Безумие закрытых рук

Глава 1

Из дневника Элинор Блейк, страница 1:

«Они говорят, что кольца защищают. Но я видела, как металл впивается в плоть тех, кто носит их слишком долго. Ржавчина сливается с кровью, а под кожей проступают чёрные жилы. Может, это и есть цена? Не защита, а договор. Но с кем?..»

Глава 1. Эйвонли-Хилл

Поезд, словно железный гроб, полз сквозь туман, густой как патока, и остановился у полуразрушенной станции, где рельсы терялись в молочной пелене. Надпись на покосившемся щите гласила: «Эйвонли-Хилл. Основан в 1689 году. Остерегайтесь теней». Буквы «т» и «й» в слове «тени» были выцарапаны так, будто кто-то пытался стереть их в спешном ужасе. Элинор Блейк стиснула зубы, вспомнив пожелтевший конверт в кармане пальто — последнее письмо матери, отправленное из этого города двадцать лет назад. «Здесь что-то древнее, Элли. Оно выбирает тех, кто слаб... но я должна узнать правду». Письмо обрывалось на полуслове.

Элинор Блейк ступила на перрон, и её ботинки тут же утонули в чёрной жиже, источавшей запах гниющих водорослей. Город, раскинувшийся у подножия холма, казался вырезанным из тьмы: дома с фасадами, облицованными чёрным сланцем, теснились друг к другу, как испуганные звери. Окна были закрыты ставнями, испещрёнными рунами, которые она не могла распознать, но от которых по коже побежали мурашки. Лишь церковь с шпилем, упиравшимся в низкие облака, выделялась на общем фоне — её стены, сложенные из серого гранита, отливали влагой, будто потели от страха.

— Мисс Блейк? — Голос прозвучал так неожиданно, что Элинор вздрогнула. Из тумана выступил человек в сутане, чьё лицо напоминало кору старого дуба, изрезанную временем и непогодой. В руке он сжимал железный браслет, покрытый зеленоватыми разводами ржавчины. — Я отец Мэлори. Наденьте это. Здесь нельзя... быть беззащитной.

Он не договорил. Его взгляд скользнул к её ладоням, и Элинор машинально сжала пальцы в кулаки.

— Что это? — спросила она, принимая браслет. Металл обжёг холодом, как лёд, и на внутренней стороне она заметила гравировку: «Спасение в круге».

— Символ веры, — отрезал священник. — И не снимайте его. Никогда.

***

Дом, предоставленный Элинор, стоял на окраине города, вплотную к лесу, чьи деревья изгибались так, будто их корни питались не землёй, а страданиями. Внутри пахло плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как запах разлагающейся плоти. На стене гостиной висела картина маслом: каменный круг, окружённый фигурами в балахонах, с лицами, скрытыми под капюшонами. Подпись под ней гласила: «Они принесли свет, но тьма ответила».

— Мама... ты тоже это видела? — прошептала Элинор, прикасаясь к холсту. Краска облезла, обнажив подпись на обороте: «М.Б., 1993». Инициалы матери.

Элинор подошла ближе, и тут же окно с грохотом захлопнулось от порыва ветра. Она обернулась, и её взгляд упал на книжную полку. Среди потрёпанных Библий и молитвенников лежал дневник в кожаном переплёте. На первой странице стояла дата: «10 октября 1743 года».

«Сегодня мы принесли Ему новую жертву, — гласила запись. — Мальчик из соседней деревни, забредший слишком близко к Пещере Шепчущих Камней. Он кричал, что видел в тумане глаза, но мы знаем: это не глаза. Это отражения. Мы кормим Его страхом, а Он дарует нам покой. Но что будет, когда страх кончится?..»

Дверь внезапно заскрипела. Элинор обернулась, сжав браслет до боли в пальцах. На пороге стояла женщина в чёрном платье, с лицом, скрытым под вуалью. В руках она держала корзину с травами, источавшими резкий, удушающий аромат.

— Марта, — представилась она. — Травница. Я принесла отвар. Поможет... уснуть.

— Спасибо, но я не...

— Выпейте, — перебила Марта, и её голос звучал так, будто из горла вырывались не слова, а шипение змеи. — Здесь нельзя видеть сны. Особенно такие.

Элинор взяла кружку, и её пальцы дрожали. На дне жидкости плавал клочок бумаги — вырванный лист из маминого блокнота: «Они знают, что я ищу. Не доверяй им, Элли».

— Откуда это? — вскрикнула она, но Марта уже исчезла, оставив после себя запах болотных испарений и что-то ещё — едва уловимое, как шёпот из-под земли.

Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя запах болотных испарений и что-то ещё — едва уловимое, как шёпот из-под земли.

