Безликий голландец

Глава 1

Три креста. Три могилы. Три горящих буквы.

Я очнулся в тюремной камере. Свет от лампы резанул по глазам. В воздухе затанцевали черноватые амёбы. Хватило секунды, чтобы оценить ситуацию. Маленькое помещение с металлической дверью, на мне нет наручников, смирительной рубашки и каких-то признаков насилия. Тогда что я здесь делаю? Заложник?

Воспоминания терялись в космической черноте. Чувство было такое, что их высосали из головы. Только эти три креста, три горящих буквы, плавающих посреди пустоты. Как диковинные корабли.

Тишину разорвал тревожный звук. Брип! Брип! Бри-ип!

Это что, сигнал бедствия? Крик умирающей птицы? Или устрашающий клич моего неведомого тюремщика?

Лампа моргнула, точно подмигнула заговорщицки. Готовься, мол.

Я отполз в угол. Ощупал ноги. Пальцы рук размял. Живой, невредимый. Помахаться смогу. На засаленном балахоне выведены кривоватые, будто бы пьяные буквы. Сильвер. Это что, имя моё?

Брип! А птица так и кричала. Брип! Так и сигналило неведомое нечто.

Дверь лязгнула, приоткрылась.

Внутрь проникли запахи. Дым, подгоревшая каша, смазка для оружия. Голова от такого букета закружилась, и камера заплясала. Лампа напротив то вытягивалась, то сжималась до ослепительно белой точки.

— Ну, здравствуй, Гирька.

Голос мужской. Низкий, хриплый. Грубоватый. Возможно, этот, говорящий, поражён болезнью. Что-то с органами дыхания. Нервные нотки в голосе. Побаивается меня, значит. Не знает пока, что могу учудить.

Признаться, я и сам себя побаивался. И его тоже. Как он меня назвал? Гирька? Но ведь моё имя – Сильвер?

— Где я?

Ответ был обескураживающим.

— Ты в космосе, глупый Гирька!

— Кто ты? Почему я в камере?

Тот, из-за двери, вошёл внутрь. Седой небритый, с глазами хитрыми, высокий и сутулый немного. Худощавый. В кофте серой и штанах пятнистых. Вся одежда в хлопьях ржавчины. По одному внешнему виду можно заключить, что в голове у него не все космолёты находятся в ангаре.

— Ты не в камере. Ты в своей комнате, — бросил он, скривив губы.

— Да? Больше на тюрьму похоже.

— Это потому, Гирька, что ты не обустроил свою комнату.

— Обустроил? Я здесь надолго? Это мой дом? Что это за место, дыру тебе в скафандр? И почему я ничего не помню?

Он спрятал руки в карманах штанов. Покачал головой.

— Слишком много вопросов, Гирька! Ты не сможешь ответить на все сразу.

«Брип», согласилось с ним неведомое нечто.

Он вдруг побледнел. Топнул ногой. Да так сильно, что у меня в ушах зазвенело.

— Глинка! Ты здесь откуда? Тебя кто пустил? Я ищу его битый час! А он тут! Глинка! Прочь отсюда, бегом в столовую!

Он посторонился, точно пропустил кого. Постоял, сверля взглядом голые стены. Повернулся, а мне кинул из-за спины.

— Через десять минут обед. Не успеешь, всё съедят. Гирька.

Да я же Сильвер, блин, перестань называть меня Гирькой! Но вслух произнёс:

— Понял, десять минут.

Он хмыкнул, затопал прочь. Камеру не запер. Внутренности полутёмного коридора манили, дразнили запахами и неизвестностью. Свободой.

Здесь было много, неприлично много ящиков, железных, пластиковых, деревянных. А, может, и не ящики даже, кто знает. Похоже, я на грузовом корабле. Вот только странно, что вокруг ни души. Где грузчики, где команда? Где, в конце концов, мой странный незнакомец?

Двери открывались, точно металлические рты голодных птиц, пропуская меня дальше и дальше. И чем больше я видел, тем сильнее недоумевал. Где люди? Тут и там дымились сигаретные окурки, шелестели книги, открытые на середине. Даже играл маленький серебряный приёмник, разнося по каютам мелодичные звуки. Но хозяева кают то ли спрятались, то ли сбежали, завидев меня.

Я уже остановился, придумал остроумную тираду, которую выпущу в пустоту кают, но вспомнил, обед же, все там. Вот я глупый. Глупый Гирька, как назвал меня странный незнакомец. Наверняка это какое-то ругательство, по-другому и быть не может.

— Ну как ребёнок, честное слово, — усмехнулся я.

Показалось, кто-то совсем тихо повторил эту фразу за мной. По коже пробежала армия мурашек, засела где-то в желудке. Неприятно.

Ещё одно не давало покоя, при каждом моём шаге, каждом движении тикало в ушах, будто где-то внутри у меня теплился таймер, а, может, взрывчатка? Да нет же, это всё противные мысли, от страха и напряжения выползающие из своих потайных нор.

Столовую найти оказалось просто. Сизые таблички загорались каждый раз, стоило подойти к очередной двери. Кухня. Больница. Каюты. Кабина управления. Зал отдыха. Столовая. И пыточная. Это что за шутки?

Я так и спросил, стоило мне войти в столовую. За огромным, похожим на барабан столом сидел мой незнакомец. Стояли тарелки, наполненные то ли кашей, то ли похлёбкой. Семь порций, семь стульев. Сем пластиковых ложек. Ни одного ножа. Какая-то часть моего мозга сама, без лишних усилий, обрабатывала информацию и выдавала результат. На вот, делай, что хочешь с ним.

— Где все? — поинтересовался я у незнакомца.

Тот изобразил удивление, огляделся.

— Все здесь. Ты не глупи, давай, Гирька. У нас много дел, ешь скорее. Иначе, — он хохотнул, словно кто-то рядом отпустил сальную шуточку, — нет, под мышки втирать не будем, но вот за шиворот можно!

Надоело! Задолбал это спектакль, этот затянувшийся розыгрыш…

Ладно, я смолчал, разогнал в голове тучи, готовые разразиться бурей.

— Почему вы зовёте меня Гирькой? Я же Сильвер.

Он отложил ложку.

— Сильвер, говоришь? А чем докажешь?

