Бесы

Глава 1

Прохор Петрович неторопливо раскурил трубочку и откинулся в кресле.

— Так чем обязан встрече, Порфирий? Помощь нужна?

Порфирий Иванович, господин средних лет с длинным породистым лицом, нервно пригладил куцую бородку и неуверенно ответил:

— Не помешало бы, Прохор Петрович.

Прохор Петрович недовольно скривился:

— Да что ты заладил, “Прохор Петрович” да “Прохор Петрович”… Мы же друзья! Все детство у вас в имении провели, в гимназии на одной скамье сидели, вместе розги получали за шалости!

Порфирий Иванович смущенно кивнул:

— Было дело… Но сколько лет прошло с тех пор, все быльем поросло.

— Быльем не быльем, а мы здесь добро помним! — отрезал Прохор Петрович. И после затяжки добавил твердым тоном: — Рассказывай.

Прохор Петрович вздохнул и посмотрел в окно.

— Да чего рассказывать, ты и так все знаешь… После гимназии меня послали в Петербург завершать образование. Я снимал квартиру, прилежно посещал штудии, и тут новость — папенька слег с ударом. Я бросаю все, возвращаюсь, а уже все, схоронили его. И маменьку вслед за ним. Я прошелся по родимому дому, посмотрел-посмотрел, да и выставил на торги, а сам вернулся в Петербург.

— Я помню, — кивнул головой Прохор Петрович. — Был на похоронах, был… И потом все удивлялся, что ты не нашел минуты встретиться, очень досадно было.

— Не лежала у меня душа к этому месту, — глухо произнес Порфирий Иванович. — Все казалось что сейчас услышу голос маменьки, а папенька выйдет из-за угла… Одна мука, словом.

Прохор Петрович досадливо крякнул, достал из стола пузатую бутылку и пару стопок.

— Давай помянем, раз к слову пришлось…

Они выпили и перевели дух.

— Все-таки пусть французы и непостоянная нация, уж на что мы их бонапартишку знатно разгромили, но в коньяке знают толк, шельмы… Ну и в шампанском, куда уж без этого… Так что дальше-то было?

— Дальше… Вернулся, значит, в Петербург, доучился, поступил на государеву службу. В средствах стеснен не был, обзавелся знакомыми, у меня на квартире частенько собиралась знатная компания, сливки света. Вели разговоры под шампанское, расписывали пулю. Меня больше последнее интересовало, в разговорах участвовал мало… И вот однажды я знатно проигрался. Ну так бывало и раньше, фортуна переменчива, и я уже знал что надо делать — нужно заказать еще шампанского, а самому не пить и играть осторожно, по маленькой. Удовольствия уже никакого, зато можно отыграться. А в тот вечер вместо шампанского ворвались жандармы и всех в подвалы Третьего отделения.

— Однако, — оценил Прохор Петрович. — И в чем же было дело?

— Мне дали объяснения, — скривившись как от зубной боли ответил Порфирий Иванович. — Оказывается, мои гости готовили какой-то заговор, а моя скромная квартира выступала у них в качестве этого… Как его… Салона для встреч. В общем, не удалось мне отыграться, а беседовавший со мной господин выразился в том смысле, что хоть ко мне они особых претензий не имеют, но мое пребывание в столице стало… Нежелательным.

— И ты решил возвратиться, — кивнул головой Прохор Петрович.

— Не то, чтобы я решил, — сварливо отозвался Порфирий Иванович. — Тем же днем жандармы меня этапировали. Даже заехать на квартиру не дали.

— И вот ты здесь, — подытожил Прохор Петрович.

— Увы, — согласился Порфирий Иванович. — Поначалу я думал, что это всего лишь небольшая ссылка, которую я перенесу с высоко поднятой головой…

— Но?

— Но выяснилось, что нанятый управляющий проворовался, неблагодарная гнида. И что наше имение не столько приносит доход, сколько требует на свое содержание.