***

Ночь накрыла Эйвонли-Хилл, как гнилая простыня. Элинор лежала в кровати, прислушиваясь к скрипу половиц и далёкому вою, похожему на плач ребёнка. Внезапно окно задрожало, будто от удара гигантской ладони. Она приблизилась к стеклу и увидела Его.

Существо стояло на границе тумана, и Его тело казалось сотканным из самой мглы: длинные конечности, слишком суставчатые для человеческого, скользили по земле, как щупальца. Голова была маленькой, с глазами, похожими на гнилые яйца, в которых плавали тени прошлых жертв. Из пасти, растянутой до ушей, капала слизь, оставляя на земле лужицы, дымящиеся, как кислота.

— Он не тронет вас, пока вы в круге, — раздался за спиной голос Марты. Травница стояла в дверях, её вуаль колыхалась, будто живая. — Но вы же не в круге, мисс Блейк. Вы — снаружи.

И тогда Элинор поняла: браслет не защищал. Он предупреждал. Он предупреждал. И её мать, возможно, уже стала частью этого предупреждения.

Глава 2. Часовщик

Утро в Эйвонли-Хилл не принесло света. Туман лишь сгустился, облепив стёкла дома Элинор грязной ватой. Она проснулась с металлическим привкусом во рту, словно браслет за ночь впился в плоть и выпил кровь. На полу у кровати лежала записка, принесённая ветром через щель под дверью: «Приходи в полдень. Лавка часовщика. Не снимая круга. Х.» . Буква «Х» была выведена дрожащей рукой, будто писавший боялся собственных мыслей.

Элинор вышла на улицу, где город казался ещё более мёртвым, чем накануне. Даже церковный колокол молчал, хотя стрелки на ратуше показывали полдень. Она шла по улице, чьи дома тянулись к ней фасадами, словно слепцы, протягивающие руки. На дверях каждой лавки висели медные таблички с выбитыми рунами — те же, что на ставнях.

Лавка часовщика пряталась в переулке, над которым нависал дуб, чьи ветви напоминали скрюченные пальцы. Вывеска гласила: «Харлан. Часы и время» . Внутри пахло машинным маслом, ржавчиной и чем-то ещё — сладковатым, как гниль.

— Вы пришли, — прохрипел голос из темноты. Из-за прилавка, заваленного шестерёнками и обломками циферблатов, выступил человек. Его лицо напоминало восковую маску: кожа обтягивала кости, а глаза светились лихорадочным блеском. Руки, изуродованные шрамами, словно он сам пытался оторвать их, сжимали ключ от часов.

— Вы Харлан? — спросила Элинор.

— Тот, кто помнит время, — кивнул он, не глядя на неё. — Время до Него . Время до кругов. — Он указал на её браслет. — Они говорят, это защита. Ложь. Это якорь.

— К чему?

Харлан засмеялся, и смех его звучал как скрип ржавых пружин.

— К Ему. Тому, что под холмом. Тому, что жрёт страх. — Он достал из-под прилавка старинные часы. Циферблат был треснут, а стрелки двигались вспять. — Видите? Они всегда идут назад. С тех пор как принесли первую жертву .

— Кто?

— Мой прадед. Он выковал первое кольцо из метеорита, упавшего в Пещере Шепчущих Камней. Думал, это дар богов. А это был ключ. Ключ к Его клетке.

Внезапно часы в лавке начали бить — не двенадцать, а тринадцать ударов. Харлан вздрогнул.

— Они знают, что вы здесь, — прошептал он. — Уходите. Или останетесь в круге навсегда.

Элинор вышла на улицу, но путь назад преградила процессия. Жители Эйвонли-Хилла шли молча, сжимая браслеты в кулаках. Их лица скрывались под капюшонами, а ноги двигались механически, будто их вели на невидимых нитях. Во главе шествия стоял отец Мэлори, неся чёрный фолиант с серебряными застёжками.

— Мисс Блейк, — прошелестел он, — вы опоздали на службу.

— Какую службу?

— Ту, что удерживает Его в земле. — Священник раскрыл книгу. Страницы были испещрены символами, похожими на те, что на ставнях. — Мы должны кормить Его.

— Кормить? — Элинор похолодела.

— Страхом. Болью. Надеждой. — Мэлори улыбнулся, и его зубы показались ей слишком острыми. — Вы ведь чувствуете Его голод, не так ли? Ваши сны... они стали ярче?

Процессия двинулась дальше, оставив Элинор одну. Внезапно земля под ногами задрожала, и из-под земли донёсся рокот, похожий на смех.

Вечером она вернулась в лавку, но Харлан исчез. На прилавке лежала записка: «Они следят. За вами. За мной. За всеми. Не доверяйте Марте. Её вуаль — не ткань. Это кожа» .