Я показал буквы на балахоне.

— Это всего лишь писульки, ничего не говорящие. Чтобы получить имя, надо доказать, что ты его достоин. Убедить нас, меня и моих ребят, что ты заслуживаешь быть Силь-ве-ром.

В голосе его я уловил иронию. Не покидало ощущение, что этот старый шут разыгрывает какое-то представление. Вот сейчас, я расслаблюсь, успокоюсь, как из тёмных углов выскочат остальные, напугают меня, а потом рассядутся по местам, примутся есть.

— Вас-то самого как зовут?

Он посмотрел по сторонам. Разрешения что ли от кого-то ждал?

— Имя моё состоит из букв. О как. Есть К, А, есть Пэ, И, Т, А, Н.

— Капитан? — перебил его я.

Он не разозлился, но помрачнел.

— Гирька, Я так и думал, что из всех возможных вариантов ты выберешь самый банальный. Ну, Гирька, ну йоперный метеор. Тебе дали буквы, из них ты можешь составить любое слово, любое имя, какое тебе нравится. Не иди на поводу у скучных правил, непонятных догматов. Включи свой бортовой, составь из этих букв то имя, которое тебе по душе!

Вот какая игра, значит? Хорошо. Так, капитан, капитан, улыбнитесь… Тинакап. Натипак. Не то, всё не то.

— Обязательно все буквы использовать?

Он покачал головой, улыбнулся кому-то.

— Тогда… тогда… пусть будет… Кит.

Он захохотал, вскочил со стула, затопал ногами. Опрокинул тарелку с едой.

— Слышали, все слышали? Сто кредитов, Башка! Ты проиграл мне сто кредитов и месяц уборки туалета! Говорил же, не спорь! Не играй со мной.

— Вы с кем? — встрял я.

Но он даже ухом не повёл, выплясывал, что твой пьяный друг после долгой межзвёздной командировки.

— Заткнись, Пробкин, — зашипел он вдруг, — заткнись! Был спор, было условие, будь готов уплатить! Или захотел драить вместе… то-то же! И не вздумай возражать грозному и опасному Киту!

Кажется, я понял. Он разговаривает с выдуманными друзьями, с несуществующим экипажем. Накидал окурков, наложил еды в тарелки, старый и свихнувшийся отшельник. А меня держит в заложниках, измывается!

— Здесь никого нет, — прервал я его победный танец.

— Гирька, — остановился он, обвёл столовую рукой. — Ты это завязывай, глупый Гирька. Этот твой глупый выверт старее всех звёзд в этой вселенной. И он не вино, со временем лучше не станет. Хотя мои манеры сложно простить. Ты же мало с кем знаком, кроме Глинки.

Мой невидимый сосед по камере, как можно забыть.

— Смотри и запоминай, два раза не буду представлять. Слева направо – Башка, Пробкин, Блоха, Глинка, Седуля. Парни все боевые, серьёзные. Ты с ними не грызись. Это, считай, твоя новая семья. И тебе с ней жить.

— Вы – идиот, — ответил я, тихо, но отчётливо. — Вы – шут. И мне, и вам понятно, что нет тут никого. Кроме нас. Бросьте эти игры, и скажите уже, зачем я здесь, откуда я здесь, почему ничего не понимаю, не помню, и что это, раздери вашу звезду, за корабль такой? Отвечайте!

Повисла тишина, такая хрупкая, что я боялся пошевелить пальцем. Боялся, что задену, и она рассыплется, завалит осколками.

Он сел напротив, взял в руки ложку, помешал свою бесцветную водянистую кашу. Отодвинул её расстроенно.

— Много вопросов, Гирька! Много! Невозможно ответить на все сразу! Задавай по одному! Так легче! И отвечай на них сам. Так проще, для тебя. Сам задал один, сам дал ответ. Со временем и разберёшься.

И почему я его терплю? Я же сильнее, могу связать его, проломить голову, сломать ноги. И выпытать все ответы, один за другим.

— Как отвечать, если ничего не помню?

Он сказал, не раздумывая:

— И необязательно что-то помнить, Гирька. Совсем необязательно.

Я пробовал поесть, на вкус каша была отвратительна. Остальные тарелки так и остались нетронуты. Кит, он сам велел так его называть, куда-то спешно удалился, велел мне осмотреться. Хорошая мысль. Так и сделаю. Когда ознакомлюсь с кораблём, накидаю план. Как сбежать от чокнутого старика, как вернуться туда… куда? Проклятие, что с памятью-то?

— Спасибо за обед, — громко сказал я, поднимаясь из-за стола. — Было невкусно. Как дерьмо моего старика.

И весь путь до дверей представлял, как чей-то недобрый взгляд сверлит мою спину. Стало жутко, и я предпочёл не оглядываться.

Снова бродил по коридорам, заглядывал в утробы кают и рубок. Находил одежду, журналы, игрушки, остатки еды, даже следы крови. Но ни одного человека. Ни живого, ни мёртвого. Что самое страшное, мне казалось, как за мной по пятам следует невидимый наблюдатель. Стоило остановиться, он делал то же самое. Не двигался, не дышал. Только я продолжал свой путь, как он шёл за мной, в такт моим шагам.

Где-то в недрах корабля родилось тоскливое «Брип». Поначалу робкое, стеснительное, с каждой секундой оно становилось громче, настойчивее. Точно колокол, возвещающий о наступлении чего-то тёмного, опасного. Святые галактики, да под конец мне казалось, что «Бри-ип» звучит у меня в голове, предупреждает о неведомой угрозе.

Я твёрдо решил узнать, что это за сигнал такой, откуда он доносится и что означает. Двинулся на зов, ныряя в очередной металлический клюв-дверь. Страх, вытесненный злостью и любопытством, вернулся. Протянул свои косматые лапы к сердцу, к желудку. С каждым шагом я боялся всё больше того неведомого, что увижу, когда доберусь до источника звука.

Брип! Брип! Бри-и-ип!

Как назло, вспомнились три креста, три горящих буквы, незнакомых, но в то же время вселяющих ужас и трепет. По одному задавай вопросы, вспомнил я совет Кита. И сам же придумывай на них ответы. Глупость несусветная.

