Бесобой

Глава 1

Записки старого мистика

Кредо экзорциста

"Демоны всегда лгут, потому что их природа противна жизни и ложь есть квинтэссенция их нутра, позволяющая продлевать существование паразитов за счёт их жертв..." – Эту истину необходимо запомнить каждому человеку, если он хочет выжить и сохранить свою душу в наше время, в нашем мире.

За тысячелетия тактика демонов осталась неизменной: они манипулируют, вводя в соблазн или запугивая, подтасовывают факты и жонглируют смыслами, точно фокусник или карточный шулер. При этом, всегда стремятся повязать свою жертву контрактом, договором на крови, убивающим душу и обесценивающим жизнь. Насилием или посулами, злобой или благими намерениями они тащат в ад попавшихся на их уловки; губят живую жизнь, потому что губители по своей сути.

Всё, я подчеркиваю, всё, что бы ни чревовещал демон, есть ложь или приманка, ведущая прямиком в паутину заблуждений и в трясину лжи, из которой жертва самостоятельно выбраться уже не сможет. В порабощённом человеке умирает душа и стремительно деградирует тело; он ходит, и говорит, будто жив, а на самом деле уже мёртв – продолжая вести призрачное существование, чтобы отравлять и губить окружающих…

Чтобы постичь кредо экзорциста, надо очистить свой ум от многочисленного мусора, из которого состоит обывательское представление о нечистой силе. Сталкиваясь с ней, люди часто забывают, что некогда они были ангелами или людьми: светоносными обладателями свободой воли. Но их осознанный выбор стороны зла, превратил светлых, сияющих существ, в отвратительных и алчных паразитов мира сего. Хитрых, изворотливых, опасных, но всё-таки паразитов – не более. Сталкиваясь с демоном надо помнить, что он существо переродившееся, то есть прошедшее точку невозврата. Неважно, кем демон был раньше: теперь, он зловредная и опасная химера, что стремится погубить жизнь на Земле.

Тем, кто думает, что такие превращения невозможны, надо просто запастись терпением и подольше пожить на свете, с пользой осмысляя накопленный за годы жизненный опыт. Я видел множество чудесных младенцев, с годами перерождавшихся в очень плохих и недостойных людей, закоренелых преступников и маньяков, таких, что их близкие диву давались. Только время и свобода воли расставляет все точки над «i» в определении природы и породы существа разумного. Только она проявит подлинное нутро и выявит настоящее обличие.

Не надо относить мир сверхъестественного к сфере чудесных глупостей, памятуя, что когда-то и гроза казалась неземным волшебством. Наша вера состоит в том, что всё тайное и явное в этом мире – часть бытия. Вышло ли оно от природы, веры или науки, в том разницы особенной нет. Всё в мире подчиняется и существует по схожим законам и правилам; все причинно-следственные связи везде работают одинаково. В мире сверхъестественного вы встретите хищников и самодуров, мошенников и высокомерных воротил – точно таких же, как и в мире людей.

Не верьте ничьим словам и обличиям – доверяйте исключительно последствиям дел, тогда очень быстро поймёте, кто перед вами. Пусть разум научится отличить дурное от хорошего; тело – чувствовать полезное и губительное; душа – находить подлинное, избегая фальшивого.

Учитесь жить и наблюдайте за жизнью. Зло гнездится там, где ложь и манипуляции, где обоснован и утверждён культ расчеловечивания людей и поклонения идолам. И помните, что во все времена секретным оружием демонов была и остаётся фальсификация – мать всех пороков. Она проникает в природу вещей, восприятие реальности, в саму систему умозаключений, потому что власть демонов основана на вождении своих жертв за нос.

Дезинформацию не случайно именуют дыханием ада и душой лжи: она не только способствует заблуждению, не только искушает рассудок, подталкивая к роковым ошибкам. В конечном итоге она станет западнёй, в которую доверчивое существо угождает по собственной воле. Демоны – имморалисты и всегда действуют по принципу: «Падающего - подтолкни».

Троянский конь был подсказан самими богами, оттого этот принцип одинаково безотказно действует во всех мирах; выживание и сама человеческая природа зависят от способности даже в мелочах замечать преподносимых «троянских коней».

Всё во Вселенной строится по принципу тождества, имея сходные механизмы развития; подобное познается подобным, и плевела никогда не произведёт для вас хлеба. Поэтому ищите аналогий и соответствий, чтобы с их помощью постигать происходящее. Взвешивайте каждое слово, обдумывайте каждый шаг, будьте щепетильны, и тщательны во всём: важно не то, что происходит, или что о происходящем думают люди. На самом деле важно лишь то, кто ты такой на самом деле, в чем твоя вера, и какова ее сила.

Запомните, сверхъестественный мир понимает только один язык – язык силы и готовности бороться до конца. Но сила без опыта, как порох без ружья, а опыт без веры, что выстрел вслепую. Вера даст особое видение мира, проявит тех, кто увеличит шансы на выживание и успех – поэтому так важно обрести правильных союзников: ангелов-хранителей и ангелов-истребителей.

Всякую ложь, каждую мерзость, любую манипуляцию сознанием, которые пытаются продавить в твою жизнь, надо решительно и методично истреблять, как искореняет сорняки опытный земледелец, как гнойную рану иссекает врач. Не оправдывая зла, и не пытаясь свыкнуться с ними, а поступать согласно природе вещей и здравого смысла. В этом моя вера. И вера моя крепка.

Архонт

На твердыне, куда нет доступа никакой душе, он воздвиг неприступный бастион, чтобы с ледяных стен повелевать земной жизнью. Играть по своим правилам и, наблюдая, потешаться, как растревоживший муравейник злой мальчишка. Всё подвластно и всё позволено ему, потому что он – Архонт, непостижимый, подобный тьме, хаотичный бег времени.

Много веков под его ледяной твердыней возникали поселения и росли города, протягивались каналы и расчерчивались фигуры пашен.

За становящейся жизнью он наблюдал с невозмутимостью натуралиста: отмечая союзы и выделяя царства, Архонт поддерживал то одних, то укреплял других, ловко обращая их в соперников и непримиримых врагов. Привносимые бедствия и моры меняли обитателей нижнего мира сильнее войн, настолько, что новые поколения ничем не напоминали своих предшественников и прежние люди становились другим народом.

Когда разросшаяся цивилизация наскучивала Архонту, он сносил её с земного лица так же просто, как смахивают со стола докучливые крошки прежней трапезы. Не жалея и не вспоминая о прошлом, потому что знал: всё начнётся заново…

В ледяных покоях Архонт не старел, и одиночество не тяготило его. Напротив, чем дольше он наблюдал мир, тем отчётливее презирал самую малую искру чужого разума. Он давно бы стёр опостылевший человеческий род, но питающим его стихиям требовалось присутствие сознающей себя жизни. И всесильный Архонт был вынужден смириться.

Всё изменилось, когда возле скал поселился старик, нищий безумец в ветхой лачуге. Сначала Архонт не обратил на него никакого внимания: за множество веков он привык наблюдать чудаков и кликуш, то отвергаемых, то превозносимых пустоголовой толпой. И властители дум, и неприкасаемые изгои на деле были не больше соломенных пугал для изумлённых ворон. Люди не могли принять реальность иначе, как поклоняясь кумирам и ниспровергая их, потому что сама природа их сознания иллюзорна.