— Понятно, — вздохнул Прохор Петрович. — Это задача решаемая, я..

— Я уже выслал его, — перебил Порфирий Иванович. — Но…

— Но?

— Но нужно покровительство, — вновь вздохнул Порфирий Иванович. — А у меня из местных знакомств остался только ты.

Прохор Петрович отсалютовал ему рюмкой с коньяком.

— И все?

— Ну… — Порфирий Иванович смутился. — Еще бы не помешал бы небольшой взнос в виде наличных средств… Скажем рублей в пятьсот?

— Ну, батенька… Нет.

— Нет???

— Нет, — Прохор Петрович наслаждался моментом. — Времена изменились, Порфирий. Твое имение сейчас ничего не стоит, и когда и на каких условиях сможет приносить прибыль, пока не ясно.

— А конкретней? — хрипло спросил Порфирий Иванович.

— Когда конкретней станет ясно, тогда конкретней и станем разговаривать, — явно наслаждаясь моментом, произнес Прохор Петрович. — Теперь что касаемо взноса…

— И что?

— Учитывая нашу старую дружбу, я готов ссудить тебе… Скажем, рублей пятьдесят.

— Сколько??? — задохнулся Порфирий Иванович.

— Ты учти, что это по старой дружбе, без обязательного залога. Хотя есть и другой вариант…

Порфирий Иванович помолчал, пристально глядя на Прохора Петровича.

— И какой же? — наконец спросил он.

— Ты же отучился в университете, — начал объяснять Прохор Петрович. — То есть с грамотой у тебя все в порядке. А мне надо печатать в моей газете роман.

— Роман?

— Да, очередное французское новшество. Печатаем по главам. Тиражи растут, раскупают и в соседних губерниях. Но! Нету наших романов, переводим с французского. Хотя с этим пока проблем нет.

— А в чем смысл? И какова моя роль?

— Смысл в том, что хватит расхваливать французских проходимцев. Сейчас время такое, что нужно сосредоточиться на отечественных героях… Ну что, возьмешься?

Порфирий Иванович задумался. Потом сказал:

— Сто рублей.

— Ладно.

— И это аванс. По окончанию мы поговорим об общей сумме.

Прохор Петрович засмеялся и погрозил ему пальцем:

— Вижу, что житие в столице не прошло для тебя даром… Ладно, согласен. Но тогда наши договоренности мы оформим контрактом…

…Порфирий Иванович сидел в своем кабинете и страдал.

Он перевел свой взгляд на лист бумаги, на котором было выведено каллиграфическим почерком “Бесприданница”. Под ним была выведено “Произведение Бестужева”. Дальше было большая клякса, что означало творческие муки автора. Ему всегда хотелось так написать, но теперь… Какого именно Бестужева, спросят его? Понятно, что это псевдоним, но какой конкретно? Рюмина? Это Третье отделение однозначно воспримет как пасквиль на правление матушки Екатерины Великой, а какой сейчас политический аспект? Этого Порфирий Иванович не ведал. В итоге он приписал “Лада”, и на этом его творческий запал иссяк.

Взгляд перетек с листа бумаги на серость за окном, которая ему напомнила свинцовое небо над Невой, и душу наполнила привычная безысходность.

Ничего не клеилось. Мысли, как и буквы, разбегались и отказывались выстраиваться в стройные мысли и витиеватые слова. Он попробовал собрать их в кучу, но в итоге лишь опрокинул чернильницу, испортив лист.

— Да чтоб тебя! — в сердцах взревел он. — Марфа!

В комнату испуганно заглянула Марфа, экономка, сопровождавшая его много лет.

— Слушаю, Порфирий Иванович, — дрожащим голосом сказала она.

Порфирий Иванович скомкал испорченный лист и злорадно запустил им в стоящий на окне горшок с фикусом.

— Кому мы должны? — на полтона ниже спросил он.