Почему-то я не удивился, когда достиг двери с надписью «Пыточная». Сигнал стал оглушительным, от него вибрировали стены, дрожали волосы на голове, чесалось в паху. Оно там, за дверью. И вот я стою и сомневаюсь, а хочу ли видеть то, что издаёт это невыносимое «Брип»?

«Обана, Гирька, да ты у нас трус», представил я себе голос Кита, хриплый и насмешливый, «трусишка – с астероида зайчишка».

Скрипнув зубами, шагнул вперёд. Сжал кулаки, приготовился к встрече. Нырнул в черноту, встретившую меня за дверями.

— Ну! Вот он я, пришёл! Ты меня звал?

Неведомое нечто вдруг умолкло, затаилось, будто готовясь к прыжку.

— Ты это брось, папаша, — донёсся откуда-то из угла усталый голос. — С компьютером планетами меряться – гиблое дело.

— Ты не Кит, — ответил я. — Ты кто?

В темноте возник силуэт, высокий, напоминающий длинную торпеду, найденную мной на одном из складов корабля.

— Ты как сюда забрёл, папаша? — он не удостоил вниманием мой вопрос. — Сюда посторонним вход заказан.

— Кит сказал, осмотреться, со всеми познакомиться. Вот и хожу, знакомлюсь. Что тут за штука странная воет? Компьютер? Птица? Или это ты корабельное привидение изображаешь?

Он прыснул от смеха.

— А ты остряк, папаша! Люблю таких.

Мозг, до этого на автомате оценивающий и обрабатывающий увиденную картинку, сейчас безбожно тормозил. Похоже, темнота ему мешала. На свет, может, выманить этого чудака?

— Я видел Кита, это очень странный человек. Возомнил, что с ним на корабле летит ещё пятеро. Он с ними общается, даже спорит.

— Так и в чём беда?

— Беда в том, что я не вижу их. И не чувствую.

Здесь я, конечно, слукавил. Что-то такое ощущал, но признаваться не стал. Ни к чему.

— А ты у нас, значит, доверяешь только своим глазам и ушам? Это ты зря, папаша!

— И почему же?

— Легенду слышал? Про Голландца?

Кого-кого? Где-то в глубинах моего внутричерепного космоса шевельнулось нечто довольно призрачное, размытое. Ухватить бы его, вытащить наружу…

— Летучий Голландец?

— Хорошая попытка, папаша. Но я про другого Голландца. Тот-то плавает по воде, наводит жути на бедных моряков. Мол, мёртвая команда, кости, черепа, и черви, и пауки лезут из их глазниц. Это там, на земле, в другом конце галактики. Я говорю про Голландца Безликого.

Отлично, ещё один шут. Я-то думал, что сейчас получу ответы.

— Легенда гуляет среди космических пиратов, будто бороздит просторы необъятного и тёмного корабль невидимый. А на борту его команда, тоже невидимая. Раз в год этот корабль появляется в небе одной из планет, приземляется в космопорту, чтобы восполнить запасы еды, горючего. И забрать кого-то из жителей планеты. И горе тому, кто увидит этот корабль, через три дня и ночи пропадёт он, и даже родная мать не вспомнит…

Я вздохнул. Надоело.

На языке у меня уже копились ругательства и проклятия, куда страшнее легенд этого незнакомца, я был готов выплюнуть их в воздух. Но мою гневную тираду на корню прервал очередной «Бри-ип», такой громкий, что в ушах зазвенело.

Тот, из угла, подскочил, вцепился ледяными пальцами в мою руку, толкнул меня к выходу.

— Найди, найди его и скажи, что мы больше не можем, не имеем права игнорировать призыв о помощи? Ты понял? Так и передай! И скорее. Пока я с ума не сошёл!

— Да что это такое-то? — вскрикнул я. — Эй, Папаша?

Ответом был звук закрывающихся дверей. Тихий пшик. И взгляд, от которого меня едва не парализовало. Беспомощный испуганный взгляд слепого человека. Два подёрнутых серой плёнкой глаза на хищном, будто у волка, лице.

Я твёрдо решил, сбегу отсюда, как только появится возможность. А если нет, то найду её. И покину этот нелепый аттракцион, чем скорее, тем лучше.

Конечно, он нашёлся в капитанской рубке, и по пути туда я не встретил ни единой души. Кит бродил возле стола, заваленного картами, книгами, диковинными приборами.

— А, Гирька. Осмотрелся уже?

— Отпустите! — закричал я ему в лицо. — Прекратите! Я не могу, не хочу играть в вашем спектакле! Мне надоело, мне жутко, мне страшно, что я ничего не помню, ничего не понимаю, а вы вместо ответов только водите меня за нос, прикидываясь капитаном какого-то невидимого балагана! Я нашёл ещё одного человека, такого же чокнутого, как и вы! Слепого! И он несёт всякую чушь! И велел передать вам, что их призывы больше нельзя игнорировать! Я скажу то же самое! Отпустите меня! Дайте мне уйти! Или расскажите, что со мной случилось, кто я и откуда здесь, а потом отпустите, всё равно! Иначе я разнесу ваш корабль, спалю его к чертям, а вас выкину в космос, я могу, да…

Он с возмутительным спокойствием выслушал всю гневную тираду, глядя куда мимо меня, в угол, где пылились разноцветные листы железа. На лице его скука и безразличие сменились брезгливостью, даже лёгкой злостью.

— Иссяк фонтан? — сказал он, наконец. — Заглох движок?

Я прислонился к стене, выдохнул.

— Мы, глупый Гирька, в космосе. В бесконечном, Юпитер тебе в нос, космосе. Тут нет остановок, нет благоухающих полян на обочине, нет дороги из жёлтого кирпича, Элли ты моя, ураганом помятая. Мы не сможем тебя высадить. Даже если захотим, даже если ты приставишь бластер к моему горлу. До ближайшей звезды, Делимникус, неделя пути. Если ты требуешь, если ты и вправду готов убить нас, никчёмных крыс, ради своей свободы, мы высадим тебя там, через неделю, а после катись на все три плоскости. Понял, Гирька? Кивни, блин, телескопом, если понял?

Я опустил голову. Его это устроило.

