Беспризорники

Глава 1

Все они были беспризорники. Когда-то плакали, когда-то злились, кидали камни вслед уносящемуся экипажу. Когда-то был ясный день и пахло праздником. Толпа- толчея беспросветна. Тёплый день ловит отблески солнца на мутных оконных стеклах, заставляя щуриться. Пахнет опавшими листьями клена, холодное утро коснувшись груди, забывается, исчезает.

Девочке было не больше семи. Чайные глаза таят испуг и осторожность, она среди толпы, народ шумит, словно океан, наслаждаясь гуляньем. Октябрь срывается тем самым кленовым листом к ее босым ногам, в переулке лавки полны хлебом, пивом, молоком. Белые рубашки и пестрые юбки, готовые хоть сейчас начать кружиться в вальсе, туфли, начищенные смальцем до слепящего блеска. Гул голосов и музыки.

Девочка плачет. Посреди теплого осеннего дня ей является память прошлой ночи.

В пламени свечи, на лестничном пролете разложены карты. Заброшенный дом полнился эхом шёпота. Дети, сидевшие рукой к руке, полукругом возле разбитого зеркала, криво висящего на стене, твердили:

"за правду, за сплетню,

отдам душу ведьме.

За горстку былого-

Щепотку "живого",

Ушедшие, мёртвые,

В зеркале стёртые-

Восстаньте, пройдите

По вязанной нити

Дойдя, в лабиринте

Запутавшись, сгиньте

А сгинув, родитесь,

Родившись- склонитесь

Пред черной вуалью,

Туманом, печалью

Пред тьмой беспросветной

Склонитесь пред ведьмой."

Тихим голосом, как псалом, один из них проговаривал эти слова, остальные же испуганно вторили, украдкой заглядывая в лицо читавшему. Красная нить, которую каждый держал в грязной маленькой ручке, бежала к зеркалу, аккуратно свернувшись возле него клубком. Слова были досказаны и всё стихло, старый дом лишь изредка вдыхал ветер, поскрипывая гнилыми досками.

Вдруг, пламя свечи склонилось к зеркалу, будто кто-то начал тянуть его туда, и тут же клубок красных ниток зашевелился, ударился о зеркальную поверхность раз, другой, а потом качнувшись, провалился внутрь и покатился дальше, уже находясь в отражении. Все сидели, не в силах пошевелиться, не в силах проглотить слюну, завороженно глядя на убегавший все дальше и дальше клубок.

А потом, в отраженном зеркальном пространстве, со стороны разбитого, полного мелких трещин края, крадучись, по- паучьи, стала возникать фигура, и в дрожащем, склоненном пламени свечи, перед полукругом беспризорников предстало существо, взявшее в руки красную нить: длинное чёрное платье, вуаль того же цвета на лице, изображения воронов на тыльной стороне ладоней. В зазеркалье, неспешно наматывая нить на клубок и приближаясь, шаг за шагом, к границе между реальностью и отражением, на замерших от ужаса детей смотрела ведьма. Вот, нить между ней и сидящим ближе всех к зеркалу ребенком натянулась, и тот, словно заколдованный, поднялся и двинулся к ждавшей в другом мире проклятой тени, не выпуская нити из рук. И вновь она натянулась, только уже между шедшим и следующим сидевшим в цепочке.

Теперь, в отражении, рядом с ведьмой стояли все, кроме кареглазой девочки, которая была последней, кто ещё не шагнул через порог зеркала, но и она уже была возле черты; клубок был почти смотан, длинные когтистые пальцы потянулись к ней, вороны на руках развернули крылья и раскрыли клювы... Из-за туч вышла луна и заглянув в окно, лучом своим коснулась зеркальной поверхности. В это же мгновение ведьма отступила на шаг, красная нить, перерезанная лунным светом, повисла в руках девочки, оковы сна спали и она принялась бежать, оставив за спиной разбитый и уже закрывшийся вход в зазеркалье, с бьющимся в агонии демоном, сорвавшим с лица вуаль и обнажившим изуродованное глубокими стекольными порезами кровоточащее лицо со слепыми глазами.

Праздник подошёл к концу. Улицы пустели, гасли огни ярмарки и шинков. Всё стихало, засыпало, растворяясь в ночи. Идти было некуда, ждать помощи неоткуда. Вновь горячей волной, мешая дышать, подступила к груди тревога, на глаза навернулись слезы. Девочка села на уже холодную, быстро остывшую от обманчиво- теплого октябрьского солнца землю. Оставалось только ждать и надеяться, верить, что произошедшее прошлой ночью, навсегда теперь заперто в том доме, в том зеркале.

Порой, кроме веры, больше не остаётся ничего.