Белый магнит

Глава 1

Белый магнит

– Самоуважение начинается с отказа от халявы. – Я поморщился и добавил: – Твоя халява снова может выйти боком.

– Да, но смотря, какая халява! – парировал Петерянин, поглядывая на нас с хитрецой.

– Иногда свои принципы можно и отодвинуть, – вмешался Егоров. – Говори, куда на этот раз?

– На этот раз нужно лететь... – Славка обвёл нас взглядом и, явно наслаждаясь моментом, тянул кота за хвост.

Этот пройдоха умел протаптывать тропки к наделённым властью чиновникам или к не менее могущественным, но державшимся в тени другим авторитетным людям и добывать деньги на самые невероятные проекты.

– А лететь на этот раз нужно... В Антарктиду! – торжественно выдал он.

– В Антарктиду? – ахнула Наташка, не сводя с Петерянина влюблённых глаз.

Оказалось, нам предстоит высадиться на Земле Королевы Мод, добраться до горного массива Вольтат, взойти на определённые, пока безымянные, вершины и на правах первовосходителей дать им названия – русские, разумеется, – дабы расширить на шестом континенте присутствие России.

– Земля Королевы Мод! Там же Новая Швабия!

Егоров загорелся сразу, вспыхнул с одной спички, и я понимал, почему, знал о его увлечении разными конспирологическими теориями. Я остановил Егорова жестом: ему только дай волю, часами будет рассказывать о секретной базе немцев на территории Антарктиды, о спрятанных во льдах реликвиях Третьего рейха, о тайном оружии нацистов.

– В Антарктиду? Да на халяву? – спросил я. – Это же совсем другое дело! Но почему мы?..

– Да потому. Вы же знаете, что Россия потихоньку сдаёт позиции в Антарктиде. В то время, как Китай оборудует всё новые и новые станции, мы свои замораживаем. Но душа-то болит! Вот и нашлись некоторые, дали бабла, сколько смогли, чтобы русских в Антарктиде не забыли. Пусть немного, на новую станцию или серьёзную экспедицию не хватит, зато хватит таким альпинистам-энтузиастам как мы. Хватит, чтобы взойти на вершины и назвать их русскими именами...

– В Антарктиде льдины землю скрыли, в Антарктиде льдины замела пурга, – запела, пританцовывая, Наташка.

Остановившись напротив Славки, она встала на цыпочки, заглянула в глаза и неуверенно спросила:

– Я с вами? Ты же меня не бросишь?..

– Когда надо вылетать? – спросил Егоров, пресекая телячьи нежности, которые у этой сладкой парочки в любой момент могли перерасти в бурные выяснения отношений.

Петерянин отодвинул Наташку и деловито сказал:

– Пять дней на сборы.

– Ничего себе! – присвистнул я. – Мы же не успеем подготовиться. Почему такая спешка?

– Сами знаете, пока спустили команду, пока согласовали, пока раскошелились... Время уже упущено. У нас середина февраля, в Антарктиде кончается лето. Так что, решайте быстрее, со мной вы или как, – сказал Петерянин.

В самолёте до Кейптауна мы спали как убитые все тринадцать часов полёта: сказались лихорадочные сборы и бессонные ночи. Потом пересадка, ещё один перелёт – и мы в Антарктиде, на аэродроме вблизи станции "Новолазаревская". Шестой континент встретил ослепительным солнцем и блеском. Льды сияли бриллиантами, искрились всеми оттенками белого и голубого, стократно отражали солнечный свет, обжигали кожу и слепили глаза, даже в солнцезащитных очках. Разноцветным пятном на белом фоне колыхалась толпа людей.

– Ого! А тут многолюдно. Нас встречают? – удивилась Наташка.

– Это улетающие. Сезон-то заканчивается, – пояснил Петерянин. – Давайте быстрее выгружаться!

Посадочная полоса – выровненный бульдозерами ледник. Самолёт выплюнул на шершавый лёд вновь прибывших с их грузом и тут же начал заглатывать местные мешки и разнокалиберные ящики. Потом втянул в себя пёструю, говорящую на разных языках толпу полярников с бородатыми, обожжёнными солнцем лицами и улетел.