— Но до этого момента, Гирька, даже заикаться не вздумай про своё невыносимое здесь пребывание! Ты не принцесса на Плутоне, а мы не млечные драконы, чтобы держать тебя взаперти. Поверь, ты ничего не знаешь о настоящих проблемах и трудностях, о лишениях и потерях, о страхе смерти! Я вижу это по твоему сопливому лицу! А потому найди себе тёмный уголок и забейся в него, если тебе так хочется, и скули там, как раненая псина. Но не мешай нам, мне и моей команде, заниматься своими делами. Ты усёк, Гирька?

Отвечать не было смысла, я понял это по его взгляду, отрешённому, но в то же время, свирепому. Скажи слово против, выкинет вон.

— Ступай, давай, к Папаше, скажи ему, чтобы принял зов о помощи. Делать нечего, сделаем крюк, заодно тебе поможем. Хотя стой…

Я замер в дверях.

— Ты же отныне не играешь в наши дешёвые спектакли! Все слышали, Глинка, Седуля? Пробка? Господин-я-шандарахнулся-со-звезды не хочет с нами играть, ему жалование за этот месяц не платить!

Толкнув меня, он вышел из рубки.

— Сам дойду до Папаши, поговорю с ним. А ты…

Кит повернулся так резко, что я даже отшатнулся.

— Мой тебе совет, кончай уже бродить по кораблю, изображая космическое привидение. Не надо наводить тоску на мою команду. Делай, как я велел. Задавай себе один вопрос, а потом сам же давай на него ответ. Тот, который тебя устроит. Раз ничего не помнишь, то так и делай.

Сказал, исчез, словно растворился в полутьме.

И стало отчего-то стыдно. И обидно. Я же в самом деле не знаю, кто я, как попал на этот корабль. Вдруг они меня спасли, освободили от рабского гнёта или тюремного заключения. А я истерики закатываю, что твой ламповый компьютер во время перепадов энергии. Не дело это, пусть старик и чокнутый, и друг его, слепой Папаша, темнят и чего-то скрывают. Не дело это, превращаться в обезумевшего зверя. Лучше отсижусь в тихом месте, а через неделю, если не врут, окажусь на свободе. На, как же там его, Делимникусе.

В камере у меня по-прежнему было пусто. Раз уж диковинная команда корабля недоступна для моих ушей и глаз, то и возражать не будет, если я у них кое-чего позаимствую. Так я решил, после чего перетащил в камеру раскладушку, маленькую лампу, книги, постельное бельё. И железную трубу, для защиты. Мало ли.

Время тянулось медленно, как танец планет вокруг светила. И дни мои были однообразны, как космический пейзаж в иллюминаторе. Я читал, спал, изредка гулял по лабиринтам из ящиков, коробок и прочего хлама. Иногда меня одолевало чувство, будто кто-то пристально следит из дурно пахнущей темноты за моими перемещениями. Следит, а потом докладывает Киту.

Он навещал мою корабельную берлогу, перед отбоем. Проверить, что я жив сам и не убил никого из его выдуманной команды.

— Гирька! — восклицал он, ещё из коридора. — Мне доложили, как ты бродишь вокруг Пыточной. Не дело это, Гирька. Папаша жалуется, некомфортно ему работать, когда вокруг шпионы носами шмыгают. Ты же не шпион, Гирька?

Знать бы самому, кто я?

— Не шпион, Кит, но я хочу помочь, хочу быть полезным. Не от стыда, не из жалости. Я чувствую, что есть у меня навыки, которые вам пригодятся. Почему не воспользоваться ими во благо?

Почти всегда он стоял в дверях. Изредка ходил из угла в угол, отстукивая по стенам громкую дробь. Подавал кому-то сигналы.

— Какими навыками тебя наградила матушка Вселенная, Гирька?

В ответ я проговаривал заранее выученные фразы. Так, как учил меня Кит. Задавал себе вопрос, а потом придумывал на него достойный ответ.

— Могу чинить всякое оборудование, могу готовить еду. Куда лучше тех помоев, которыми питаетесь вы. Знаю толк в медицине, в компьютерах. Смыслю в навигации. Много в чём разбираюсь, Кит.

Он кивал и заверял, что если понадобится, то обратится за помощью.

Иногда мы разговаривали, иногда я рассказывал, а он слушал.

— Сдаётся мне, я был учёным на одной из планет, где вам довелось побывать. Иначе откуда все эти умения в моей голове? Да, я был чертовски башковитым парнишкой, изобрёл какое-нибудь чудо, вечный двигатель или ещё чего. Может, открыл четвёртое измерение. Или вечную жизнь. То-то же. А потом… потом стал жертвой собственных открытий. Или алчных завистников. Произошло что-то из ряда вон, после чего я и потерял память. Бродил по свету, бороздил просторы галактики, а вы меня подобрали.

После этих слов он мой рассказ, помнится, прервал. Заметил, что так себе легенда. Да и по лицу его хитрому можно догадаться, неправда это.

Тогда я сделал себя наследником богатого межгалактического рода, чья семья владела целой системой планет. Но из-за какой-то беды, ставшей причиной моего забытья, оказался в беде. Возможно, в лапах бандитов или космических рабовладельцев. А Кит с Папашей меня спасли. Вот так.

Ему такой вариант понравился больше. Ему вообще нравилось, когда его команде приписывали разные геройские заслуги. Он не был тщеславным, скорее Киту доставляло удовольствие, что кому-то есть польза от его скромной персоны. И команды, разумеется.

Им, каждому из неведомой пятёрки, я тоже придумал характер и привычки. Башка – занудный умник, содержащий свои вещи в образцовом порядке. Другие наверняка подтрунивали над ним из-за этого. Пробкин – недалёкий, но упорный рубаха-парень, честный и прямолинейный. Совесть команды. Блоха, юркий, изворотливый, способный втереться в доверие, умаслить любого. Глинка – творческий человек, обожающий музыку и много чего ещё. Но по жизни наверняка неряха и лодырь. Почему-то думалось именно так. Седуля. Мастер перевоплощений. Мог обернуться твоим Папашей, ворчливым Китом, даже чучелом ящера, которое пылилось в одной из кают. Такая вот команда.