Марфа воздела очи к требующему побелки потолку и сказала:

— Да много кому. Зеленщику, мяснику, за квартиру еще…

— Понятно, — перебил ее Порфирий Иванович. — Вот, держи…

Он достал из кармана несколько ассигнаций.

— Рассчитайся со всеми, и купи…

Он на минуту задумался.

— Белоголовки четверть… Нет, нечего гулять, возьми красноголовки. И табаку полфунта. И грибочков моченых, али огурцов… И себе на жалованье тоже отложи.

— Спасибо, Порфирий Иванович, — Марфа со значением поклонилась.

— Ступай.

Дождавшись Марфиного ухода, он встал, подошел к шкафу и достал из него пузатую бутылку французского коньяка. Порфирий Иванович берег ее на черный день и, видимо, он настал. Сорвав пробку он приложился к горлу, после чего мучительно закашлялся.

— Ух, ядреный, — пробормотал он. — Но зато как голову прочищает..

Порфирий Иванович приложился еще раз, после чего убрал бутылку обратно.

— Ну держись, шельма! — объявил он и вернулся к столу…

…Марфа боязливо вошла к Прохору Петровичу и низко поклонилась.

— Ну? — грозно спросил тот. — Мне сказали, что ты по поводу Порфирия Ивановича. Что с ним?

— Боюсь я за него, — ответила Марфа. — Неделю уже, как сидит у себя в кабинете, пьет и что-то строчит. Бумагой весь пол завален, а убраться не дает. Ест только закуску простую, от щей и ушного отказывается. Дым коромыслом, что хоть топор вешай. Сгубит его это, здоровье у него хрупкое…

— Мда-с, — неопределенно протянул Прохор Петрович.

— А давеча послал он меня за батюшкой, — продолжила Марфа. — Перепугалась я, а он батюшку к себе завел и с тех пор они так и сидят.

— Давно сидят? — поднял бровь Прохор Петрович.

— Да третий день уже как.

Прохор Петрович побарабанил пальцами по ручке кресла.

— И чего ты хочешь? — наконец спросил он.

— Поговорите с ним, вразумите, — горячо произнесла Марфа. — Только на вас и уповаю. Меня он не слушает, батюшку не отпускает, а вас должен послушать, больше для него никто не в авторитете. Я с ним сызмальства, помню как он вас еще в отрочестве уважал.

Прохор Петрович помолчал.

— Ладно, зайду к нему по старой памяти, поговорю… Ступай.

Марфа вышла, а Прохор Петрович задумчиво закурил. Вот шельмец, подумал он, я то был уверен, что денежки он просадит на старые привычки, а оно вон как получилось. Может и вправду чего напишет? Тогда это хороший повод к нему заглянуть. Ну что ж, решено…

…Про дым Марфа не соврала, он плотными лоскутами просачивался из под двери кабинета. Прохор Петрович стукнул из вежливости по двери, толкнул ее и заглянул внутрь.

— Вертеп, — констатировал он. — Здравствуй, Порфирий.

Вся комната была завалена слоем бумаги, свободными от нее оставался только софа, на которой спал сидя массивный детина в рясе, в котором Прохор Петрович узнал отца Иннокентия, фикус у окна и половина стола, за которым сидел Порфирий Иванович. Выглядел он довольно помятым, глаза в сетке полопавшихся сосудов, борода свисала какими-то неопрятными сосульками. На коленях у него сидела полуголая девица и, судя по всему, пыталась накормить того соленым огурцом.

Порфирий Иванович вяло отмахнулся от огурца, и сумрачно произнес:

— Здравствуй, здравствуй… Водку будешь?

— А по какому поводу? — поинтересовался Прохор Петрович.

— Поводу… — задумчиво протянул Порфирий Иванович. — Повод, брат, такой, что я закончил свою литературную карьеру.

— Не пошло? — прозорливо спросил Прохор Петрович.

