёр воспоминания об этом дне вместе со слезами, бегущими по щекам. Но в голове всё ещё были обрывки этих странных разговоров. Перед глазами всё ещё стоял обеспокоенный взгляд выцветших бабушкиных глаз. Всё ещё слышалось напряжённая растерянность в голосе позвонившей мамы…

Я не заметила ямку на своём пути. Нога соскользнула, тело выгнулось, инстинктивно пытаясь поймать равновесие. Я упала на четвереньки, тяжело дыша, чувствуя горечь на языке.

– Что происходит?! Что, чёрт возьми, происходит?! – я села на колени и исступлённо крикнула, будто так она могла меня услышать. – Оля! Оля! Где же ты?! Я, кажется, схожу с ума!

Боль от ожога на шее немного отрезвляла, но не давала ответа на мучивший меня вопрос. От поспешной остановки кровь прилила к лицу. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони, вновь вспомнив удивлённый вопрос бабушки:

– Оля? Какая Оля?

– Оля… – я была растеряна, что за странные шутки… – Наша Оля… Твоя старшая внучка, бабуль.

На её лице пронеслась гамма эмоций: от удивления и растерянности до тревоги. Она медленно приблизилась ко мне и, взяв в свои ладони моё лицо, серьёзно сказала:

– Ты – моя единственная внучка, Сашуль. Других у меня никогда не было… Я понимаю, что у тебя богатая фантазия, но сейчас ты меня немного пугаешь…

– Да это ты меня пугаешь! – вскочила я, – Пойдём!

Я вела растерянную женщину в нашу с сестрой комнату.

– Вот! Это её кровать, её вещи, её скетчбук!..

Дрожащими руками я достала Олину тетрадь, раскрывая её перед бабушкой. В серых глазах напротив был почти первобытный страх, будто я показываю гневно шипящую, готовую к прыжку ядовитую змею.

– Девочка моя, тебе плохо? – её голос дрожал, подрагивающая рука потянулась ко мне.

Я отшатнулась, переворачивая к себе тетрадь с рисунками. Глаза впились в чистый лист. Я перевернула страницу, а затем снова. Пальцы лихорадочно перелистывали кристально белую бумагу до самой корки. Я подняла на бабушку умоляющий взгляд: «Прошу, скажи мне, что ты знаешь Олю! Пожалуйста!»

– Ты так ничего и не нарисовала за лето… Эти вещи твои, Саш, а на кровати спит твоя мама, когда вы вместе приезжаете…

Раздавшаяся трель телефона заставила вздрогнуть нас обеих. Бабушка первой развернулась и прошла в свою комнату.

– Лиза, как твоё самочувствие?..

Я встрепенулась. Мама звонит. Ей лучше! Она прояснит всё! Она не может не помнить! Вскочив, я бросилась в соседнюю комнату. Бабушка как раз рассказывала маме о том, что мои фантазии беспокоят её. Увидев моё лицо и протянутую руку, она вложила в неё трубку телефона. Я поднесла её у уху.

– Мам… – голос дрогнул.

– Сашка, – она звучала жизнерадостно, – мне уже гораздо лучше! Когда приедешь, я тебя кое с кем познакомлю!.. Бабушка говорит, что ты её беспокоишь…

– Мам, – прервала я, – Оля пропала! Я ничего не понимаю! Тут творится какая-то чертовщина, мам!

– Саш, успокойся! Оставь эти глупости! Нет никакой Оли! Ты у меня одна, дочь! Богатая фантазия, это тебе от папы досталось… – голос её дрогнул. – Мне его очень не хватает, поверь, но нужно жить дальше, малыш… Нужно дальше двигаться, понимаешь? Прошу тебя, прекрати это… Ты уже слишком большая, чтобы придумывать воображаемых друзей…

Она хотела ещё что-то сказать, но я бросила трубку и выбежала из дома. «Это какой-то бред!» Я шла по деревне, оглядываясь в поисках хоть кого-то, кто мог бы ответить мне, где сестра, сказать, что видели её, что я не свихнулась. Но все, кого я спрашивала про Олю, смотрели на меня со смесью испуга и жалости и, отрицательно качая головой, поспешно переходили на другую сторону дороги.