Прилетевших вместе с нами новеньких – русских и иностранцев – быстро разобрали и увезли нарядные вертолёты и аляповато раскрашенные вездеходы. На поле остались наша четвёрка с кучкой вещей и высокий старик в потёртом пуховике, через прорехи которого проросли изнутри кудрявые пушинки. Вид аэродрома разочаровал. По сути, это ворота в Антарктиду – и такое убожество. По краям лётного поля – старенькие вагончики. Такое ощущение, что заброшены они сюда лет тридцать назад: обшарпаны, замызганы. Краска облупилась. Изо льда торчат вмёрзшие в лёд тракторы и другая покорёженная техника, промасленные бочки. Не очень уютно. Старик представился Михалычем и пригласил попить чаю в ожидании транспорта. Едва разместившись в крохотном щитовом домике, мы с любопытством разглядывали предметы полярного быта и забрасывали хозяина вопросами.

– А у вас тут не холодно. Долго ли продержится погода?

– Не обольщайтесь. Скоро запуржит, – сказал Михалыч. – Маришка уже возвращается...

– Маришка?

– Морена, Мара... я зову её Маришкой, – старик разгладил усы, пряча усмешку. – А может, вы её уже сейчас с собой привезли, с севера-то. Вон сидит, космы распустила.

Наташка, украдкой взглянула в зеркальце, поправила волосы.

– Кого привезли? – не поняв, переспросила она. – Меня Наташа зовут.

– Да я не про тебя, дочка, – сказал Михалыч, остановив на Наташке взгляд льдистых глаз. – Эх, не надо бы тебе видеть Маришку... Но ты увидишь – судьба у тебя такая. Может, и ещё кто из вас увидит. А какое личико она вам покажет, никто не знает.

– У неё их несколько? – У Наташки округлились глаза.

– Ну да, – Михалыч засмеялся. Линялые глаза старика спрятались в морщинах коричневой кожи, во рту мелькнули три кривоватых жёлтых зуба. – Разные. Кому милое личико явит, а кому – злое.

Догадавшись, что старик травит байки о каком-то местном божестве, подтрунивая над новичками, я решил ему подыграть:

– И что, сильно лютует ваша Маришка?

– Да кому как, кому серпом по яйцам полоснёт, кого в лёд вморозит, а ко мне вот – добрая. Я ведь семь раз в Антарктиду ходил, в разных экспедициях здесь бывал. Про каждую думал, последняя. Ан нет, снова иду. Не отпускает Антарктида, держит магнитом. Старый стал, на леднике работать уже не могу, ноги болят. Ну хоть так, при аэродроме, встретить-проводить людей... Вы, главное, на зов не откликайтесь, если звать по имени станет...

– Длинные ящики, что грузили в самолёт, – это гробы? – спросил вдруг Егоров.

– Они. Четыре холодных с международной экспедиции: канадцы, бельгийцы...

– Что с ними случилось?

– Да кто их знает... Маришка оморочила. С льдины попадали, – нехотя сказал Михалыч. – Эффект пингвинов, – многозначительно добавил он и, будто пожалев, что сболтнул лишнее, суеверно перекрестился, поскучнел и насупился.

Мы переглянулись. Вероятно, старикан немного не в себе. Речь о серьёзном, а он снова про какую-то Маришку... Вот ведь, и на краю земли – в самой Антарктиде – бывают странные люди. Расспрашивать ещё о чём-то расхотелось. Нет, предчувствий никаких не возникло. Просто, зачем нам, предвкушающим восхождения на новые, нехоженые вершины, выслушивать бред выжившего из ума старика? Молча допили чай и поспешили выйти из домика.

От крыльца шарахнулась большая серая птица, будто подслушивала под дверью, а когда её застукали, – невозмутимо отвернулась, деловито выклёвывая изо льда какие-то крошки.

– Поморник, – сказал Егоров. – Откуда он здесь? Сто километров от побережья. Чем питается?

– А тем и сыт, что люди дают, – ответил незаметно подошедший Михалыч.

Наташка насыпала на лёд горсть кедровых орешек и кинула печенюшку. Поморник склевал орехи прямо со скорлупой, а печенюху зажал в клюве и куда-то понёс, демонстрируя на взлёте широкие буроватые крылья с белой каймой.