— Сначала не пошло, — кивнул головой Порфирий Иванович, доставая трубку. Девица сморщила носик и отвернулась. — А потом так пошло, что… В общем, все вышло.

— Что вышло?

— Роман.

— И про что он?

Порфирий Иванович неопределенно пожал плечами:

— Ну про что может быть русский роман? Про русскую жизнь.

Прохор Петрович поискал глазами стул, нашел, смахнул с него несколько исчерканных листов и сел.

— Ну не знаю, Порфирий. Мы же вроде договаривались что-то легкое, авантюрное…

Порфирий Иванович вновь пожал плечами.

— Ну какие у нас могут быть авантюрные романы? Мы еще от войны с французами не оправились, да и с тех пор разные политические брожения идут, что-то ляпнешь и тут же на каторгу загремишь.

Прохор Петрович подумал.

— Да, нужно быть поаккуратнее. Ну можно что-то из эпохи Петра Алексеевича…

Порфирий Иванович безразлично мотнул головой:

— Можно. Но я пас. Все, завязал.

Прохор Петрович внимательно посмотрел на него.

— Можно ознакомиться с твоим… Русским романом?

Порфирий Иванович кивнул на толстую стопку листов на столе:

— Прошу.

Прохор Петрович взял первый лист. Было ощущение, что Порфирий Иванович воевал со всем миром, а с бумагой и писчими принадлежностями в особенности. Строчки то разбегались, то наползали друг на друга, размер букв менялся произвольно, местами были неаккуратные кляксы. Из-за этого читать было нелегко, но Прохор Петрович за свою жизнь повидал немало рукописей и потому не жаловался. Постепенно он втянулся и перестал это замечать. Он читал, то счастливо улыбаясь, то незаметно для себя пуская слезу. Порфирий Иванович в это время меланхолично курил, смотря куда-то в одну ему видимые дали. Девица слезла с его колен и убрела к софе под бок батюшке.

Наконец Прохор Петрович оторвался от рукописи, вытер глаза тыльной стороной ладони и сказал:

— Порфирий… Ты гений, Порфирий. Беру свои слова обратно. Мы обязаны это напечатать. Проси что хочешь.

Порфирий Иванович немного помолчал и кротко ответил:

— Нет.

— Что нет? — удивился Прохор Петрович.

— Мы не будем это печатать.

— Как не будем, почему???

Порфирий Иванович очнулся и перевел взгляд на Прохора Петровича:

— Потому что я не знаю, кто направлял мою руку — Бог или Диавол.

Прохор Петрович оторопело посмотрел на него:

— Ну ты, брат, учудил… Но если ты так ставишь вопрос, то очевидно что это Божье творение. Ибо в тексте дьявольского искуса я не видел, хоть и не дочитал до конца… Да вон же отец Иннокентий спит, спроси у него, если не веришь.

— А он мне убедительно доказывал, что это порождение нечистого, поскольку книга не может быть лучше Священного Писания…

— Ну знаешь! — возмутился Прохор Петрович. — Это другое! И я сам с ним поговорю! И в Синод напишу!

— Напишешь, — согласно кивнул Порфирий Иванович. — А я понял, что ничего лучше этого уже никогда не напишу. Так что мы это печатать не будем.

— А как же наш контракт? — вкрадчиво спросил Прохор Петрович.

— А контракт был на авантюрный роман, — невозмутимо ответил Порфирий Иванович. — И я не припоминаю, чтобы там указывались какие-то сроки и обязательства. Так что я могу его хоть до самой смерти писать.

Прохор Петрович скрипнул зубами. То, что начиналась как завуалированная помощь однокашнику, теперь играло против него.

— Ну послушай, Порфирий, — начал он горячо. — Пусть ты и не напишешь ничего. Но! Если грамотно распорядиться этим, то мы с тобой заработаем денег на всю оставшуюся жизнь. И твое имя войдет в историю. Не говоря уже о том, что это решит все твои проблемы с закабаленным имением.