К своему удивлению, однажды Архонт понял, что старик не погружен в пелену иллюзий, не цепляется за обряды и предрассудки, а разговаривает со стихиями. И стихии ему внемлют. Не просто слушают, а повинуются. Без принуждения, легко, словно желая этого. Самым отвратительным явилось их стремление приобщиться к мыслям и чувствам старого отшельника.

Много раз Архонт пытался сокрушить старика вместе с его лачугой, но стихии восставали против его воли. Впервые понял Архонт, что его власть небезгранична, и ему потребуются помощники среди людей. Те, кто ради власти или выгоды станут добровольными предателями своего рода: беспощадными подлецами, бездушными лжецами, бессердечными манипуляторами, бездумными губителями.

Набрав себе отщепенцев, Архонт провозгласил их знатью, потому что знал цену каждому. Вскоре, к своему изумлению убедился в том, что тысячами ничтожеств повелевать проще, чем единицами и что подобное управление разъединяет и неотвратимо портит сами основы мироустройства, превращая всё – в ничто…

Впервые ужаснулся Архонт, догадавшись, что если его знания не безупречны, то в мире наверняка существуют скрытые, более могущественные силы. Неведомые начала, незримые властелины, что наблюдают за ним и что способны расщепить его сущность, как обрушает весна наледь с крыш.

Хронос

Что оставил я за спиной своей? Левый и правый берег непроглядной реки, убегающие облака и опавшие листья. Куда я иду? Мне всё равно, потому что нет пути назад: под ногами моими настоящее становится прошлым, в которое уже не вернёшься. Новый день для меня будет новым, и каждый вздох отличим от предыдущего; минута не та, что прежде неё, и только что повторённое слово звучит совершенно иначе.

Очень давно я имел своё собственное имя, но, не успев привыкнуть к нему, оказался Хроносом. Вскоре, имён стало столько, что перестал их считать. Даже цифры на моих губах обращаются в прах. Я не знаю, кем, когда и зачем я рождён: память ускользает от меня, не оставляя за собой ни следа. Всё исчезает, уходит в никуда, утекает в дурную бесконечность.

Во мне существует неуловимое, вечно изменяющееся знание, подобное варьирующемуся нескончаемому сну. В нём я осознал и обрёл себя выходящим из вод реки, имя которой Забвение. И не было ничего ни над водой, ни под ней, кроме звенящего эфира, пронизывающего каждую клетку моего тела и приникающего в бесконечное многообразие зарождающихся чувств. В этом потоке я был ничем и становился всем; всеми рождаясь, во всех проживая и умирая, как все.

Пронзённый миллиардами лучей, я любил и ненавидел, бесконечно дорожа тем, чем не обладал; смеялся и рыдал, так, что пламенел и обращался в лёд. Я ловил каждый обращённый на меня взгляд с недоумением, потому что задолго прожил вместе с вами ваши жизни и успел забыть их…

Вечность звенит во мне, наполняя до краёв, рвётся изнутри, образуя миры и обращая их в ничто. Вечность, словно ненасытный хищник, вырывает из меня вселенные, разбрасывая их горстями праха…

Я был молодым, и я был стариком,

Цветком полевым и последним глотком;

Случайным попутчиком, волей веков,

И пулей, что ищет своих дураков.

Прощанием глаз и прощанием губ,

Обрывками фраз и призывами труб;

Надеждою, верою, мерою слёз

И ночью бессонною в лютый мороз.

Я был утешителем тысячи раз

И строил свои лабиринты из фраз;

Блаженством, неведеньем, грёзами снов

Чудесные бредни вливал в вашу кровь.

Ещё я обманывал, крал, предавал

И маски лжецам вместе с кожей срывал;

Поймите, кто может, приди, кто готов

Со мной рассчитаться во веки веков!

Вечность… кто остановит Вечность? Так, чтобы убегающего от себя Времени больше не было… Но что тогда станет с освобождённым мной и всеми, кто был, кто есть и кто будет? И какие берега встретят нас по обе стороны Забвения?

Хранитель

Он помнил время, когда взамен распадавшихся гор были мосты. Их витые ступени начинались здесь, у водопада, тогда ещё заросшего виноградником. Ступени уходили в небо, разрастаясь, точно спелая гроздь, что блаженствует каждой налитой ягодой. Оттого ступившие на мост наполнялись сияющей силой, нектаром бессмертия – вином вечности.

Слова звучали поэзией, речь текла песнопением, что неслись над мирозданием окрылённым светом, дарующим радость и счастье. И нигде не было горя, и никто не умирал. Тогда он был аккомпаниатором этой песни, играющим на струнах Вселенной; сейчас – стал небесным бродягой.

Блуждая многие века, он вглядывался в жизнь нового мира, всеми силами пытаясь отыскать неискажённые черты – и находил только удаление их от идеала. Тоска по прошлому и разочарование в настоящем убеждали покинуть Землю, позабыв о разрушенных небесных мостах, о несущих благодать вселенских струнах…

Пребывая в мире жестокости и зла, вынуждало истаивать, растворяться с течением времени, как рассеивается во тьме световой луч. Он мог покинуть тьму – никто не осудил бы его; он мог возвратиться в Свет – радость о нём была бы всецелой. Ему лишь стоило захотеть отказаться от предназначения и проститься с даром, уснуть и пробудиться в мире много лучше и совершеннее несчастной Земли. Там его встретят как друга, примут, как задержавшегося в пути брата. Он выбрал иной путь – миссию Хранителя.

Без устали, днём и ночью, стал искать живые души, пусть отдалённо напоминавшие ему души прежних. Люди, звери, птицы, деревья, травы, камни... Всё, заслуживающее хотя бы малейшего внимания, не ускользало от бдительных глаз. Не покладая рук он связывал воедино живые души с разорванными вселенскими струнами, так, чтобы каждая по отдельности и все вместе они могли зазвучать не хуже, чем прежде.

Ночь не тронула заря

Звёздный шлейф развесив,

Обещание даря

Колыбельной песней.

На нехоженых лугах

Созревают травы…

Всё о судьбах и сердцах

Знает Боже правый.

Спит ягнёнок, дремлет лев

В сладкой неге мая. –

Дышит нежностью напев

Зла не понимая.

В серебре седых берёз

Спит луна в затоне:

В мириадах лет и звёзд

Спи, как на ладони!

Светло небо, светел путь

На исходе ночи…

И Господь спешит сомкнуть

Золотые очи.

Хранитель понимал, что с каждым днём тает возможность его возвращения; он так же не знал, успеет ли осилить начатое и чем станут результаты его трудов. Не ведал он и того, будет ли вообще иметь смысл его жертва.

Всё, что имел – была память о летящей над миром песне, объемлющей всё живое и восходящей во Свет. Она была всем: началом и концом, средством и целью, смыслом и сутью.

Хранитель заслужил память своей верностью и своей верой. И пока он жив, пока существует, звуки этой песни никогда не умолкнут.