Вскоре прилетел почти игрушечный самолётик. Канадские авиаторы, как мы заранее с ними договаривались, сделали предварительно несколько облётов интересующей нас горной страны и сейчас, в обмен на зелёные бумажки, вручили Петерянину пачку аэрофотоснимков. Уточнив с лётчиками место предполагаемого базового лагеря, мы начали грузить в самолётик рюкзаки и баулы со снаряжением.

Михалыч засуетился, кинулся помогать и, вероятно, чтобы загладить неприятный осадок от своих нелепых разговоров, подарил нам волокушу: изрядно помятый лист алюминия, с загнутыми краями и потёртой верёвочной лямкой.

Ещё из иллюминатора мы увидели горы. Горный массив Вольтат. Похожие на сухари из чёрного хлеба вершины торчали из молока ледников, которые только казались ровными, а на самом деле были совершенно непригодными для посадки. Придирчиво вглядываясь в трещины и торосы, летчики отбраковали все близкие к назначенной точке площадки и повернули назад.

– Эй, вы чего? – спохватился Петерянин.

После бурных обсуждений на русском, французском и английском, самолёт всё же пошёл на посадку. Но высадил нас не у подножья гор, как планировалось, а вовсе даже в сторонке, зато на почти идеально ровной площадке.

– Через сьем дней – ньеделю – на этом самом мьесте, как штык, – сказал канадец по-русски и, улыбаясь во весь рот, добавил: – Сори, до вашей точки не долетели всего двадцать дьевять миль.

– Ага, всего... сорок шесть километров, мля! – матюгнулся Егоров, но тут же осклабился в ответной улыбке: – Спасибо, ребята! Через семь дней будем здесь.

Проводив взглядами убегающий по льду игрушечный самолётик, закинули за плечи рюкзаки, баулы со снарягой побросали в корыто – подарок Михалыча – и погнали.

Запрягались и тащили волокушу по очереди. Шли вверх по леднику, цепляясь за гладкую поверхность кошками, перепрыгивая через узкие и обходя широкие, в несколько метров, трещины и сотни сераков – ледяных колонн с острыми пиками. Кругом – ни птички, ни мошки, ни травинки, только десятки разновидностей льда. Лёд, как бутылочное стекло, лёд как обломки хрустального замка, лёд, как обрыв над пропастью, лёд как ров, лёд, лёд... Горы маячили на горизонте, дразнили и почти не приближались. А вскоре эти исполины и вовсе стали метать в нас стрелами, не подпуская, – это поднялся ветер. Он трепался седыми космами и стекал с горных вершин, стелился по льду, облизывал сераки, острой крупкой сёк кожу лица, сжимал ледяными пальцами тёплые под одеждой тела, валил с ног. Солнце поблёкло, прикрылось муаровой вуалью и обречённо зависло над самой кромкой ледника. А он уже ощерился сотнями пастей, вот-вот проглотит светило и тогда примется за нас.

– Надо остановиться, переждать ночь. Она в этих широтах сейчас недолгая: два-три часа, – сказал Егоров.

Палатка хлопала полотнищем, словно птица крыльями и норовила улететь. Общими усилиями поставили, натянули, привалили оттяжки ледовыми глыбами, чтобы не унесло к чёрту на кулички.

Трудно, почти невозможно забыться сном, когда ветер воет как стая волков, колотит палатку сотнями крыльев, острыми клювами рвёт в клочья. Прижавшись друг к другу, лежим в спальниках, четыре придурка на краю земли и слушаем какофонию Антарктиды.

– Зато на халяву, – хохотнул я.

– Не ссыте, прорвёмся, – сказал Егоров.

– А правда, если захочется по-маленькому, что делать будем? – спросил Петерянин. – Из спальника вылезать совсем не охота.

– А ты прямо в спальник! – разрешил Егоров.

– Терпите, мужики! Во всяком случае, вам легче: можно в бутылочку пописать, – жалобно пискнула Наташка.

Измученные тела просили отдыха, и вскоре мы отключились.