Элинор выбежала на улицу, но туман уже сгущался, а из-за угла послышался скрип — будто тысячи часов начали отсчёт одновременно. И в этом скрипе она различила шаги.

Шаги, которые не были человеческими.

Глава 3. Гиперфиксация

Когда луна, подобно гнилому глазу, застыла над Эйвонли-Хилл, Элинор проснулась от звука, который не могло породить ни одно земное горло. Крик, рвущийся из тумана, проник в череп, как ржавый гвоздь, заставив кровь звенеть в жилах. Она приподнялась на кровати, и тут же окно взорвалось внутрь, не стеклом — слизью .

Он висел за стеклом, прилипнув к стене, как паук, слишком уродливый для природы. Его голова, размером с кулак, пульсировала влагой, а вместо глаз зияли серые студенистые шары, в которых плавали тени её собственных воспоминаний. Конечности, длинные и суставчатые, словно сломанные кости, пробившие кожу, скребли по раме, оставляя борозды, из которых сочилась жижа, шипящая, как кислота. Пасть, растянутая до ушей, обнажала кольца зубов, острых, как иглы швейной машинки, с которых капала слюна, прожигающая половицы.

— Пер-р-рвая... — прошипело в её голове, не голосом, а вибрацией, от которой задрожали стены.

Элинор бросилась к двери, но рука, сжимающая браслет, онемела. Металл дышал , поглощая её страх, как губка.

— Он жаждет лишь вас! — кричал отец Мэлори через дверь, пока она закрывала ставни. — Пока вы здесь... мы в безопасности!

Но его слова звучали не как обещание. Как приговор .

Дни слились в кошмар из скрипа когтей за стенами и шёпота местных: — Мы отвяжем Его! — визжала Марта, прижимаясь лицом к щели. — Мы принесём жертву!

Но Элинор видела их глаза — не испуганные. Голодные.

На тридцать первый день тишину разорвал смех.

Не вой, не скрип половиц — детский смех.

Она прильнула к ставне. Улица, прежде мёртвая, кишела людьми. Дети играли в пятнашки, женщины сушили бельё, мужчины курили трубки, сжимая круги в кулаках. Даже старики, чьи руки скрючило артритом, смеялись, тыча пальцами в её окно.

— Они убили Его! — прошептала Элинор.

Но когда она приоткрыла ставню, рука впилась в щель.

Он вытащил её наружу, как плод из гнилой тыквы. Элинор увидела жителей, бегущих по улицам с кругами, впившимися в плоть. Их глаза блестели от слёз... или от восторга. Марта, проносясь мимо, улыбалась, а из уголков её рта сочилась чёрная жижа.

— Помогите! — хрипела Элинор, чувствуя, как когти разрывают горло.

— Спасибо, — прошипел староста, мелькая в толпе. — Спасибо, что отвлекла Его.

Последнее, что она увидела, был праздник: люди танцевали под луной, похожей на череп, а в небе мерцали звёзды, выстроившиеся в символ, что змеился на её запястье.

Эпилог

Утром туман в Эйвонли-Хилл пахнул гнилью. Жители, собравшись на площади, увидели браслет Элинор — не металл, а плоть , пульсирующую в луже чёрной жижи. Кольцо дышало, сжимаясь и разжимаясь, как сердце, вырванное из груди.

— Он снова голоден, — прошептал староста, но его язык ворочался, как щупальце, а изо рта сочилась слизь, похожая на ту, что капала с клыков Твари.

Марта подняла браслет, и её пальцы, сросшиеся с металлом, обвились вокруг него, как корни паразитного растения.

— Новая жертва... нужна, — проскрипела она, и её лицо, покрытое рунами, расползлось, обнажая череп, обтянутый человеческой кожей.

В подвале церкви отец Мэлори раскрыл чёрную книгу. Страницы, испещрённые символами, которые ползали, как черви, указывали на имя Элинор. Но буквы менялись: теперь там значилось «Следующий» .

— Клетка готова, — прохрипел священник, и его глаза, прежде карие, стали серыми шарами, плавающими в жиже.

В дневнике Элинор, найденном под половицей, записи шевелились, превращаясь в новые. Последняя страница гласила: «Они не приручили Его. Они слились с Ним. И каждый, кто носит круг, становится частью Его тела. Смотрите на их руки — это не металл. Это Его плоть. Смотрите в их глаза — это Его взгляд. Вот и делайте выводы, кто на самом деле монстр в этой истории... если осмелитесь взглянуть в зеркало, не отводя глаз».

И когда ветер захлопнул дневник, в доме Элинор раздался смех — не человеческий, не звериный, а слишком знакомый.