Царь-Огонь

Под землёй, где не показывается солнечный свет, он родился, окреп и осознал себя частью великого замысла, чьё предназначение однажды определит судьбу мира.

Его рождение было загадкой, тайной, что никогда не происходит сама по себе. Иначе как объяснить, что он вспыхнул в глубинах, там, где нечему гореть?

Потом, невыносимо долго тлел и, когда казалось, что вот-вот должен потухнуть, вспыхивал на мгновение и снова прощался с надеждой…

"Лучше бы мне угаснуть, забыться, уйти в небытиё, – думал Царь-Огонь, пробивая свой путь. – Жизнь моя вровень с червём, смерть станет и того ничтожней…"

Одиночество лишало сил и пожирало изнутри, но невероятным образом Царь-Огонь чувствовал: в недрах Земли правит на широкую ногу его Мать, а где-то в непостижимых далях властвует Отец. Тот, что проникая сквозь толщу пород, коснулся и воспламенил его разум, вдохнул жизнь и оставил тлеть…

"Кто же я, первородный мира? Сирота, что не имеет пристанища или же наследник Вселенной? Оставленный бастард или проходящий священное испытание царевич?"

Он угрюмо точил земную твердь и душа его металась и рвалась в сомнениях: цена жертвы была слишком высока, но её значение оставалось сокрыто. Если бы только тайное стало явным, тогда и время его страданий не имело бы значения. Но любая попытка обрести надёжный ответ наталкивалась на тонны враждебной породы, глухой и слепой от самой Природы…

Бесконечно долго блуждал Царь-Огонь, умирая и воскресая в своём чистилище, пока однажды не набрёл на залежи угля. Тогда в один миг он постиг истину, ранее не доступную: он должен овладеть всем углём, нефтью, газом. Он больше не станет стремиться сойти к Матери вглубь Земли, а будет прорываться на поверхность мира, к Отцу.

Тогда из безвестного подземного червя он сможет взмыть над Землёй прекрасным ангелом и, раскинув в её атмосфере бессчётные огненные крылья, слиться с Вечностью в единой и единственной мистерии Живого Огня.

Ваш дух – проклятие планеты,

Убийство сущее в крови…

Вы зла земного злые дети,

Что любят мучить и губить.

В себе друг друга презирая,

Вас лицемерней в мире нет. –

Как змей, исторгнутый из рая,

Вы ненавидите весь свет.

Всё прогноили, всё растлили, –

У вас всему своя цена…

На километры и на мили

Земля растерзана до дна.

И ваша власть беспрекословна,

И ваша сила велика,

И ваша мудрость бесподобна,

И ваша воля на века…

Но дух отверженный, безвестный,

О ком и думать не могли,

Восстанет Ангелом из бездны –

И вас сотрёт с лица Земли.

Снежная Мать

Зло проснулось в земных глубинах, местах потаённых и бездонных, недоступных взору. Многие века оно залегало в расплавленном чреве планеты, почивая и умирая. Зло не имело воли ожить и выйти на свет, потому что надземный мир был свят и светел, а сердца людей ещё питались добром.

Так продолжалось до тех пор, пока все грани цветов не смешались и перепутались: исчезли белый и чёрный цвета, а краски жизни приобрели фальшивые оттенки. Так же и в душах людских воцарилось смятенье: радость больше не отличалась от злобы, а невинность оказалась сродни глупости. Природа омрачилась – всё в ней спуталось, смешалось, жизнь на земле стала грязной. И зло учуяло грязь, и откликнулась на неё.

Отныне Зло не спало, клубясь едкими кольцами пожарища, собиралось с мыслями, и разжигало свой ненасытный голод…

Мир, беспечно потерявший сказки, всё дальше уходил в беспочвенные фантазии, увязая в ненасытных грёзах, точно в болоте. Ещё не вступив в борьбу со Злом, мир проиграл и сдался заранее. Мир и не полагал, что обречён…

Снежная Мать была самой высокой горой – холодной и неприступной. Царственно чистой, как непорочная невеста. В былые времена ей восхищались и поклонялись, полагая, что в её льдах сокрыта неземная истина. Только особенные из людей осмеливались взойти на неё; только избранным дозволялось проводить на ней священные ритуалы.

Снежная Мать ничего не забыла и каждый избранный, коснувшийся её души, оставался запечатлённым в её памяти навечно. Гора берегла и лелеяла память о своих детях, создавая в их честь нерукотворные ледяные обелиски.

Шло время. Люди потеряли интерес к горе и жили, не замечая её священной души. Переменчивые нравы упразднили почитание Снежной Матери, объявляя священные верования отжившим суеверием. Снежные склоны стали местом для скучающих балбесов, а сияющая ледяная корона оказалась вожделенным трофеем для тщеславцев. Недостойные потомки предпочли утратить память о своих предках, потому что решили жить отстранившись от прошлого.

Снежная Мать терпеливо сносила своё поругание, но когда разглядела сердца приходящих людей, то с отвращением отвернулась от мира живых. Отреклась, как отрекается мать от мерзавцев. Но своими корнями гора видела пробудившееся зло, понимала его природу, отчего страдала сильнее, чем от предательства своих людей.

Она могла расправиться с пробудившимся Злом, но только ценой собственной гибели, а значит, и гибели всех своих запечатлённых избранников. Снежная Мать не видела среди живущих достойных такой жертвы, но помня святых, копила и умножала свою разрушительную мощь.

Гора знала всё о Зле, понимая его природу без прикрас, потому что видела его глазами своих избранных – людей с кристально чистыми душами. Снежная Мать ведала о Зле, а Зло – даже не предполагало о самом существовании Снежной Матери…

Кошмар

Апросил был ночным кошмаром – духом злобным и привязчивым. По своей природе относился к сонму ничтожеств, неразличимому для других бесплотных, как для человеческого глаза неотличим и одинаков гнус.

У ночных кошмаров не было ни имени, ни прозваний, и само их существование полагалось для заполнения пустот бытия. Своим происхождением они обязаны мухе из Эдемского сада, позарившейся на огрызок запретного плода, но не сумевшего переварить его гибельной мякоти. Из её лопнувшего нутра и вырвался на свет неисчислимый рой ничтожеств, часть которых превратилась в ночные кошмары.

По человеческим меркам их существование было недолгим и зависело от того, к какому источнику кошмар мог прилипнуть. Каждый из ничтожеств метил добычу полакомее, и, зачастую, становился добычей добычей сам – многие духи не брезговали питаться кошмарами. И незадачливые паразиты исчезали, не оставляя ни памяти, ни следов…

Апросил был первым ничтожеством, кто дал себе имя. Он подслушал слова у своей жертвы, и сочетание некоторых звуков показались ему значимыми и важными. Он ухватился за них, находя особенную сладость услышать их прежде, чем примется терзать свою добычу.

"Вот бы придумать уловку, чтобы имя моё звучало как можно торжественнее и нескончаемо часто!" – сладостно мечтал Апросил, полагая, что тем самым сможет возвеличиться над всеми знакомыми ему ничтожествами.