Терзая зубами внутреннюю сторону щеки, я растеряно брела вдоль домов. Голова кружилась, сердце пульсировало в висках, и лишь ноющая боль под завязанной на шее косынкой помогала держаться. Я не заметила, как подошла к железному забору. Месяц назад мы убегали отсюда с Олей от якобы преследующего нас пса. Казалось, будто с того момента прошла вечность. Дрожащей рукой я вдавила кнопку звонка. Волнение охватило грудь. «Что я им скажу? Они недавно потеряли дочь…»

Казалось, прошла целая вечность. Я уже собиралась уйти, прежде чем устройство на двери сработало, и из динамика раздался приветливый голос Дининой мамы:

– Привет! Ээм… Тебе что-то нужно?..

– Прошу прощения, к вам Оля не заходила? – получилось надломлено. Я прочистила горло. – Её с утра нет дома… Может быть она зашла… к вам?

«Её нет со вчерашнего вечера. Но пускай, пожалуйста, хоть вы скажите мне, что знали Олю!»

– Оля?.. – голос был озадаченный. – Нет, никакая Оля к нам не заходила… А почему ты решила, что эта девочка у нас?..

«Хороший вопрос!»

– Вдруг она пришла к вам… из-за Дины…

Последние слова я произнесла почти шёпотом.

– Ты обратилась не по адресу, – всё так же миролюбиво, но настойчиво ответила женщина. – Здесь никогда не было ни Оль, ни Дин. Всего доброго.

Она положила трубку, а я стояла напротив холодного железа, потрясённая, тяжело дыша, пытаясь уложить в голове услышанное. «Здесь никогда не было ни Оль, ни Дин», пытаясь объяснить себе эту чудовищно неправильную фразу. «Никогда не было… Как такое возможно?!» Я не понимала, в какой момент ноги развернули моё тело в противоположенную сторону и понесли прочь из этого проклятого места. Куда? Я не знала.

Позже, лёжа в дорожной пыли, размазывая по щекам смешанную со слезами грязь, я пыталась снова собрать всё воедино, объяснить самой себе, как это вышло, но единственным решением было то, что я сошла с ума. «А может быть, оно всё же убило меня этой ночью и это мой персональный ад?..»

Дорога до сетей была тяжёлой. Безумно хотелось пить. Я шла, спотыкаясь на каждом камне, вспоминая… Это не могло быть просто фантазией! Не могло быть просто сном! Оля, Кира, Олеся, Петя, Дина! Я не могла их выдумать! Но почему кроме меня никто о них не знает? И откуда тогда отпечаток руки на моём горле?

Когда над головой зашелестели от лёгкого ветра кроны желтеющих берёз, я поняла, куда пришла. Вместо того, чтобы идти домой и забыться сном, которого требовало измученное тело, я пришла на второе кладбище. К этим разрозненным крестам и заросшим холмикам. Я брела между неухоженных могил, пытаясь вспомнить, в каком направлении идти к Кире.

У одного из заросших бугорков с покосившимся крестом что-то зашевелилось. Я замерла. Возраст, когда боишься оживших мертвецов, уже миновал. Но вдруг там собака?! В памяти вновь всплыли чёрные лапы, копающие подкоп под забором и глухое рычание. Я медленно попятилась, чувствуя, как вспотели ладони, и холодок, пробежавший по спине. Но то, что встало с земли, было совсем не собакой.

Улыбаясь редкими зубами, на меня смотрел Васенька-шестопал. Слова застряли в горле. «Нужно бежать, мало ли что этот сумасшедший сейчас выкинет!» Но он совершенно спокойно спросил:

– К друзьям своим пришла? А сестра-то твоя где?

Сестра. Оля. Он знает Олю! Не помня себя, я бросилась к щуплому загорелому мужчине и сжала руками его порванную в нескольких местах футболку. Он опешил, не ожидав от меня такой реакции на его вопросы. Но мне было всё равно.

– Оля! Ты знаешь Олю! Ты её помнишь! Где она?! Отвечай! Что ты молчишь?! Говори, где моя сестра!

Меня трясло. Голова кружилась. Мне казалось – ещё немного, и я потеряю сознание. Но нужно было держаться. Я не отпущу этого человека, пока он не ответит мне, что происходит. Пока не скажет, где найти Олю. Но он молчал, пронзительно глядя мне в глаза. А когда заговорил, это было совсем не то, что мне нужно было услышать:

– Да ты меченная… – с ужасом выдохнул он.

– Какая? – я отпрянула, растерявшись, но не выпустила из рук ткань футболки.