Кит передал, что остальным понравилась такая характеристика. Но порцию затрещин я всё равно получу, от Глинки, так как называю его стряпню помоями. Затрещин я не боялся, и заявил, что двери мои для команды всегда открыты. Мы даже устроили дуэль, больше похожую на детский утренник. Кит с Папашей сидели на щербатых диванах, подначивали меня и моего противника. Я махал железной трубой, да знал себе, уходил от воображаемых ударов. Было даже весело, хоть потом Кит и заявил, что по очкам я Глинке уступил. Но всегда можно взять реванш, и расслабляться не стоит.

С Папашей мы виделись редко. Он пропадал в пыточной. Я решил, будто её так прозвали из-за громких звуков, которые издавала большая машина внутри. Оглохнуть же можно. Но Папаша не жаловался, украдкой он мне сказал, что машина-брип секретным способом принимает сигналы от заказчиков. Каких, не уточнил. Видимо, речь шла о перевозке. Или доставке. Может, пиратские грузы, которых хватало в нашем необъятном космосе. Для меня это казалось скукой смертной. Папаша заверял, что так оно и есть, в пыточной мне не место. Советовал больше читать, может и память вернётся, а то непорядок, если живёшь вот так в неизвестности. Я же ответил, что не боюсь неизвестности, меня она наоборот притягивает.

На мой вопрос, как относиться ко всем придуманным штукам по системе Кита, он отвечал, мол, пусть. Раз нет памяти, то любая легенда сойдёт. Если она никому не вредит.

Зрения Папаша лишился, когда однажды узрел то, что простому смертному видеть не полагается. Какой-то опасный груз. Он и сам толком не понял, что за груз. Но вот с глазами распрощался навеки. Честно, эту историю я тоже придумал. Но Папаше про неё не говорил, сомневался, понравится ли ему.

В тех книгах, что нашлись на корабле, я вычитал много занятного про Делимникус, обитаемую звезду, куда мы держали курс. Она чем-то напоминала Землю, планету моих предков. Правда, тамошние обитатели в своём развитии застряли где-то на рубеже дремучего средневековья и эпохи чудесных открытий. Всех пионеров науки там жестоко казнили, а церковь, как я понял, была на Делимникусе самым могущественным институтом. Удивительно, как чужие корабли к ним пускали? Неужели за богов всех пришельцев почитали?

Чего таить, я и сам представлял себя богом, бессмертным, всемогущим. И чувствовал, что выгляжу глупо. Нет, не бог я, и не учёный. Не наследник богатого рода, даже не зажиточный бизнесмен. Наверняка просто бродяга и неудачник, которому и вспомнить нечего. С этими мыслями я засыпал. А где-то далеко раздавалось тоскливое «Бри-ип». И чудилось, как кто-то шепчется за стеной.

На исходе недели мы достигли пункта нашего назначения. Из космоса Делимникус походил на ярко разукрашенный шар, испещрённый кратерами и горами. Кит нервничал, не покидал свою рубку, чего-то там составлял, много говорил. Иногда сам с собой, иногда со своей воображаемой командой. Папаша пропадал в пыточной, принимал и отсылал неведомым заказчикам зашифрованные сообщения.

— Не лезь под руку, Папаша. Могу ошибиться из-за тебя. Лучше собирай вещи. И научись молиться! Ибо эта звезда очень набожная.

И, правда, чем ближе мы подлетали, тем яснее я различал острова, поля, даже горы в виде неведомых громадных символов, словно таким образом здешние аборигены старались отпугнуть космическую нечисть. Стало жутко, я начал думать, что компания полоумных стариков – не самая худшая. А вот религиозные фанатики, способные на подобные выдумки, удовольствие очень сомнительное.

— Гирька!

Я вздрогнул. На пороге моей берлоги стоял, покачиваясь, Кит.

— Готов к посадке и своей свободе?

— Наверное, не знаю. Чем больше узнаю про этот Делимникус, тем меньше он нравится.

— Так всегда бывает. Может, ещё изменишь своё мнение. Два правила, Гирька. На этой звезде ты должен уверовать в её богов.

Я кивнул, я был готов к этому. Вспомнил три креста, три могилы и буквы. Может, мне довелось быть священником. Может, всё как раз впереди, кто знает.

— И второе, самое главное. Никому, ни одной живой душе не говори, что прилетел с нами. Даже если заведёшь бархатный дневник с розовой ручкой, не пиши туда, что существуют на свете такие люди, как Папаша и Кит.

А вот это уже было странно. Но я дал обещание.

Вещей у меня оказалось немного. Пара книг, смена белья, немного еды и барахло, которое я планировал продать, если станет худо. Кит разрешил взять всё, что захочу. Переодеваться я не стал, нравилась мне грязная форма с именем Сильвер, как раз по фигуре. Хотя старик и велел переодеться во что-то менее подозрительное, я его не послушал.

Космодром на этой планете тоже напоминал странный символ, перечёркнутую букву «О», выжженную на земле, а многочисленные ангары и склады походили на коросты на теле больной звезды. Неприятная мысль шевельнулась где-то на задворках моего сознания, начала кусать, царапать.

Мы втроём стояли на посадочной палубе, точно рыцари, потрёпанные долгими испытаниями. Кит шевелил губами, наверное, молился. Папаша всё перебирал бумаги. Документы, похоже.

Нас встретили три молодчика с автоматами. Высокие, мускулистые, как атланты.

— Цель вашего визита?

Кит ответил, что кораблю нужна дозаправка, пополнение провизии и прочих важных штук. Папаша передал разрешение, ещё какие-то потёртые листы, водил пальцем по разноцветным строчкам. На меня внимания никто не обращал, потому я просто осматривался, бродил по серому полю.

Окутанный туманом, космодром спал. Было почти пусто, только два корабля глазели на меня пустыми иллюминаторами. Похоже, на планете раннее утро. Вдалеке, у ограды, я различил каменные столбы, чьи вершины терялись в сизой дымке. Напоминало место казни, где в незапамятные времена сжигали ведьм, преступников и неугодных церкви. По чёрному покрывалу земли и остаткам костей было несложно догадаться, для каких целей служили эти столбы. Мысль, проснувшаяся ещё в корабле, окончательно меня пленила, и решение остаться с Китом я принял за несколько секунд, которых хватило на то, чтобы осмотреться. К чёрту свободу на этой планете, от которой мурашки по коже. Лучше там, в тёплой камере, но без этого первобытного страха, что кусал за шею и плечи.