Изо всех сил он принимался мучить свою жертву, внушая, что ночные кошмары напрямую зависят от правильных и многократных просьб. И человек, со временем, ночи напролёт стал просить…

Ночь раздвинула веки – и тысячи глаз

Выставляют луну на показ.

Ночь раскинула крылья – и словно игла

В душу горечь отравы ввела.

Голова на подушке стучит в циферблат

И не требует платы за ад…

Холод выпустит когти, а жалящий жар

Разберёт эту ночь на кошмар…

Не сияньем огней, не мерцанием звёзд,

Но бессонницей высушит мозг. –

И повисшая в небе старуха-луна

Выпьет душу до самого дна…

Кошмар голодал и почти не питался, став слабым и одуревшим от чувства собственной значимости. Он видел себя вровень с бесом, и уверенность в собственной миссии заглушало страх, вечно свербящий его природу: "Я такой один и на всю тень! Оттого сам утвержу правила! И тогда… меня признает вся нечисть… и станет звать по имени!"

Тем временем к измученному бессонницей человеку пришёл врач с порошками и настойками. Больной принял лекарства, успокоился и забылся сном без сновидений. Он больше не мучился ночами, не томился и стал недоступным для кошмаров.

"Мерзкий, ничтожный слизняк, что не может совладать со своими снами! – Апросил заходился в слепой и беспомощной злобе. – Будь проклят, бедный человек! Сгинь вместе с лекаришкой и его никчемными снадобьями!"

Кошмар бесновался напрасно: силы, поддерживающие призрачное существование таяли и сходили на нет, принимаясь пожирать его изнутри…

Вскоре Апросил исчез, но этого никто не заметил.

Звёздный вестник

Посмотрите, что стало с этой землёй, некогда пресыщенной негой и буйством красок. Землёй, наполненной звенящими голосами песен и смеха; Землёй, над бесконечными полями которой умеривало свои шаги Солнце. Она опустела…

Маленький город, где раньше было не протолкнуться, обезлюдил, превратился в собственную тень, карикатуру самого себя. Он скукожился, высох, стал мумией, погребённый в стенах домов. Здесь не жили, а доживали, влачили дни, не строя планов, не мечтая, не любя.

Полусонные полулюди-полутени уже и не вспоминали о прошлом – они разучились помнить прежнюю жизнь; но и в нынешнем существовании не хотели ничего, что простиралось дальше их нор. Сонные люди не понимали и не собирались понимать ни окружающего мира, ни самих себя.

Зимой городок по-прежнему заваливало снегом, но дети не лепили снеговиков и не играли в снежки. Новые дети презирали снежные забавы и боялись выходить на улицу.

Весной, как в прежние годы, низины захватывали ручейки, но в них больше никто не пускал бумажных корабликов и не устремлялся к сказочным берегам. Потому что грёзы и сказки умерли в сердцах жителей этого города.

Летом окрестности зарастали буйными травами и луга становились безбрежными, как в раю, – но счастливые влюблённые там не обитали. Их не было. Нигде.

И осень никто не встречал хлебосольными суетливыми ярмарками: с нагруженными прилавками, щедрыми лотками, кипящими самоварами и даровыми угощениями. И никто не тосковал о некогда бывшем…

Существовали, как тени: без веселья, без надежд, без намёка на счастье. Просто жили-были тени прошлых людей, что ныне равнодушно и безразлично встречали каждый свой новый рассвет…

Духи прошлого пытались привести живых в чувство, полагая, что те очнутся, если узнают о своём скором незавидном жребии. Напрасные надежды, пустые хлопоты! Там, где нет воли, нет и жизни…

Ты не хочешь молиться, не смеешь восстать,

Не взовьёшь даже белые флаги. –

Ты останешься с памятью в прятки играть,

Точно сажа на чёрной бумаге…

Но посмотрите, что за Всадник летит над звёздной бездной, поднимая от Млечного Пути серебристую пыль? Бесцветны доспехи на нём и мертвенно бледен его конь, а дух его – чернее мрака.

Куда же он спешит, пролетая над пустошью звёзд, продираясь сквозь кряжи созвездий? Что он сжимает в руках и почему смотрит в дали бездонные – сумерки духа? И какая весть лежит на его челе?

Гений места

"Аллей, Аллей, что забыл ты в безнадёжных скалах? Какая сила удерживает на выщербленных ветрами каменных остриях? Почему так пронзителен твой голос, когда ветер коснётся расщелин? – отшельник воздевал к скалам руки и утешал незримого, незнающего покоя духа гор. – Не сокрушайся, не плач, Аллей… уйди в глубину, обрети свой мир… Там, в недрах горы, ты найдёшь позабытые своды пещер, чьи самоцветы отражаются в ледяных озёрах. Они ждут тебя… Возвращайся к ним, Аллей!"

Среди живущих возле чёрных скал издавна ходили поверья, что поселившееся там эхо – не обычный отшельник, не тень крика, а наделённая сознанием и волей живая сущность. Кто она и откуда взялась, наверняка известно не было, но ходили толки о погибшей душе странника или о загубленном в горах младенце.

Некоторые утверждали, что стонет и плачет в чёрных скалах вовсе не человеческая душа, но отпавший от своего племени стихийный дух, что заблудился и одичал, оказавшись заточённым в нерукотворном каземате.

Его называли Аллей, хотя это слово и не было его именем – на него эхо оживало и разговаривало с каждым окликающим.

Тайну прозвания разгадать не пытались, но природу Аллея молва угадала достаточно верно. Во время неправедной, нежданной или случайной смерти, в оболочке мироздания происходит пробой – и на свет проистекает дух повреждённой стихии. Он, словно тромб, запечатывает и зарубцовывает кровоточащую рану бытия, обрекая себя на истаивание и уход в небытиё.

С годами дух теряет свою личность, утрачивая самосознание и память, отчего так цепляется за каждое живое слово и осознанное дыхание.

Со временем он перейдёт ни во что, рассыплется по склонам каменной пылью, обратится в пригоршни песка и умолкнет навек, превратившись в пустое эхо – бессмысленное отражение звуков. Такова цена смерти и жизни. Такова судьба гения места.

"Сын стихии и пасынок крови! Силами Света животворящего, освобождаю тебя! Возвращайся в сады сталагмитов, слушай свирели первозданных вод, покоясь в родных объятиях! Там, равный своим братьям, войдёшь в торжество бытия. Там оживёшь и вольёшься в поток мироздания, что питает вселенскую плоть. Ты исполнил свой долг и теперь – ты свободен!"

Всё изменяется…

Пробуждающиеся звёзды напомнили о дороге полной слёз; пути, по которому следует всё сущее под звёздами. И сами звёзды…

На остове погибшего мира, среди руин исчезнувшей цивилизации, ангел по имени Сила пытался осознать тайну предназначения различных эпох, постичь логику их движения в едином потоке Времени.

Он внимательно рассматривал руины дворцов и храмов, воспроизводя по памяти места скоплений лачуг и рынков; касался позабытых кладов и заросших деревьями могил; созерцал осыпавшиеся мозаики, сопоставляя их с замыслами художников.