Не отвечая, он одним рывком сорвал с моей шеи повязку и, схватив за волосы, чуть оттянул голову назад, разглядывая болезненно пульсирующий ожог.

– Отпусти! Придурок! С ума сошёл?!

Но он, будто не слыша оскорблений, прошептал:

– Это его метка… Её ладонь…

– Что ты несёшь?! Чья ладонь?! Отпусти!

Но он, словно в трансе, шептал:

– Шестопалая… – а потом, будто очнувшись, впился глазами в моё лицо. – Он приходил к тебе сегодня ночью. Он должен был забрать тебя. Но оставил лишь это…

Васенька снова вцепился глазами в багровое пятно. А потом с силой потащил меня за собой вглубь второго кладбища.

Глава 25

– Отпусти! – я вырывалась из цепкой хватки крючковатых грязных пальцев, но его рука на удивление крепко сжимала моё запястье. Он уверенно вёл меня за собой с удивительной для его тщедушного тела силой. – Куда ты меня тащишь?! Что тебе нужно?

Липкий страх сжал ледяной рукой мои внутренности. Я пыталась представить себе, для чего понадобилась этому сумасшедшему, но ничего утешительного на ум не приходило.

– Пожалуйста… – голос надломился, смешавшись с испуганным всхлипом, – отпусти… Что тебе нужно от меня?..

Не отвечая, он резко замер возле одной из свежих могил с покосившимся крестом.

– Невероятно… – прошептал он, будто не слыша меня, а потом, обернувшись, громко рассмеялся, глядя в моё заплаканное лицо.

Меня трясло. Пытаясь высвободить запястье из стальной хватки его шершавой руки, не помня себя от ужаса, я принялась колотить его свободной рукой.

– Отпусти! Пусти! Помогите, кто-нибудь!..

Он смолк и посмотрел на меня с удивлением.

– Ты боишься меня?

– Не трогай меня, пожалуйста…

Получилось жалко, он поморщился.

– Смотри! – он указал пальцем на безымянную могилу перед собой. – Смотри!

Из моей груди снова вырвался испуганный плач. Я смотрела сквозь пелену слёз перед глазами на холмик земли и не понимала, что должна тут увидеть. Чем эта могила отличается от соседней? Или от любой другой на этом кладбище? Они все неухоженные, одинаково безличные, будто здесь похоронены никому не известные люди. Это место пугало меня. Как здесь можно было оставить близкого человека?! «Здесь хоронят безвременно умерших… Эта земля забирает боль…» Я не могла вспомнить, кому принадлежали эти слова. Но всё это казалось неправильным. Словно сквозь одеяло до меня долетели слова шестопала:

– Посмотри! Неужели ты не узнаёшь? Оглянись вокруг!

Вдохнув побольше воздуха в грудь и медленно выдохнув, я осмотрелась. Мне стало казаться, что я уже стояла здесь, в этом месте. Приглядываясь к деревьям, всё больше и больше укрепляясь в своих ощущениях, я перевела взгляд на замершего рядом со мной мужчину. По спине прошёл холодок, а по ногам опустилась противная слабость. Я узнала это место:

– Кира…

Он вскрикнул то ли радостно, то ли испугано. Я растерянно перевела взгляд на безымянный крест.

– Но как?.. – слова застряли в горле.

Васенька разжал пальцы, выпуская моё запястье. Он знал, что теперь я никуда не убегу.

– Они исчезли. Стёрлась память о них. Будто никогда не существовали…

– Но я помню! – возражение прозвучало слишком громко для этого забытого места. Плевать.

– Ты меченная, – просто ответил он, опускаясь на землю рядом с Кириной могилкой. – Как я…

Он медленно поднял левую руку, и я увидела на ней два мизинца. Мужчина пошевелил пальцами, вызывая у меня невольный испуганный вздох.

– У неё тоже было шесть пальцев… – тихо произнёс он.

Я опустилась рядом, поверхностно дыша от волнения.

– У неё?..

– Ты, вероятно, слышала историю о существе, которое люди называют Безымень?

Я кивнула.

– Я слышала разные вариации этой сказки. Там, кажется, был колдун…

Васенька усмехнулся, задумчиво глядя перед собой.