Папаша, видимо, вернулся внутрь. Кит стоял на палубе, чего-то ждал.

— Пришёл попрощаться, Гирька?

— Нет, — я замялся, — хочу… остаться. Странное это место.

— Страннее, чем наш корабль, Гирька?

— Оно какое-то дикое, опасное и непредсказуемое. Боюсь, с моей амнезией тут лучше не появляться. Примут за… беса.

Подкатил бензовоз. Сонные заправщики суетились, напоминая больших мух, жужжали и толкались.

— Остаться можно, Гирька, — сказал Кит. — Но то… место, куда мы летим, может тебе не понравиться.

— Там тоже сжигают людей на столбах?

Он горько усмехнулся, добавил, что после него люди остаются живы, но, возможно утрачивают свой облик. И уже никогда не становятся прежними. Он опять сыпал загадками, периодически поглядывая на часы. Нервозность Кита передалась и мне.

— Мы ждём кого-то?

— Да. Разрешение об отправке. С этим немного сложнее. Надо получить одобрение его святейшества владыки.

— Откуда здесь космодром? — удивился я. — Делимникус же, вроде, и до технической революции не дозрел.

— Это всё пришельцы. Бесы, — пошутил Кит, но тут же посерьёзнел. — Говорят, огромного труда стоило заключить договор, по которому здесь отстроили этот космодром. Видел его форму-то?

— Ага, — вспомнил я, — видел.

— Проблема в том, что эта планета – единственная обитаемая и пригодная для дыхания на тысячи лет вокруг. А тут проходят многие торговые пути. Чтобы заправиться, кораблям приходится делать большую петлю, терять время и силы. А Делимникус экономит деньги и ресурсы.

— Главное, чтобы это было угодно богам, — произнёс я задумчиво.

— Похоже, Гирька, — засмеялся Кит, — здешний воздух для тебя заразен. От аборигенов тебя не отличить.

Я заглянул ему в глаза. Зеленоватые, похожие на поблекшие изумруды. Ничуть не безумные. Лукавые, да. Но честные и даже добрые.

— Я понял, почему Гирька…

— Ну, — поднял голову Кит.

— Ты купил меня у космоторговцев за одну гирю. Или гирьку. Не знаю, дорога ли она была, но ты отдал её им, а взамен получил меня.

Он, казалось, счёл это глупым. Но через секунду тихо проговорил.

— Та гиря была из чистого золота.

И больше мы ни слова друг другу не сказали. Стояли, ёжились от колючего ветра, до тех пор, пока в поле зрения не появился джип с нашими старыми знакомыми. Три атланта, а с ними ещё человек, в серебристой рясе, с бородой, похожий на какого-то переваренного рака.

— Наконец-то, — проворчал Кит. — Иди внутрь, Гирька. Не терпится уже отсюда убраться.

Мысленно я согласился с ним. Атланты пожевали губами, передали бумаги, человек в рясе настоял, чтобы Кит разрешил благословить корабль перед долгой дорогой. Старик махнул рукой, отвернулся.

Человек в рясе вывел на корпусе корабля перечёркнутую «О», начертил неведомые символы. Поклонился, помолился, посыпал землю пеплом.

Туман, между тем, рассеивался, обнажая красоты Делимникус. Зелёные леса, холмы и перевалы, лысые, как темя монаха, горы. Красивые, девственно чистые, нетронутые механическими лапами машин. Даже не верилось, что где-то рядом сжигают людей во имя слепой веры. И хотелось остаться навеки среди этих рощ, просыпаться под шум листвы, крики птиц и наслаждаться жизнью, далёкой от космоса. Хотелось много чего…

А потом эту волшебную иллюзию разрушил шум моторов. Десяток металлических жуков неслись к нашему кораблю. И сидели в них не атланты, а смертоносные хищники, увешанные оружием.

— Проклятие, — выругался Кит. — Скука небесная…

Внутри у меня всё похолодело, и сердце принялось выстукивать сигналы бедствия.

Машины кольцом окружили корабль, наружу высыпали автоматчики. Вперёд вышел, похоже, командир. Не человек, а статуя. Никаких эмоций. И голос тяжёлый, каменный.

— Назовитесь, экипаж корабля.

Кит вздохнул.

— Капитан Айзек Баркис. Судно под названием «Безликий Голландец», регистрационный номер…

— Кто ещё на борту?

Командир так и прожигал меня глазами.

— Мой штурман, Шекли Дик. И наш повар – Сильвер Гирь. Больше никого.

— Обыскать.

Застучали ботинки по металлической палубе. Утроба корабля наполнилась хором голосов.

— Чисто!

— Чисто!

— Чисто!

«Бри-ип», подал голос компьютер в пыточной.

— Центавра ради, уймись, — только и прошептал бледный Кит.

Тот внял его мольбам, замолк.

Я стоял ни живой, ни мёртвый. Руки тряслись, рвалось наружу сердце.

— Что происходит? М-мы нарушили закон?

— Ничего не нарушили, ничего не украли, — прошипел старик, — стой и молчи. Они кого-то ищут. Убедятся, что внутри пусто. И отпустят. Только молчи, заклинаю тебя…

Я вспомнил его несуществующую команду. В спину тут же впились тысячи ледяных иголочек. А что, если все они, им выдуманные, и в самом деле существуют? И Глинка, и Пробка, и другие. Вот дьявол…

За спиной кто-то читал молитвы низким зычным голосом. Удивительно, но я понимал его слова. Это проклятый человек в рясе взывал к своему богу, чтобы преступники на нашем корабле попали в руки солдатам. Мне захотелось подобрать с пола железяку, запустить в его красную морду. Еле сдержался.

— Чисто, командир, — доложил угрюмого вида автоматчик, последним покинувший палубу корабля. — Нашли слепого старика. Штурман. Больше никого.

Тот кивнул в ответ. Указал в нашу сторону дулом автомата.

— Полчаса назад, — громко и чётко заговорил он, — недалеко отсюда был убит глава местной церкви, почитаемый владыка планеты Делимникус. Застрелен прямо в своей постели. Убийцу или убийц не нашли.

— И какое отношение, начальник, мы имеем к вашим внутрипланетным разборкам? — голос Кита заметно дрожал. — Мы, простое грузовое судно?