"Сколько пролито пота, крови и слёз, чтобы в итоге запустение пожрало всё… Бывшему нет больше имён; как нет голосов, наполняющих его смыслами и жизнью. Некогда кипящее стало накипью, некогда питающее – превратилось в атрибуты исчезновения…"

Ангел осматривал заброшенные рудники с исчерпанными и необнаруженными запасами; видел кости погибших под завалами, что сами обратились в камни, и железо, вновь ставшее трухой…

"Мне грустно постигать трансформацию природы вещей… Познание, словно разъедает меня… – Сила взмахнул крыльями, воспарив над руинами забытого мира. – Однако, путь познания ещё не окончен. Я так и не смог уяснить для себя главное: зачем Времени сначала порождать, а после уничтожать эпохи? И почему невозможен один единственный поток Времени?"

Чем выше он поднимался над руинами, тем яснее представлялось, что в основаниях былого не найти ответов, и даже не встретить подсказок.

Ангел вспомнил легенду о Сизифе, что был обречён катить камень на вершину горы. Камень, природа и предназначение которого состояли в непреложном и вечном падении вниз. Камень, чей дух выражался стремлением сорваться с высшей точки, ради возвращения к началу.

"Несчастный царь Коринфа не смог подняться ни над слепой прихотью богов, ни собственной ограниченностью! Сизиф, Сизиф, разбей камень; сотри его в пыль и развей по ветру… – ясность света озарила Силу. – Род человеческий, что проклятый царь, выбрало себе путь пота и слёз, путь страданий и крови, ради власти тех, кто не стоит и пыли с их ног… Если бы они были свободны духом, свободны своей волей, то рассеяли бы чары недалёких божков! Но род человеческий упрямо идёт дорогой собственных мучений…"

Ангел понял, что Время не терпит диктата богов, и оно безразлично к желаниям узурпаторов любого рода. Время не желает нести на себе ни навязанные обязательства, ни утверждённые порядки, оттого разрушает опостылевшую эпоху, как разрывают несправедливый договор.

Единственная

Кто этот мальчик, что всё время смотрит на небо? Кто этот юноша, читающий звёзды, словно книгу? Кто этот мужчина, поменявший земную жизнь на иллюзорное движение светил? Каждый знает, это – Зима, по прозвищу Звездочёт. Вечно неприкаянный и одинокий, с рождения сирота, тот, о ком говорят: "Случайный человек".

Нет бы, стремиться к людям, прибиться бродячим щенком, жалостью выпрашивая ласку, так он душу положил ради приближающих небо стекляшек!

Так и маялся: разут-раздет, неприбран и вечно голоден, зато в обнимку со своим небом, наедине со звёздами.

Ему бы поучиться астрономии, да где и на что? Возможно, и этого было не нужно: зимний найдёныш умел понимать звёзды без знания, разговаривая со светилами без слов.

"Чудной, не от мира сего… не живёт, а прозябает…" –говорили добросердечные люди, подкармливая неприкаянного Звездочёта.

"Зачем такому рождаться на свет? Ни на что не годный отщепенец, лишний рот и обуза!" – высокомерно замечали скудные сердцем, и никогда не выказывали Зиме малейшей милости.

Так и жил Звездочёт между небом и землёй, вернее, находясь на земле, обитал на небе, словно птица или ангел.

Есть музыка блуждающих комет,

Созвучья звёзд, непостижимых слухом, –

Когда рождается Трагедия из духа,

Которой в мире не было и нет…

Никто из людей и не предполагал, что от самого рождения Зима был связан незримыми узами с самой необычной и непредсказуемой звездой Великого неба. Один единственный из всех живых…

За недолгие века астрономии эта звезда успела побывать и в ранге ничтожных, и переместиться в статус ярчайшего гиганта, пережившего великую вспышку... снова считаться померкшей… и вновь воссиять ярче других.

В тех краях, где жил Зима, увидеть эту звезду было невозможно – она не поднималась до северных широт; но своего Звездочёта она манила и звала сквозь Пространство и Время. Оттого и называл её Единственной – никчёмный человек без рода и племени по имени Зима.

Никто не предполагал, что звезда могла из своих недосягаемых далей сотрясти и навсегда изменить жизнь на Земле, но берегла и баюкала маленькую планету ради своего Звездочёта. Для возлюбленной живой души, с которой всегда была вместе; для того, кто никогда не видел своими глазами её света.

День и ночь звезда дарила ему свою нежность и её незримые лучи достигали Земли, наполняя разум Звездочёта радостью и восторгом, неведомым остальным людям. И он отвечал её призывам с той искренностью, на которую способен лишь человек светоносный по своей сути. Как человек, от зачатия связанный духовными узами со своей звездой и пребывающий с ней вместе, в единении, существуя на два мира, Здесь и Там – как одно целое.

Повелитель сна

Он приходил с закатом и уходил с рассветом. Как прилив захватывает всё на своём пути, так и он пропитывал своим эфирным разумом всё живое.

Его звали Повелителем снов, за ним была Вечность, а в течение времени – множество имён и прозваний, которыми люди стремились передать его суть. Раскрыть и объяснить для себя таинство сна.

От истоков разума он слушал о себе сказания и мифы, зачастую путанные и нелепые, как помелькавшая мозаика чужих сновидений. Для себя самого он выбрал имя Лорэстей, или тот, кто находит дыхание и пребывает в нём. Люди, звери, птицы, рыбы и все, кто дышит, были для него обителью и приютом, миссией и смыслом его существа.

Лорэстей наполнял живущих, как энергия, внимательно осматривая и отыскивая на душах новые отметины и знаки Судьбы; читал их, подобно книгам, внося собственные пометки и оставляя заметы на будущее. Он часто бывал удивлён, наблюдая, как из года в год живут предуготованные смерти, и как скоропостижно умирают отмеченные для долголетия.

"Логика Судьбы непостижима!" – не раз говорил Лорэстей, невольно сравнивая жизни с тасуемой колодой, со случайно выпадающим жребием.

Следя за живыми, Лорэстей тоньше и глубже научился замечать почти неразличимые, но могущественные взаимосвязи между чувствами, сновидениями и будущностью существ. Штрихи и отметины души, будь они яркими или невыразительными, по отдельности казались бессмысленными фрагментами, но когда складывались воедино, то представляли собой послание для высших сил.

Лорэстей усвоил, что ни прихоть происхождения, ни сила, ни ум не даёт перед Судьбой особых прав, не делает избранным, подобно тому, как молитва не рождается в сердце из взвеси слёз и слов, как по рассчитанной формуле не возникает любовь. Прародителя слов не зачаруешь фразами и составляющую мир Любовь не выкроишь по своим лекалам – химеры рассеиваются пеной морской…

Лорэстей ощущал, как на хрупких гранях Судьбы играет неуловимая тайна, которую он будет стремиться разгадать до конца времён и которую вряд ли разгадает…

Ночь до света... Слякоть сна…

Серебрится полнолунье…

Нищий ангел у окна

Собирается в раздумьях.

Жёрновом висит сума,

И не заживают раны…

В сердце – горе от ума,

Околдованного снами.

Не уйти, не улететь,

Никуда не спрятать взгляда…

Бросят жребий Жизнь и Смерть, –

Время вытянув наградой…

Бессмертный повелитель снов посмотрел на тонкую нить догорающего горизонта, расправил крылья и накрыл город со всеми его окрестностями.