Не знаю, сколько времени прошло, полчаса или час, – не больше. Я проснулся от шороха или хруста. Похоже, ветер стих. И тем явственней слышались эти звуки. Так могли шелестеть камешки, так мог хрустеть лёд под ногами... только вот, под ногами – кого? Кто-то ходил вокруг палатки. Я посветил фонариком: наши на месте: я спал с краю, по правому борту палатки, потом Петерянин, Наташка... нет, Наташку Славка ревновал к Егорову, поэтому Наташка лежала между мной и ним, а Егоров похрапывал с левого края. Все четверо на месте, тёплые – я потрогал. Кто же там ходит? Люди? Маловероятно. Михалыч, смотритель аэродрома, сказал, что в этом районе сейчас никого нет. Ни русских, ни иностранцев. Только наша четвёрка альпинистов-высотников. Здесь, в Антарктиде, народу мало, и все всё друг о друге знают. Звери? Тоже нет. Вдали от побережья даже пингвины не водятся.

Мне стало неуютно. Попробовал выбраться из спальника – не тут-то было! Тело застыло, словно я вмёрз в лёд во всю свою длину, то есть, рост. А он у меня немаленький – метр восемьдесят семь. Я впал в какое-то странное состояние: безвольное тело скованно и даже покрыто панцирем, как мякоть минтая в ледяной глазури, а мысли разбегались испуганными мокрицами, метались в панике, наползая друг на дружку, собирались в кучку и вновь рассеивались, каждая по отдельности.

Скрип и шорох приблизился. Кто-то стоял и переминался с ноги на ногу совсем рядом с палаткой. Скрип– скрип! И снова сквозь сон: скрип-скрип! В хрустком шелесте льдинок стал различим шёпот:

– Наташ-шка, выйди, Наташка!

Почему она не отзывается, – вяло подумал я.

– Наташ-ша, Наташ-шка, – шипели снаружи.

Кто-то из парней рявкнул в раздражении:

– Да выйди ты к нему, Наташка! Забодали, черти! Дайте поспать!

Я не понял, кто это сказал, Петерянин или Егоров, но я был согласен, солидарен с ними. Наташка завозилась, вылезла из спальника, стала обуваться. И тут я окончательно провалился в тягучий обволакивающий сон.

Егоров разбудил на рассвете.

– Вставайте, мужики! У нас мало времени, через неделю надо вернуться, канадцы ждать будут, а мы ещё даже к базовому лагерю не пришли.

– Только мужики встают? – проблеяла Наташка из глубины спальника. – А женщинам можно ещё поспать?

– Ты же знаешь, Ната, как я к этому отношусь. Нет здесь мужиков и женщин. Если ты здесь, с нами, значит – такой же мужик, как мы, товарищ, и на тебя тоже можно положиться, потому что мы – команда. И только наши слаженные действия приведут к запланированному результату...

– Ой, ну ладно, завёлся с пол-оборота, зануда. Встаю я, встаю. Чё-то слабость с утра напала.

– Поменьше надо было по ночам шляться! – продолжал воспитывать Егоров.

– А где она шлялась? – Петерянин встрепенулся, окинул обоих ревнивым взглядом.

– А что? Скажешь, не ты её ночью из палатки вызывал – полюбоваться звёздами?

– Нет, не я. Спал, как убитый. Ну и куда ты ходила?

– Куда, куда! На Кудыкину гору! Отстаньте все от меня! – Наташка выскочила из палатки.

Странно. Я тоже слышал, что ночью кто-то звал Наташку снаружи, а кто-то из наших велел ей выходить и не мешать спать остальным. Выходила она из палатки или нет, я точно не знал, но то, что её кто-то звал – слышал. А теперь не признаются. Прикалываются? Ну и шутки у вас, черти!

Рассусоливать было некогда. Наскоро позавтракали, свернули палатку и двинулись в путь. Ледник заметно поднимался к куполу Антарктиды. Поверхность стала ровнее, меньше изрезана трещинами, поэтому волокуша Михалыча катилась шустрее, чем вчера. Да и ветер был не такой свирепый. Кое-где кучками лежал снег, но его было мало, в основном – лёд. И даже на дне ущелий между хребтами – лёд. И горы росли прямо изо льда. Вероятно, ледник зарождался на самом куполе, веками стекал с него, обтекал вершины гор и тянул морщинистое тело дальше, к океану. Интересно, какая толщина льда под нами? В некоторых местах, говорят, она доходит до четырёх километров. В это невозможно поверить! Огромный ледник каждый день, из века в век неутомимо прирастал новыми порциями ледяной толщи, целенаправленно сползал вниз, устремляясь к воде, нависал над шельфом, потом обламывался под собственной тяжестью, и, превращаясь в лазоревые айсберги, плыл в своё удовольствие дальше по мировому океану. Ни крыльев этим лебедям не требовалось, ни плавников, ни парусов, ни денег – путешествуй себе, созерцай!..