— А то, что на владыку за последние двадцать лет покушались больше сотни раз. И все попытки окончились провалом. Но стоило вам, впервые, между прочим, приземлиться в космопорте нашей планеты, как владыку убили. Сдаётся мне, это не просто совпадение.

— Это очень глупая и очень странная попытка обвинить нас, двух стариков и одного сопливого щенка, в убийстве владыки, которого, ручаюсь, охраняла сотня головорезов. К тому же мы, и ваши ребята это подтвердят, не покидали территории космодрома.

Один из солдат нехотя кивнул.

— И всё же, — продолжил командир, но тут его грубо перебили.

Из машины выскочил ещё один, похожий на безумного чёрта мужчина в кроваво-красном одеянии. Схватил командира за плечо, упал на колени, вознёс руки к небу, да так завопил, что у меня волосы на голове встали дыбом:

— Это он, клянусь звёздами, он! Я узнал! Я увидел дьявола в человеческом обличии!

— Ты о ком? — нахмурился командир.

Безумный чёрт указал пальцем на меня. Прошипел:

— Он, убийца владык, порождение огненной бездны. Он! Его лицо являлось мне во снах, его злодеяния будили меня по ночам. Он – убийца, на чьих руках кровь правнуков нашего владыки! Ляндо, Боки, Главц! Три наследника нашей церкви, три главных буквы в нашей жизни.

Три горящих буквы…

Автоматчики шагнули в мою сторону.

Командир сверился с каким-то карманным компьютером. Кивнул.

— Это и вправду он. Серебряный смерч. Берём.

Узел с вещами выпал из моих рук. Прошипел над самым ухом Кит, что надо было мне поменять одежду. А я, не видя перед собой ничего, кроме трёх крестов, отступил в темноту корабля. Неужели те могилы, те горящие буквы – дело моих рук? А я не учёный, не богатый наследник, а убийца?

Солдаты уже поднялись на палубу, уже направили дула автоматов в мою сторону, когда истошный вопль разорвал тишину космопорта.

— Папаша! Пригнись!

Хлопок, словно лопнул воздушный шарик. Недоумевающие лица солдат. И туман, свалившийся так неожиданно, что я решил, будто ослеп. Меня схватили за руку, потащили внутрь корабля. Голос Кита невозможно не узнать, он твердил, как заклинание:

— Не надо было, не надо было, не надо…

Из тумана донеслись крики. Боль, страх, отчаяние. Редкие выстрелы, снова хлопки. И смех, от которого по коже побежали мурашки.

А потом появились они. Сначала один, потом второй, третий. Те, кого я знал по именам, с кем бороздил просторы космоса, но ни разу не видел. Команда Кита. Башка, Пробкин, Блоха, Глинка, Седуля. Точно такие, какими я их представлял. Бледные, похожие на призраков, перемазанные чем-то тёмным, нагруженные электроникой.

— Рвём когти! Пробкин, давай эффекты!

Рыжий детина развернулся, махнул влево, махнул вправо. Туман загустел, стал вязким. Стена, а не туман. Пробкин отсалютовал, повернулся к нему спиной. И тут в него выстрелили. Два одиночных, оба в ногу.

— Скука небесная! — завопил тощий, стоявший ближе других. —Глинка, помогай!

Вдвоём они подхватили Пробкина, поволокли к палубе. Оглушительно взвыли двигатели. И следующего выстрела мы не услышали. Он пробил голову тощему, точно гнилой арбуз расколол. Глинка с другого бока завалился, замахал руками.

Я, не отдавая себе отчёта, выхватил бластер, висящий на поясе у кряжистого и седого мужчины, стоявшего рядом. Вспомнив траекторию пули, пустил заряд в туман. Больше оттуда не стреляли.

— Надо подобрать тощего, — прокричал я, только шум двигателей заглушил мои слова.

Но Седуля прочитал по губам, покачал головой. Не надо уже. Показал рукой в сторону корабля, толкнул меня. Сам помог Глинке. Металлическая пасть тут же закрылась, в полутьме я различил лицо Папаши, спокойное, будто и не живое.

— Отмучились, похоже, — пробормотал он. — Сейчас собьют.

— Не каркай, старый, — вскинулся Глинка. — Надо помочь Пробкину. Тащим в лазарет.

Нас не сбили. За нами даже не гнались, похоже, не было у них кораблей. А, может, мы всех убили. Теперь уже не узнаем.

Пробкин кричал, потом стонал, потом начал бредить. Кровь остановить почему-то не могли, Глинка ругался, проклинал всё на свете Седуля. Тогда я, ни слова не сказав, подошёл к раненому детине, осмотрел ногу, взял что-то со стола, зажал, перетянул.

— Жгут наложил, умник? — подошёл Глинка. — Это же на час, не больше. А потом?

— Потом он умрёт.

Глинка ударил меня в живот.

— За Пробкина.

Ещё удар.

— А это за помои.

В дверях застыл Кит.

— Жить будет?

Никто ему не ответил.

— Значит, ты убийца, Гирька. Как и мы.

— Как и вы, — отозвался я.

И тогда Глинка ударил в третий раз, не знаю, за что.

Сел рядом, вздохнул.

— Через сколько доберёмся до Аномалии Уэллса?

— Скоро, — отозвался Кит. — подохнуть не успе…

Он осёкся. Почесал переносицу, тоже сел.

– Да как-то, Гирька? Почему? Почему-у? Всё же шло хорошо, идеально! Я тебя когда покупал, мне сказали сирота из приюта, всего-то! И тут подарок! С нами, оказывается, убийца межгалактического масштаба! Ну, блин. А говорили, послушный…

— Я и сейчас ничего не помню. Только эти кресты и могилы. Думал, сон какой. Или кошмар. А вон оно как, правнуков лидера их культа прикончил. И воспоминания свои, заодно.

Молчание повисло, только шумели за стенами невидимые механизмы.

— Я слышал, — проговорил Седуля, — есть препараты. Может, яд, а может ещё чего похуже. Не убивает, но лишает памяти. Если убийцу поймают, он не сдаст заказчиков. И подельников.

— Глупость какая-то, — проворчал Кит.

В лазарете появился Папаша. Он, похоже, отлично всё слышал.