— Нет.

— Да что ты заладил, — с досадой сказал Прохор Петрович. — А что касается кто твоей рукой водил… То знаешь, Бог любит, чтобы мы сами действовали, а не полагались только на его милость, то есть ты сам это написал, пусть и при его участии… Давай поступим так: я тебе сейчас выпишу вексель на тысячу… Нет, на десять тысяч рублей! И рукопись останется у меня. А что с ней делать мы решим позже, лады?

Порфирий Иванович вдруг посмотрел на Прохора Петровича взглядом, в котором плескалось озорство и еще какая-то трудноуловимая эмоция.

— Значит, говоришь, Бог любит, чтобы мы сами действовали? Так давай проверим!

— Как проверим? — осторожно спросил Прохор Петрович.

— Как обычно! В “очко” разыграем. Я ставлю рукопись, ты вексель, и посмотрим кто за картами следит!

— Как-то это несерьезно, — с сомнением сказал Прохор Петрович. — Может просто повезти…

— А чтобы этого не было, будем играть по главам, — сказал Порфирий Иванович.

— Ну не знаю, меня все равно терзают смутные сомнения…

— То есть ты отказываешься?

Прохор Петрович встал со стула, снял сюртук и закатал рукава рубашки.

— Ну давай, посмотрим, на чьей стороне Фортуна.

— Марфа, колоду!..

…Сдавать посадили разбуженного отца Иннокентия. Тот поначалу осоловело крутил головой, но получив в руки свежую колоду, внезапно преобразился и принялся ловко тасовать карты.

Порфирий Иванович расслабленно бросал взгляд на карты, над ходамм не задумывался и у Прохора Петровича закралось нехорошее чувство. Он понял, что либо тот настолько превосходит его классом, либо ему… Все равно.

Но учитывая, что Прохор Петрович постоянно проигрывал, то он склонялся к первому варианту.

Вот и первый вексель перешел к Порфирию Ивановичу, после чего тот поднял бровь.

— Ну что, убедился?

— Нет, — отрезал Прохор Петрович. — Где у тебя чернила? Напишу расписку. И пошли свою за коньяком, я красноголовку не люблю…

…Стопка расписок росла, но Прохор не сдавался. Он уже курил модную “сигару”, выкладывая очередной расклад.

— Девятнадцать!

Порфирий Иванович осклабился:

— Девятнадцать с половиной!

—...

“Ну как??? Ну как ему это удается??? Ну как он может выкладывать такие расклады, которых в колоде уже не должно остаться??? Не может он мухлевать, у меня взляд верный, да и у батюшки вид офигевший..”

— Тринадцать!

— Эээ… Пятнадцать!

Прохор Петрович сдался. Он посмотрел на стопку бумажек со своей подписью и сказал:

— Ставлю газету.

— Уверен?

— А больше и нечего, — грустно усмехнулся Прохор Петрович.

— Что ж… Тогда бери.

Пришли десятка и семерка. Рискнуть? Нет. Хватит.

— Семнадцать.

Порфирий Иванович добрал карту, остановился и долго смотрел на Прохора Петровича, отчего тот не выдержал:

— Чего молчишь?

— Двадцать… три. Перебор. Рукопись твоя.

Прохор Петрович схватил со стола листы бумаги и прижал к бешено стучащему сердцу. Он смог. Она его! Его прелесть! Рано или поздно он сможет это опубликовать!

Порфирий Иванович аккуратно положил карты на стол рубашкой вверх.

— Ты так ничего и не понял.

— Чего там понимать? Я же выиграл!

— Тогда пошел вон, бес!.. Глашка, — он обратился к дремлющей девице на софе, — Поедешь со мной в Швейцарию?

— Если выкупишь, то хоть на край света!..

Батюшка икнул и перекрестился.