Из размышлений меня вывел голос Егорова:

– А вот и наша морена. Здесь и обоснуемся. Если быстро управимся с лагерем, сегодня же к вечеру выйдем на маршрут.

– Морена... Странно... Вроде бы так же Михалыч эту свою Маришку называл... – задумчиво сказала Наташка.

– Не говори ерунды, Наташ! Уж ты-то знаешь, что такое морена, сколько их в горах повидала! – раздражённо сказал Петерянин.

Морена – это размазанная по склону груда песка, гальки и валунов, которые ледник содрал с гор и стащил вниз гигантской лопатой. Стащил и бросил, словно пьяный бульдозерист, который отлучился опохмелиться, да так и не вернулся, найдя более интересное занятие, чем тупо толкать впереди себя кучу грунта. Здесь, на морене, выбрав площадку с галькой помельче, мы поставили две палатки, одну – для спанья, а в другой оборудовали кухню и сложили снаряжение. Привалили стенки валунами. Это базовый лагерь, наш временный дом. Отсюда будем совершать радиальные выходы, восхождения, сюда будем возвращаться для отдыха.

Быстренько поели, отдохнули, посидели с биноклями, разглядывая горы, и выдвинулись на маршрут. Безымянные вершины выбраны нами заранее, помечены на карте ещё дома. Теперь нужно просто на них подняться и установить флаги и вымпелы, прикрепить титановые таблички. Работаем двумя связками: мы с Егоровым начинаем подъём, Петерянин с Наташкой – чуть ниже, поднимаются следом. Склон довольно крутой, много отвесных стен, но здесь, в горах, мы в своей стихии. Камень кажется роднее, намного приятнее льда. Идём, вырабатывая одну верёвку за другой, где можно – по кулуарам, а где и в лоб по стене. Местами стены покрыты разноцветными разводами в серых, зеленоватых, оранжевых тонах. В одном месте попытался поскоблить, подковырнуть ногтем узорчик – не тут-то было! Лишайники держались крепко, буквально вгрызлись в скалу, присосались намертво. Видать, тоже камень любят больше, чем лёд.

Несколько часов напряжённой работы – и мы вышли на гребень. Отсюда открылся вид на соседние вершины горного массива: одни – блестящие, как зеркала, другие – серые, жухлые, припорошенные снегом. И почти все – безымянные. Вот где раздолье для альпинистов! Всё пространство между вершинами заполнено льдом. Море льда купалось в море солнца, нежилось и плавилось, искрилось и переливалось всеми цветами радуги. Преодолев фирновый взлёт, выходим на узкий скальный гребень, несколько метров – и вот мы на своей первой вершине в Антарктиде! Уже через несколько минут безымянная гора получит имя. Что не говорите, а это победа! Захватывает дух. Ради таких моментов стоит забираться на край света, ради таких моментов стоит жить. Воздух настолько чист и прозрачен, что видимость на многие километры просто великолепная. Снимали и снимали это великолепие на фото и видеокамеры.

– Смотрите! – закричала Наташка.

На соседнем склоне, куда показывала Наташка, на отполированной до зеркального блеска стене явственно проступило лицо. Красивое и надменное лицо молодой женщины обрамляли струящиеся водопады волос. Она смотрела прямо на нас, и этот взгляд заставил меня поёжиться. Видение по капле выпивало охвативший нас восторг, а взамен вселяло тревогу.

– Где? Что? – Егоров растеряно вертел головой. Он не видел.

– Да вон же на зеркале – лицо! – кричал Петерянин в каком-то странном возбуждении.

Он и Наташка уставились на скалу, не в силах отвести глаз. Казалось, ещё шаг – и парочка шагнёт со скалы, повинуясь слышному только им зову.

– Да где? Какое к чёрту лицо? – Егоров досадливо матюгнулся. – Ладно, хорош меня разыгрывать. Кажется, поднимается ветер. Пора спускаться.

– Что и говорить, зрелище завораживающее, – сказал я. – Мираж, наверное.