— Так-то оно так, но я сомневаюсь, Кит, что ты случайно подобрал этого парнишку там, на торговой планете. Ты знал или чувствовал в нём убийцу, иначе бы не взял его на корабль. Он же идеально подходит для нашей миссии.

— Миссия – убивать служителей культов? — поинтересовался я.

Думал, получу ещё удар. Но нет.

— Ты же видел столбы, видел кости, отлично понял, что делают с теми, кто тянется к технологиям? — Глинка, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Религии тормозят технический прогресс. Убивают того, кто не хочет жить в дремучем средневековье. Религий много, и служителей их не счесть, но все они действуют по одному сценарию. Не веришь в их бога, на тот свет тебе дорога. Можно подумать, в конце тёмного туннеля тебя ждёт прощение. Или ангелов ансамбль, поющий о раскаянии. Да ни черта подобного. Ни чер-та! Скажите мне, братия и сестры, скольких служителей сомнительных культов мы вместе устранили за эти годы в космосе?

— Десятка три-четыре, — ответил Седуля.

— Скольких убили по приказу тех, кого мы позже ликвидировали?

— Тысячи. Десятки тысяч.

— Сколько людей мы спасли?

— Миллионы.

И снова молчание. Что тут скажешь?

— Надо бы снять жгут, — заметил Папаша, — пусть подышит рана.

Я так и сделал, промыл ногу, взял инструменты. Попробую, чего терять? Пробкин в себя не пришёл, поэтому штопать его было проще.

— Надо, наверное, антибиотики дать, вдруг инфекция, и крови много потерял, кабы не упорхнул от нас в лучшие миры.

Глинка засуетился, достал капельницы.

— Я боюсь тебя, Гирька, — прошелестел Кит. — Или Серебряный Смерч. Как мне тебя называть теперь?

— Называй именем, которое заслужил, — я пожал плечами. — Значит, убийства во славу прогресса?

Он промолчал, глядя мне в глаза. Знал, что долго не выдержу, отведу взгляд.

— Аномалия Уэллса – это штука, которая делает вас невидимыми.

Не вопрос, утверждение. Старая добрая игра в ответы на свои вопросы.

— Это что-то вроде чёрной дыры. Залетаете, стало быть, туда, а она делает вас и корабль невидимым. На время. Потом приходится повторять. Так вы можете убивать незаметно, путешествовать, принимать заказы. Но…

Глинка, Седуля и все другие повернулись ко мне.

— Но Аномалия эта, похоже, вредная. Что-то, вроде, радиационного излучения. Разрушает организм. Ты же от неё ослеп, Папаша.

Он кашлянул.

— И Кит, я же слышу, у тебя рак лёгких. Потому вы и вернулись к исходному состоянию быстрее прочих. Организм старый. Ну и сам корабль. Видимо, на металл эта штука недолго действует. Зато мозги знатно спекаются, иначе не стали бы вы раз за разом в эту Аномалию Уэллса соваться. И спектакли устраивать.

Кто-то хмыкнул.

Они стояли и глазели на меня. Казалось, мы то ли на похоронах, то ли на казни. А я и жертва, и палач одновременно.

— Чего вы смотрите так? Мне жаль, чертовски жаль, что так вышло! Знаю, вы рисковали, когда взяли меня на борт, когда сделали крюк на Делимникус. Не было бы меня, Пробкин и Башка остались бы целы. Но так случилось, не отвёл Плутон беду. Минус боец, плюс сомнительный убийца. Такие карты. Изменить я ничего не могу. Хотя нет, могу. Занять место убитого. Я, похоже, желанный гость для любой тюрьмы, виселицы или стула электрического. А потому сверкать своим серебряным смерчем мне опасно. Выбор невелик, я ваш, вот вам мушкет, вот вам палаш. Хотите, выкидывайте меня в космос. Хотите, убейте. Во имя прогресса. Хотите, будем вместе в космосе бороться с сомнительными богами во славу великого прогресса. Делайте, что хотите. Я не боюсь…

Глинка стоял, мрачнее тучи. Думал, сейчас сорвётся. Но он стерпел.

— До Аномалии осталось чуть больше десяти часов полёта. Высадить тебя мы не можем. Убить – вариант неплохой. Да, возможно так и сделаем. Но потом. Сначала отбудешь наказание. Башка стоил сотни никчёмных служителей культов. Они теперь на твоей совести. Да, и чисто в воспитательных целях – на завтрак, обед и ужин две тысячи порций отборных, мной приготовленных помоев. Ну как, страшно?

— Жутко, ага, — согласился я.

И все как-то сразу потеряли интерес, разошлись, занялись своими делами. В лазарете остался Папаша. Ухаживал за Пробкиным, прибирал инструменты. Видимо, для них проход через Аномалию давно стал привычном делом, как приём пищи. А для меня был чуточку волнительным, будто первое убийство. Я всё не находил себе места, перекладывал инструменты с полки на полку, гремел посудинами.

За иллюминатором текла чернота, будто живая. Тёрлась брюхом о корпус корабля, дразнила. И как-то не верилось, что там, среди бесконечных просторов, есть Аномалия, способная сделать человека невидимым.

— Удивительно, сколько странного, ещё не открытого человеком, таит эта чёрная мгла… — я и сам не заметил, как озвучил свои мысли.

— Боишься? — спросил с иронией в голосе Папаша.

— Нет. Я не боюсь неизвестности.

— Это правильно. Это по-нашему. Как станешь невидимкой, в первую очередь разденься, да пробегись голый по кораблю. Поверь, непередаваемое ощущение!

Я представил Кита, бегающего по рубке, в чём галактика родила, кричащего «Гирькина мать, Гирькина мать!». Стало и смешно, и грустно.

Грустно, так как я чувствовал вину за смерть Башки. А ещё съедала тоска от того, что не помнил своей прошлой жизни. Может, хорошей. А, может, не очень. Вдруг было в ней то, что я бы вспоминал спустя годы с улыбкой и детским трепетом. Кто знает.

Возможно, когда-нибудь та прошлая жизнь настигнет меня, ударит в шею, в голову, заставит вспомнить всё хорошее и плохое тоже. И уж поверьте, я буду готов к этой встрече.

Ведь я не боюсь неизвестности.