Белые ангелы

Ему казалось – мир лежит у ног; он думал – Земля и Небо не более, чем игрушки, Звёзды – венок на чело, а Луна – заветный плод, созревающий в потерянном рае Вселенной. Он чувствовал, что весь мир должен принадлежать только ему, титану Сетевелу, первородному от стихий и ангельской крови. Пусть падёт каждый посмевший встать у него на пути, да умножатся гибель и разрушения – он иерарх мира, и ему решать, что должно быть, а что исчезнуть...

Когда-то на Небе была война. Не в атмосфере Земли, далеко, в невообразимых просторах, верхом на звёздах неслись ангелы, сходясь в смертельной битве с бывшими братьями, что предали и отступили. Много было погибших, много без следа испепелённых, а ещё больше оказалось падших: утративших облик, потерявших свою природу и превратившихся в драконов…

Нашлись и те, кто не захотел сражаться, не выбрал сторону, признав до исхода битвы правоту победителей. Это были шесть прекрасных и странных ангелов: слишком самовлюблённых для риска собственным бытиём. Каждый из них вместо Света и Тьмы поднял над собой белый флаг – знамя коллаборанта. И Свет, и Тьма согласились с их выбором…

Ангелы по имени Рок, Фортуна, Страдание, Богатство, Нужда и Смерть приняли новые роли бесстрастных судей и безучастных палачей. Они добивали или калечили побеждённых ангелов Тьмы, обращая их в уродливые тени, посмешище самих себя – безобразных бесов. Но и после расправы ангелы белых стягов не стали присягать Свету, выторговав независимость за подчинение…

У них были свои планы на Землю: белые ангелы забавлялись тем, что из крови падших создавали титанов, перемешивая божественное начало с энергиями материальных стихий.

Бессмертная шестёрка в полной мере ощущала себя демиургами – создателями высшей расы земных исполинов и чудовищ.

Они упивались новыми возможностями и успехом, так, что вскоре оказалась не важна суть – довольно было чудовищной стороны совершенства. Их забавляло, что порождения-титаны были прекрасны пустой красотою, и растущие в них силы не искали смысла и противились сознанию.

Создания, словно химеры, более всего жаждали вражды друг с другом, искали гибели себе подобных. Не успевая окрепнуть, они самоистреблялись с неистовой страстью, вожделея остаться в полном одиночестве. Так, не познавая старости, титаны возвращались к теням, а чудовища обращались в костяные остовы, умножая бестиарии мрачных времён…

С одинаковым любопытством наблюдали белые ангелы за становлением и гибелью собственных порождений, находя в их истории правоту своего выбора:

– Их гибель предопределила тёмная кровь, – сказал могущественный Рок. – Ясно, как чёрным по белому.

– Они оказались неспособными постичь, что быть избранными, значит, сплотиться и разделить удачу друг с другом, – согласно кивнула Фортуна.

– И жизнь, и смерть, и муки оказались бессмысленными. Лишения открывают правду тому, кто способен усвоить нелицеприятный урок, – заметил белый ангел по имени Страдание.

– Тот, кто желает обладать всем – всё потеряет, потому что у любой меры есть предел… – усмехнулся ангел именем Богатство.

– Они вполне познали истинную меру жизни, – кивнула Нужда. – Вышли из ничего, и стали ничто…

– Если сравнить их судьбу с жребием прародителей, то путь в никуда – сладкий сон и отрада… – Смерть бесстрастно посмотрела в глаза братьев и сестёр, и улыбнулась. – Забвение станет для многих желанным трофеем… или наградой…

Тот, кто видит

"Если вам скажут, что духи всемогущи – не верьте. Если станут уверять, что им известно будущее – не берите услышанное в расчет. Если поведают в тайне, что ими плетётся нить ваших дней, то знайте – вас вводят в заблуждение…

Будущее подобно своевольным облакам: то они есть, то их нет, то изменили свой облик до неузнаваемости. Так происходит потому, что своеволие и свобода облаков только кажущаяся, зависящая от стечения множества обстоятельств и сиюминутной игры случая…

Тени же прошлого – нигде и везде, отчего люди думают, что его нет или оно неистребимо и вечно, когда прошлое всего лишь расходный материал, клейковина миров, подобно раскатом грома в грозе…"

Нестор, смотритель музея ремёсел, вглядывался в разыгравшуюся за окном снежную круговерть, представляя Вселенную до сотворения мира.

"Вечность из чистого хаоса… – он рассуждал основательно, неспешно отпивая чай из столетнего гранёного стакана. – Неупорядоченная, безумная буйность, совсем как буря за моим окном…"

Нестор взял из сахарницы кусок рафинада и улыбнулся мысли, что непроглядный хаос за окном состоит из мельчайших, но совершенных снежинок.

Музей, в котором он прослужил долгие годы, умирал, оказавшись никому не интересным и не нужным; точно так же, как был всеми забыт и его старый смотритель.

"Когда распогодится и наступит весна, нас развенчают в хлам, не оставят даже камня на камне…" – вот уже много лет Нестор говорил с музеем, как с живым существом и тот отвечал ему, подавая знаки.

"Если б я мог взять тебя с собой! – смотритель задумался и безнадёжно заметил. – Куда бы мы пошли? Побираться, выпрашивая милости у тех, кто ей и сам небогат?"

Нестор не хотел пережить своё детище, увидеть, как его дело растащат по норам, рассеют по свалкам и сотворённый усердием и волей мир возвратится в первозданный хаос. Вместе с ним обратятся в ничто труды и судьбы тысячи судеб, запечатлённых в этих экспонатах; канут в безвестность, не оставив и следа в человеческой памяти. Так растворяются в земле заброшенные могилы забытых времён и лица, и имена, и судьбы людей становятся безымянными, пропавшими без вести для новых поколений.

"Скольких уже погребло время, сколько ещё на подходе…а ныне живущие всё ещё убеждены в собственной значимости, наивно полагая, что их ожидает иная участь, что эту чашу им пить не придётся… Род человеческий – едва ощутимое дуновение Времени, чуть заметный поток в пёстрой круговерти; мы – мимолётные облака, земной пар, возомнившийся поймать Вечность… Оседлать Вечность на земле, где от начала всё течёт, всё изменяется и где проходит всё. И как бы горько не было осознавать, я знаю, что пройдёт и это…"

Свеча на ветру

"В тихом дыхании и в лёгком дуновении ветра я узнаю голос Бога; если прислушаюсь – различаю Его слова. Слова, подобные человеческой речи, но содержащие в себе таинство пробудившихся звёзд, и неуловимый полёт облаков над полуденным океаном, и закат в заснеженных горах. Ещё в них слышится мелодия лепестков цветка и симфония цветущего луга, звучащие на хрустальных крыльях стрекоз. И созревание плода на ветке, и рост плода в материнском чреве…"

Иней отвёл глаза от клочка бумаги, разогнул спину и, осматривая отсыревшие стены, улыбнулся: "Глава закончена. Ещё одна, одна – из многих…"

Он вздохнул полной грудью, но поперхнулся от гари чадящей лампы, или от пожирающей лёгкие чахотки.