В горах это бывает. Миражи могут возникать на границе между разными по плотности и температуре слоями воздуха. А в Антарктиде воздух разрежен на пятнадцать процентов по сравнению с нашим привычным. А где-то, наверное, теплее. Или плотнее. Я пытался подвести под видение научную основу, но получалось плохо. Галлюцинации? У всех сразу, кроме Егорова? Я продолжал перебирать в уме варианты, и никакой из них мне не нравился.

Постепенно лицо на стене растаяло. Просто стекло со скалы, испарилось, упорхнуло лёгким облачком.

– Маришка! – ахнула Наташка. – Или как там, Морена, владычица Холода. Дед говорил, что не каждый её может увидеть.

– Тебе повезло! – с раздражением сказал Егоров.

Наташка притихла. Наверное, вспомнила, Михалыч говорил, кажется, что увидеть Маришку – вовсе не к добру. Но мы все её видели. Все, кроме Егорова.

Пока прикручивали к камню табличку, укрепляли древко Российского флага – ветер усилился. Солнце закуталось в меха облаков. Начали спуск. Никогда до этого я не видел, чтобы погода менялась так быстро. Буквально через несколько часов заметелило и заволокло так, будто мы попали в банку с молоком и барахтаемся в ней словно мухи. Видимость – ноль. Гул ветра не перекричать. А он, колючий и резкий, намеревается превратить жалких букашек в сосульки, чтобы не ползали тут в царстве льда, не оскорбляли своим присутствием его величия. Спустились на ледник чуть ли на ощупь. Забились в какую-то щель в разломанном сераке. Искать при такой видимости лагерь – бесполезно.

– Подождём! – крикнул Егоров.

Он сорвал голос и надсадно кашлял. Я достал фонарик и молча протянул Егорову фляжку с коньяком, тот сделал внушительный глоток, крякнул. Я пустил фляжку по кругу, подсвечивая фонариком. Петерянин обнимал Наташку, пытаясь заслонить от ветра. А лицо у него... Я поразился, какой отрешённый взгляд у нашего пройдохи и бабника, которому всегда и везде всё было нипочём. Он и глотнул как-то вяло, невкусно, что на него было совершенно не похоже, а Наташка и вовсе не стала пить.

Ветер стих так же внезапно, как начался. В наступившей тишине отчётливо раздавался какой-то булькающий звук. Он скорее напоминал о лете где-нибудь в таёжных местах Сибири, о лесном ручейке, а здесь, в сухой холодной Антарктиде, был абсолютно чуждым.

– Журчание ручья? Но откуда? – спросил Егоров.

Рванули на звук и увидели, что в крае ледника вода пропилила тоннель и журчала в нём совершенно по-нашенски. На границе обращённой к солнцу скалы и ледника происходило таяние льда. Голубая труба в метр-полтора диаметром вела под уклоном под ледник.

– Существует теория, что Земля – полая. И именно здесь, в Антарктиде замаскирован во льдах проход к центру, – сказал Егоров.

– Да ну, скажешь тоже – полая! Бред сивой кобылы, – возразил я.

– Не веришь? А там, в толще Земли и находится секретная база немцев. Думаешь, почему её до сих пор не нашли? Потому, что она подо льдами.

– Ага, а мы вот так запросто сейчас и найдём! – В голосе даже такого падкого на сенсации авантюриста, как Петерянин, слышался сарказм.

Мы заглянули в отверстие, сделали несколько шагов. Уклон был небольшим, спуск плавным. Неожиданно вырвалась вперёд Наташка и быстро побежала вглубь ледяного тоннеля. Петерянин рванул за ней, потом Егоров, а я, сгибаясь в три погибели, замыкал процессию. Как самому длинному из ребят, мне было трудно идти по такому узкому проходу. Со сводчатого потолка свисали сосульки, с них капало и стекало за шиворот. В углублениях изрытых стен осколками тёмного зеркала сверкала вода. С каждым шагом по коридору сгущалась нереальная голубизна пространства. Но мне было не до красот, я чувствовал лишь дискомфорт, и он намного перевешивал любопытство, загнавшее нас в эту дыру. Я уже начал разворачиваться, чтобы повернуть назад, как услышал крик.

Кричала Наташка. Звук сильно искажался акустикой трубы. Не уверен, что понял правильно.

– А-а-а, Славка, родненький, ты же не бросишь меня? Не бро-о-осишь?

Я начал продвигаться вперёд так быстро, насколько это было возможно в тесноте трубы, пока не уткнулся в спину Егорова.

