Безумие психоаналитика

Глава 1

«Магия, лишенная сказочных атрибутов и внедренная в будничную жизнь, перестает относиться к области мистического и загадочного. Дзинь. Но вся прелесть этой загадочности в том, что действительность перестает казаться обыденной и превращается в незнакомую реальность, которой можно управлять. Дзинь-дзинь. И требуется для этого лишь соблюдение определенных принципов. Дзинь, дзинь-дзинь».

Звон от молота так и стоял в ушах – пронзительным звучным воспоминанием. В этом вакуумном раю приходилось опираться только на память, но она таяла. Самое главное, звуки молота о наковальню нельзя было забывать, но сейчас они мучительно громкие, набатом, разрывали тело изнутри. А снаружи только жуткая тишина - пока живо воспоминание, жив и он.

Карл Густав щипцами удерживал раскаленную подкову, молотом придавая ей идеальную форму. «Счастье для всех и сразу» - вот каким было его заветное желание после смерти. То, что казалось невозможным на земле, при жизни, здесь обрело реальность. Ему дана была эта возможность – выковать счастье для всех.

Адово пламя поддерживало в кузнечном горне нечеловеческую страсть. Отшельник Юнг целыми днями предавался любимой работе - высечь из бессознательного искру сознания, которая принесет безграничный потенциал новым поколениям людей, разумным и благородным.

«Люди сделают все возможное, неважно насколько абсурдное, чтобы избежать встречи лицом к лицу со своей душой», - думал он, посмеиваясь, и с еще большим исступлением выковывал человеческое счастье.

«П-ш-ш-ш», - вспоминал он, как шипит раскаленный металл, когда окунал в бочку с водой подкову. Потом вынимал ее, придирчиво рассматривал – не идеальна. Он укладывал ее на раскаленные адские угли и ждал, когда металл зардеется, то и дело посматривая на холм из под навеса кузни.

И опять настойчивое – дзинь-дзинь внутри тела. Целыми днями. И опять – не идеальна.

Там за холмом его давний знакомый Зигмунд Фрейд разбил табачную плантацию. Его желание также с волшебной точностью было исполнено. Дородные кубинки с шоколадной кожей и крепкими грудями скручивали для него элитные сигары на своих лоснящихся бедрах. «Как в самых смелых мечтах!» - задыхаясь от восторгов шептал знаменитый бывший психоаналитик.

Его мир утопал в ярких красках плодородных земель, экзотические плоды лопались от пресыщенной чувственности, женщины пели и танцевали, изнемогая от сладострастия, жаркая благодать лилась на него с неба. Но единственной страстью Фрейда были сигары. Напитанные знойным солнцем, правильно высушенные и скрученные пылкими кубинками-торседорами, сигары были превосходны.

«Еще, больше-больше!» - носился он словно умалишенный по своим землям, восхваляя и благословляя Создателя.

А Юнг торопился. Память таяла, а желаемого результата он все еще не достиг. Едва появлялась свободная минута, он обращал свой взор на северный склон холма, рассчитывая увидеть там старого товарища. «Люди сделают все возможное, неважно насколько абсурдное…»

В этих адских землях был ужасный климат - вместе с исполнением желания даровалось и проклятие. Как две стороны одной медали, как два конца палки, как Инь и Ян.

Плодородие земель Фрейда обернулось для него невозможностью вкусить плоды трудов. Его великолепные сигары были такими большими, такими плотными, просто гигантскими, что их невозможно было курить. Их можно было обнимать и целовать, сбирать в себя их дурманящий запах часами, растворяясь в неясных желаниях, восторгаться их идеальной формой и цветом. Но курить – никак. «…лишь бы избежать встречи лицом к лицу со своей душой».

А Юнг все торопился. Набат внутри тела бил глуше, и он с ужасом замечал, что не помнит, как звучит человеческая речь, как журчит вода в крутящемся колесе мельницы у кузни, как радостно лает любимый пес, как цокая перебирает копытами породистый конь, ожидая, когда его подкуют. Карл Густав пытался вспомнить шелест листьев на ветру, но в памяти всплывали только обрывки прежней жизни: «Рассматривай жизнь, как сон среди тысячи снов, а каждый сон, как некий подступ к действительности». Но что это значило?

Кузнец стучал по неидеальной уродливой подкове слабеющей рукой и вдруг последний звук, связующий его со смыслом, исчез. Он не смог вспомнить, как поет метал. Он распрямился, обвел взглядом мир, еще недавно казавшийся райским, и услышал лишь тишину. Полную, космическую, тотальную тишину. Этот звук пустоты выел смысл до глубины предела, обнажая голое бездушное безумие.

Что есть я? – Мертвая глухая тишина.