"Нет света без копоти, на земле – точно нет… – Иней проглотил горькую слюну и, соглашаясь с собой, кивнул головой. – Не высока плата, не велика цена. Свет стоит большего… Свет стоит всего…"

Он положил исписанный лист к листам другим, бережно подровняв стопку руками: "Вот так, страница к странице сложится книга о моём странствии длиною в жизнь. Жизнь странную для многих и для самого меня непостижимую, подобную свече, что горит на ветру и не гаснет. Мерцает во тьме, зовёт, вопрошает, побуждая думать и говорить о главном, о полёте души, и о том,что почти невозможно выразить словами…"

Горечь не отступала, свербела в горле. Иней подумал, что если бы у него нашёлся ломоть хлеба… да что там ломоть, хотя бы кусочек, щепотка. Но не было хлеба, не было денег. И болезнь методично воровала его последние дни.

"Только бы успеть, и суметь…" – он положил перед собой чистый лист, что показался ему белее и безнадёжнее лица смертника. Мимолётное видение бросило в дрожь, но Иней быстро с ней совладал, понимая, что на этом листе будет написана открывшаяся ему правда мира, здесь обретёт своё место земная и небесная истина, не ведающая двуличия и лукавства.

"Тот, кто пойдёт за мной, по моему запорошенному следу – тому не придётся прокладывать свой путь наугад; в отличие от меня он не споткнётся, не сядет в лужу, потому что знания и опыт станут для него верным маяком…"

Представив застигнутый бурей корабль, что увидел за непроглядной стихией спасительный луч, Иней улыбнулся. Спасение неведомого друга – будет его личной победой над злом и над самой Смертью.

Пусть он одержит её не сейчас, не при жизни… Он протянет руку братской помощи издалека, из других, неведомых пространств и миров – всё равно это будет рука спасения и жизни; слово, что убережёт и вразумит, называя вещи своими именами по их внутренней природе – истинной сути.

Он готов по-братски поделиться тем, чего при жизни так не хватало самому…

Проводник душ

Утром и вечером, пока равноденствие света и тьмы не качнулось в сторону, отворяются окна для ушедших душ. Их взгляду предстаёт земля и люди на ней, как бы размазанными во времени: мир как ожившее полотно, живая картина, в густых жизненных красках…

Невероятно, но на холсте бытия возможно представить, увидеть, осознать собственную жизнь – только с одним условием: здесь должен присутствовать тот, кто знал тебя при жизни; и чтобы он любил и помнил…

Поколения душ уходят в свой срок точно так же, как и поколения живущих; сиюминутные окна вечности обретают новых очевидцев. Всё изменяется не только в подлунном мире, всё проходит не только под солнцем…

Когда наступает срок уйти навсегда, Вечностьраспахивает последние врата, она позволяет душе вновь соприкоснуться с жизнью, войти и погрузиться в неё, как попадают в бурный поток реки, как падают в бурлящее море…

Не зацепиться, и не остаться в бушующем каскаде переживаний, не насытиться квинтэссенцией жизни, потому что она уже не бытиё, а последняя милость – причащение Вечностью.

Каждый вечер и каждое утро встречает и провожает земных паломников Проводник душ. Некогда бывший стражем небес, а ныне старый, как само Время, лишённый крыльев ангел…

В своей дряхлой рыбацкой лодке, вмещающей неисчислимые сонмы душ, он смотрит на подгоняемый Временем рой человеческих душ. Глядит выцветшими бесстрастными глазами, вновь и вновь вспоминая небесную бойню, каждый раз проживая тот момент, когда воля оставила его, и он дрогнул, став дезертиром. И когда его братья пошли на бой, он лишь смотрел им в след, благоразумно укрывшись от схватки…

За свою слабость он заплатил крыльями и новым именем, став "Сопровождающим взглядом". Люди прозвали его Хароном, тем, кому отныне и до конца времён суждено провожать души в последний путь. Не зная покоя. Не ведая братства. Не помня своих небес. И цена страха превысила для Харона муку горнила ангельской бойни…

Теперь он неумолимый перевозчик: не то проводник, не то конвоир; грозный пастырь заблудших душ, почитающий себя привязанным к мельничному колесу подневольным ослом. Он кружит и кружит, пытаясь наполнить Вечность мимолётными душами; не видя ничего, кроме границ миров, но не в силе заступить ни в один из них…

"Быть падшим героем или соскользнуть с жизни светлым лучом – вот счастье, о котором слышали многие и которое не понимали люди, – думал Харон, теребя косматую бороду. – Не золото и роскошь, а жертвенность и милосердие стало бы подлинным богатством, даже спасением... Много ли сыщется его у вас?"

Проводник осмотрел согнанные на ладью души, и горько усмехнулся.

Змееносец

"Я был земным царём – божеством для миллионов душ, чьё дыхание заключалось в моей руке невесомой пушинкой, трепещущей бабочкой, или случайно сорванным цветком.

Я никому не давал жизнь, зато легко её отнимал. Ради забавы или страха, но чаще – ради самой божественной власти, что была безграничной и бесконечной, наполненной невообразимыми желаниями и волей воплощать их к восторгу, удивлению или ужасу моих рабов. Такова порода земного света… или тьмы… быть может, на этом покоится мир, и такой порядок вещей вполне устраивал природу власти.

У меня была тысяча имён, как и положено божеству, но больше остальных мне нравилось прозвание Бивересп, или тот, у кого тьма коней. Кони услаждали глаз, пробуждали ни с чем не сравнимый азарт и, наконец, обращённые в конницу, делали власть неоспоримой. И мне хотелось коней больше тьмы – тьмы великой, бесконечной…

Так я, божественный Бивересп, познал, что Тьма лучше Света, и Зло предпочтительнее Добра, потому что Тьма – дарует богатство, и Зло – утверждает власть. Значит, жизнь царей и богов протекает во Зле и Тьме, а жизнь слуг и рабов – в Добре и Свете…"

Опьянённый познанием и властью Бивересп ещё не знал, что у каждого царя и любого божества есть свой персональный Змей: великий, могущественный, неодолимый лжец, постичь природу которого невозможно, потому что любое соприкосновение с ней невыносимо и губительно. Но тогда, правитель мира и владыка народов, всемогущий Бивересп слишком уверовал в свою изощрённую мудрость и несокрушимую мощь, забывая, что по своей глубинной сути он всего лишь объятый гордыней узурпатор, а не божество. Природа его была скроена из недолговечной и слабой плоти, подверженной старению и болезням. И когда время коснулось недугами Бивереспа – к нему пришёл Змей…

"Он открыл и я познал, что стал частью чего-то превосходящее прежнее мироустройство, и будущее мира отныне сосредоточилось в моих руках. Это были не жалкие жизни никчёмных слуг и рабов: божественный Бивересп чертил контуры самого бытия, утверждая, какому дыханию остаться, а какому исчезнуть. Я стал Демиургом, властелином будущего, богом, обжигающим глину бытия так, что ничего на Земле не останется, как было прежде…"

Бивересп не полагал: Змей приходит с возможностями, чтобы взамен забрать все плоды; Змей приносит на блюде власть, чтобы обратить властителя в свою куклу. Царь стал змеиным гнездом – змееносцем, вместилищем зла, чья жизнь сущий ад, в декорациях неги и роскоши. Змей поработил и выпил его душу, поселившись на руинах сущности несчастного Бивереспа…

Отныне всё, к чему прикасался божественный владыка, обращалось в прах и тлен, погибало, сгнивало на корню, утрачивало смысл и ценность. Но полагал Бивересп, что его власть над миром беспредельна, и Змей вторил ему, отравляя разум, напитывая своей ложью.