– Не было никакого колдуна. И колдуньи никакой не было… На той земле, где сейчас стоит пугающая детей развалина, жила женщина. У неё были сын и дочь. Сын работал пастухом. Дочь была помощницей и опорой. Лишь один был у неё изъян – лишний палец на левой руке. Как ты думаешь, часто ли страдала девочка от нападок суеверных односельчан? – он посмотрел на меня, ожидая ответа, и, не дождавшись, продолжил. – Люди бывают очень жестоки к тем, кто отличается от них. Но суеверный взрослый человек может ограничиться косым взглядом или незаметным плевком вслед. А вот суеверный ребёнок… Сверстники её «уродиной» звали… Ей было девять, когда это произошло: убегая от толпы дразнящих её мальчишек, она спряталась на поле в стоге сена. Думала, её там не найдут… Брат, увидев бегущую от толпы сестру, бросился было на помощь, но что один щуплый вечно голодный мальчишка сделает с озлобленной оравой? Его избили. Повалили на землю. Двоих приставили следить, чтоб не поднялся. И пошли к стогу, где шестопалая спряталась. Они не собирались за ней лезть. Решили достать другим способом: один из преследователей поджог сухую траву. Стог занялся быстро. Когда увидели, что дело плохо, начали тушить. Да куда там. Трава сухая, солнце палит… Не смогла она выбраться… Задохнулась…

Я сидела, боясь пошевелиться, слушая скрипучий бесстрастный голос, рассказывающий ужасную легенду.

– Мать их, когда всё узнала, умом помутилась... Через несколько дней её в реке нашли. Сына дальние родственники к себе забрали… Вот такая история. Никто в этой деревне её не знает и не помнит их имён. Почти всех, кто их знал, постигла страшная участь во время войны… Может, перед смертью женщина и правда наслала на это место проклятье. Это уже никому достоверно не узнать. Но что-то приходило к тебе прошлой ночью и оставило этот отпечаток…

Словно очнувшись от кошмара, я вздрогнула:

– А тебе это откуда известно?

– У женщины остался сын. Когда он вырос, вернулся в Сети, построил дом на окраине села… А через несколько лет у них с женой родился мальчик с шестью пальцами на левой руке… Отец рассказывал мне эту историю. И всегда добавлял, что кровь можно смыть только кровью. За жизнь нужно платить жизнью. Твоя сестра… Я не знаю, как она это сделала, но, вероятно, ты и твои близкие живы благодаря ей. Безымень одного не забирает. За проклятым уходит вся семья. Я думаю, твоя сестра сделала это, находясь в состоянии отчаянья. Знай она, что Безымень согласится на сделку, вряд ли бы пошла…

Ком подкатил к горлу. Я тяжело сглотнула его, смаргивая пелену слёз пред глазами:

– Ты не знаешь Олю, – собственный хриплый голос резанул слух.

Васенька лишь равнодушно пожал плечами.

– В итоге ты жива, хоть тебя и коснулась его рука. Живы твои близкие. А они, – он обвёл глазами безымянные могилы, – забыты. Такова цена спасения.

– Почему ты рассказал мне об этом?

Его почти хищный оскал заставил меня отпрянуть назад.

– Потому что тебе всё равно никто не поверит. Сочтут сумасшедшей. А через некоторое время ты сама начнёшь верить в это. Так уж устроен человек.

– Я найду слова! Заставлю их вспомнить! – я вскочила, разворачиваясь к выходу.

– Не советую, – раздался сзади равнодушный голос. – Твоё сумасшествие – это лучший вариант развития событий. Но никто не знает, что будет, если расторгнуть сделку с Безыменем. Он ведь может вернуться за тобой или твоими близкими. Может медленно забрать их во сне или, скажем, утопить, когда они будут принимать ванну.

По телу прошла дрожь. От моей решительности не осталось и следа. Мысль о том, что это существо вернётся, повергла меня в ужас. «Нужно уехать! Бежать отсюда!» Словно прочитав мои мысли, Васенька задумчиво сказал:

– Он не тронет тебя, пока всё остаётся так. Но на тебе его метка. Это место будет притягивать тебя. Он всё равно будет рядом. Он всё равно тебя найдёт, где бы ты не спряталась…

Я бежала с безымянного кладбища так быстро, что ветер свистел в ушах. «Он всё равно тебя найдёт… Он всё равно будет рядом…» Не помня, как добежала до дома, я влетела в свою комнату мимо растерянно смотрящей на меня бабушки и достала из-под кровати дорожный чемодан. Лихорадочно закидывая в него вещи, я не могла унять в теле нервную дрожь, и поэтому, когда сзади раздался испуганный вопрос: «Что ты делаешь?», я вздрогнула.

– Сашенька, да что с тобой сегодня? – бабушка комкала в руках кухонное полотенце. Я с болью подумала о том, что его привезла ей Оля, а она об этом не помнит.

– Мне нужно уехать, бабуль, чем скорее – тем лучше.

– Куда?

– Домой.

– Но мама в больнице!

– Поживу у Светы пока. Не обижайся, ба, так надо.

В чемодан летели вещи. Наши с Олей вещи. Судя по поспешным шагам, бабушка ушла в свою комнату, и через минуту я услышала, как она тихо и встревоженно разговаривает с кем-то по телефону. Наверное, с мамой. Говорит ей, что я сошла с ума. В груди всё завязалось в тугой узел. Я с трудом застегнула чемодан, и молния на нём угрожающе натянулась. Оглядывая комнату, воспалённый взгляд увидел корешок скетчбука, торчащий из-под тумбочки. Опустившись на колени, я достала чистую тетрадь, перевернула пустые листы. «Здесь Оля рисовала закатное небо в реке, а здесь пыталась нарисовать Дину…» Я прижала к груди пустую тетрадку. С губ сорвался тоскливый стон. Слёз не было. Я раскачивалась в стороны, обнимая вещь, к которой недавно прикасались её пальцы. Она всё ещё была здесь, со мной. В этой комнате. Каждая вещь здесь хранила воспоминания о ней.

«Где же Оля теперь?..» – страшная догадка заставила меня оцепенеть. Что, если она всё ещё в том доме? Что, если там, на примятой траве, среди обломков сгоревших брёвен лежит её бездыханное тело? А когда её найдут, никто не вспомнит, кто она! Даже бабушка, которую сестра так любила. Я не знала, что буду делать, но знала, что должна там быть. Убрав в смежный карман скетчбук, я вновь прошла к выходу, провожаемая удивлённым взглядом выцветших глаз. «Так надо, бабуль. Так надо…»

Солнце начинало клониться к закату. По дороге к окраине Сетей мне никто не встретился. Деревня будто замерла, нерешительно и удивлённо наблюдая за каждым моим шагом. Впереди показались сливовые заросли, окружавшие обожжённые стены дома, наводившего трепет на любого, кто был знаком с его историей. Я знала правду и знала, что пока я молчу об этом, оно не тронет меня. Но с каждым шагом в груди поднимал голову страх. Я вспомнила запах тины, рычание, раздающееся со всех сторон, руку Киры, сжимающую мою ладонь, и как мы бежали оттуда.

– Я буду молчать. Никому из тех, кто знал их, ничего не расскажу. Только позволь забрать её, если она там.

Выдохнув, я вошла в тень разросшихся деревьев и влезла в прогнившую глазницу окна. Внутри дома пахло сыростью и гнилой древесиной. Я огляделась. Над головой синело небо. В центре, там, где не лежали упавшие балки, чернело кострище. В углу поблёскивали зарастающие травой пустые стеклянные бутылки. Не было ни одного намёка на то, что Оля была здесь. Почувствовав себя полной идиоткой, я бросилась к окну со стороны оврага. Перекинутая наружу нога нащупала скользкую поверхность приваленного бревна. Я опёрлась руками о подоконник, перенося вес наружу, когда подошва соскользнула с влажной поверхности дерева, и я, чувствуя, что теряю равновесие, вцепилась в уступ под окном.

В палец впилось что-то острое. Я отдёрнула руку, и вслед за взмахом на траву упал какой-то блестящий предмет. Затаив дыхание, я влезла обратно и склонилась над тем, обо что поранила палец. Из травы на меня смотрел блестящий кулон в форме странного цветка, напоминающего одуванчик. Тот самый, который бабушка подарила Оле. Сестра не расставалась с ним. Дрожащей рукой я подняла Олино украшение и надела себе на шею.

Я уехала из Сетей следующим утром. Провожая до остановки, бабушка не проронила ни слова. Лишь когда скрипящий автобус подъехал, она крепко обняла меня.

– Береги себя, Сашуль. Я очень люблю тебя.

Я прижалась к ней, тихо всхлипнув:

– Я тоже, ба, очень. Не скучай.