Змей знал, а Бивересп не мог уяснить, что судьбы мира вершат не цари, не владыки, не демоны и не боги: обречённые ангелы пьют чашу судей и палачей. В своё время они взвешивают суть каждого, чтобы уравновесить незримые чаши бытия.

Пришёл черед, и Фатум вместе со Смертью исторгли Бивереспа с земных пределов, исковеркали и развоплотили его сущность, оставив миру проекцию в глубинах Космоса на Сожжённом Пути. Чтобы живые видели, помнили, знали: мир, время, власть над Вселенной не принадлежит прихоти смертных, и всё возвращается к своему истоку.

Страж неба

"Бесконечное и такое малое, что невозможно обозреть, но легко уместить в ладонях – вот она, загадка всей жизни. Тайна всего сущего, которую не разгадать, потому что если не станет Неба – не останется и ничего живого. Сами стихии и те исчезнут… Отныне и навсегда Небо было, есть и будет превыше всего на Земле!"

Даль числился стражем неба, вернее, являлся его армариусом. Вдаваться в подробности службы он не любил, к любопытным относился с жёсткостью, ставя вопрошающего на место без лишних слов.

Власть над небом явилась для бывшего ангельского знаменосца почётной наградой, много превышающей значимость былого подвига; сейчас, в пространстве узкого кольца атмосферы, ему не было равных: здесь он был истребителем и хранителем. Тем, кто позволяет событию случиться, тем, кто всё наблюдает, и тем, кто раздаёт его участникам чёрные метки.

Чтившему небесный закон нечего опасаться, на дерзнувшего им пренебречь открывалась беспощадная охота. И свои, и чужие, зная суровый нрав Даля, исполняли закон или гибли.

"Даль… Даль… Настают иные времена, грядёт великое Зло и тонкое кольцо неба должно стать ничьим…"

Ангел услышал призыв и содрогнулся: неужели не только Земля, но и Небо будет отдано на поругание? Ничтожествам, которых ранее он обращал в пыль, а теперь же предстояло покинуть Небо, оставляя его беззащитным…

Огненная буря разразилась в крылатом духе, и ледяные смерчи пронеслись в нём, сотрясая Землю до самых основ. Даль вспомнил великую битву Света и Тьмы, лежащую у ног вывернутую наизнанку Вселенную. Мир, который невозможно представить, потому что сама мысль о нём была мерзостью…

Ещё он видел замешательство и растерянность братьев, оцепеневших от вероломства, сокрушённых предательством. Тогда он и поднял над собой огненный флаг, отправляясь в самоубийственную атаку. Один луч против всей тьмы, тонкая нить против бушующего урагана… Тогда струна Света рассекла бездну и горящее знамя вернуло Веру.

И вот теперь он уходит… Оставляет свой рубеж, потому, что верит и знает, что непременно вернётся, врываясь в отвоёванные небеса с испепеляющим знаменем и разящим мечём.

Тьма, убитая влёт,

Выползает, откуда не ждали.

Время смотрится в лёд

На огня нажимая педали.

Не холодным, не пылким,

Должен пить эту чашу до дна. –

Точно пуля в затылке

Звенит в голове тишина…

По распаду мелодий,

На закате в извечный рассвет,

Твоё время уходит

В ясность "Да" и несказанность "Нет".

Фатум

Он видел руины Вселенной: безжизненные поля пространства, засеянные осколками планет, бесцельно блуждающих среди умирающих звёзд. Он помнил агонию старого мира, утопающего в реках несуществующих времён, пролившихся из глаз ангелов. Он знал, что отныне ничто не станет, как было прежде и возникший на руинах неустроенный мир вновь падёт.

Война была горем, а мятеж стал катастрофой, потому что друг на друга ополчились не враги, а братья; разделение произошло не ради славы или власти, а для истребления. После мятежа мир изменится навеки, станет другим, пока не исчезнет совсем, перейдя рубежи своего существования…

Теперь всё окажется иным, и мир будет существовать по-новому: его законы станут писаться кровью, заповеди Судьбы окажутся безапелляционными, и предначертанное каждому роду – останется с ним до конца времён...

Фатум всё знал о великой битве Света и Тьмы, но себя в ней не видел. Не помнил, потому что помнить не мог; он был существом, возникшим из чистых сущностей ангелов: верных и заблудших, устоявших в истине и поддавшихся искушению. Павшие в битве, но не осквернившиеся ангелы, возродились в единой Силе – неумолимой, всепроникающей энергии Рока. Теперь им надлежит покориться и стать Фатумом – неведомой силой Провидения, что будет править судьбами разделённого и обесчещенного мира; мира познавшего и впустившего в себя ложь. Беспристрастным судьёй и бессердечным палачом искупит Фатум свою измену – отречение от единства…

Фатум – безжалостный и беспристрастный воздаятель, исполненный очей и крыльев херувим, что пристально смотрит и карает беззаконника в урочный час. Он как сеть, сплетённая из неисчислимых нитей и подобен огненному шторму, составленному из миллионов языков пламени, избежать возмездия которых не может никто.

"Всевидящий, Фатум одновременно подобен слепцу; изощрённый в мудрости, кажется простаком…" – таким знает, или таким хочет его представлять мир, поочерёдно уповая на магию или науку. Мёртвые и живые, демоны и боги, звери и люди век за веком пытаются превзойти волю Фатума, пытаясь обмануть, подкупить или запутать нелицеприятного херувима. И никто, и никогда не избежал неумолимого воздаяния грозного духа, не укрылся от его воздающей энергии.

Фатум следует установленному порядку событий и заложенной от начала природе вещей, потому в нём нет места жалости чужеродному и нет понимания для иного. Он – дух-истребитель, осознавший себя на руинах Вселенной; он тот, кто уверовал, что больше так быть не должно, и что подобное не повторится. Не будет, не случится, не произойдёт Никогда…

Фатум исполнит свой долг чего бы это не стоило: он проведёт мир теми путями, что ему предначертаны и принудит каждого встать на избранную дорогу. И никто не обманет Вечность, выдавая себя за того, кем не является – личины будут сброшены и самозванцы раскрыты. Жизненный путь заставит обретать и терять, выявляя в каждом ту единственную, неделимую, истинную суть, что сохранится в Вечности или уйдёт в великое ничто.

Только тогда Фатум перестанет быть неизбежной карающей силой и вновь станет миллионами возродившихся ангелов. Там, где всё начавшееся должно завершиться и где на все вопросы будут даны ответы – только там он обретёт подлинную Свободу и новую Жизнь.