Она кивнула, целуя меня в лоб. Когда я уже подняла ногу на ступеньку, бабушка весело добавила:

– Тебе очень идёт!

И когда я непонимающе оглянулась, её палец указал на висящий поверх футболки Олин кулон.

– Я рада, что ты его носишь, дорогая. Пусть это будет память обо мне.

Она ласково улыбнулась, а я с трудом подавляла рвущиеся наружу рыдания.

Автобус, скрипнув, тронулся прочь из Сетей. Я смотрела на одинокую отдаляющуюся фигуру на остановке, вытирая бегущие по щекам слёзы.

Бабушки не стало через восемь месяцев. Рак унёс её быстро. Мама рассказывала, что перед смертью она звала какую-то Олю.

Я помню бабушкино лицо в гробу. Умиротворённое, светящееся какой-то тихой радостью. Может быть, они всё же встретились там…

2022 год

В нос ударяет запах пригоревшего теста. Я недовольно морщусь и разлепляю заспанные глаза. Этот запах не похож на тот, что преследует меня в кошмарах, и он не исчезает с пробуждением. Переворачиваюсь на бок. Утренний свет мягко ложится на стены. На улице опять пасмурно. В такую погоду не хочется вставать с постели и уж тем более никуда выходить. «Но что-то горит, чёрт побери!»

Поднимаюсь с кровати и иду в кухню. Лера уже проснулась. Её раскладушка убрана, а аккуратно сложенная постель лежит на стуле. Мы решили, что пока она поживёт со мной. Я ещё не знаю, как поговорить об этом с Натальей Геннадьевной, и испытываю некоторое облегчение от того, что она приходила за оплатой неделю назад. У меня ещё есть время.

Лера стоит у плиты и переворачивает блинчик. Рядом на тарелке возвышается небольшая стопка его пригоревших и кое-где порванных собратьев. Увидев меня в дверях, она стыдливо вздыхает. Щёки её заливаются краской, и она смущённо говорит:

– Знаю, как это выглядит. Но я совершенно не умею готовить…

– А зачем же тогда?.. – я многозначительно смотрю на тарелку с многострадальными блинами.

В ответ Лера вздыхает и укладывает сверху очередной блинчик. Этот не пригорел.

– Такая своеобразная благодарность за то, что приютила меня, – оглядев своё творение, она невесело усмехнулась. – Благодарность, конечно, так себе, но я старалась.

Я понимающе киваю:

– Не переживай, главное старание, а печь блины я и сама не умею.

Пока Лера моет сковороду, я завариваю чай.

– Не помню, чтобы видела тебя в Сетях.

Я вздыхаю.

– Я не была там очень давно. Со мной там кое-что случилось… С тех пор я приехала туда лишь однажды, чтобы проводить в последний путь близкого мне человека. И уехала в тот же день. Туда иногда приезжает моя мать. Наш дом на второй улице. Там дуб перед ним раньше рос, огромный такой. Не знаю, может быть, и сейчас растёт, если не спилили.

Лера кивнула, а потом задумчиво сказала, вытирая полотенцем мокрые руки:

– Сети – жутковатое место… Люди там странные. Знаешь, вот живёшь среди них и не замечаешь. А как только уедешь, видно, их будто смерть к себе тянет… И дом ещё этот… Бред, конечно, но когда ты ещё не отличаешь сказку от реальности, эта история про колдуна – прям жуть…

Я усмехаюсь.

– Да уж…

А она, словно не заметив, продолжает:

– Знаешь, я мечтала книжку об этом написать. Ну, о Сетях, о колдуне…

Её откровенность вызывает улыбку на моём лице. «А я, когда-то, мечтала стать актрисой…» Но Лера толкует мой жест по-своему и, насупившись, спрашивает:

– Чего смешного?

– Нет-нет, – я примирительно выставляю вперёд ладони, – мечта – это здорово, напиши, конечно! Я буду твоим читателем.

Она улыбается совершенно по-детски счастливо и ставит передо мной тарелку с блинами. А потом возвращается к столешнице и приносит кружку с чаем. Она держит её в ладонях, а я чувствую, как холодеют руки, как дрожь охватывает тело, а дыхание будто выбивают из лёгких, и я беспомощно открываю рот в жалкой попытке вдохнуть. Глаза впились в сжимающую мою кружку левую руку, на которой два мизинца.