– Что там случилось?

– Не знаю. Наташка, кажется, куда-то провалилась... я застрял, слишком узкое место... не могу сдвинуться, ни туда, ни сюда, – пыхтел Егоров.

– А что Славка?

– Не знаю, слышу только: "Бу-бу бу-бу!" Ну-ка, толкани меня посильнее.

Я и толканул. Мы с Егоровым выскочили на относительно открытое пространство и тут же оказались у колодца, на краю которого балансировал Петерянин, за кисть которого ухватилась Наташкина рука. Самой Наташки не было видно, только эта её рука с побелевшими пальцами. От толчка или неожиданности, а может, уже не в силах держать девушку, увешанную связками карабинов и ледовых крючьев, кисть Петерянина разжалась, он отпрянул от края, а Наташка полетела вниз.

– А-а-а-а-а!

Егоров рванул Петерянина на себя. Славка обернул к нам совершенно белое лицо.

– Она бежала впереди, будто её кто-то позвал, я никак догнать не мог. Зачем-то сняла кошки. Вот и поскользнулась. А я... я не успел подхватить, не смог удержать. Рука занемела. Кошки сняла зачем-то поскользнулась я не успел не смог зачем-то сняла кошки Наташка, – Сначала Петерянин говорил связно, но потом сбился и всё повторял и повторял без пауз и интонаций, норовя вырваться из цепких лап Егорова и нырнуть в злополучную дыру.

– Так. Стоп, ребята, – жёстко сказал Егоров. – Стой, я сказал! – прикрикнул он на Петерянина. – Мы с вами не пингвины. Падать с обрыва друг за другом не будем. Сейчас мы все трое выйдем наверх, к треснутому сераку, где прятались от ветра, где оставили рюкзаки со снарягой. Возьмём верёвки, ледорубы – всё, что нужно – и вернёмся сюда. Мы с вами профессионалы. Спустимся в колодец как профессионалы, а не как пингвины. – Он окинул нас строгим взглядом и продолжил уже тише: – И вытащим нашего товарища.

Мы вкрутили два ледобура в тело серака и накрепко привязали к нему Славку, оставив ему свободными руки, всучили фляжку с коньяком. Всё равно с него толку не было. Только путался под ногами и непрестанно твердил про кошки, которые зачем-то сняла Наташка. «Что станется с Петеряниным, если мы не вернёмся?» – подумал я, потом постарался отогнать от себя страшные мысли. Но они всё лезли и лезли в голову, и когда мы с Егоровым шли по коридору, когда вкручивали ледобуры, когда пропускали верёвку через блочки, организовывая страховочную станцию, и когда спускались в колодец.

Он оказался глубоким – метров двадцать. В скользких вертикальных стенах то тут, то там зияли промоины и уходили вбок горизонтальные коридоры.

Наташа лежала на ледяном выступе, у самой кромки подлёдного озера. Устремлённые на нас глаза соперничали синью с озёрной водой. На бледном лице застыло странное выражение.Распущенные волосы свесились с ледяной кромки в воду и плавали на поверхности пушистым веером. Вокруг тела расплылось пятно крови.

– Жива? – спросил я.

Егоров склонился над Наташкой, приложил пальцы к шее.

– Какое там! Пульса нет, а кожа ледяная. Как и всё вокруг. Кровь вон уже подмерзать начала. Эх!

Егоров проверил Наташкину систему самостраховки.

– Беседка цела, а обвязка немного протёрлась. Но, думаю, выдержит, – сказал он, встёгивая в систему карабины.

Я ощутил холодок на правой щеке, в лицо дунул ветер. Хотя откуда тут взяться ветру? Поёжился, оглядываясь. В глубине бокового коридора мелькнула какая-то тень. Разглядеть не успел. Отвлёк Егоров.

– Ну, ну, не спи, поднимайся давай, сейчас принимать будешь, – прикрикнул он и выбрался из колодца следом за мной.

Вскоре мы подняли израненное и побитое Наташино тело. Дотащили волоком до морены, где стояли наши палатки. Уложили в алюминиевое корыто от Михалыча. И снова меня поразило выражение её мёртвого лица. Что-то похожее я уже видел, причём совсем недавно. Кого она мне напоминала – вспомнить не получалось. Мы прикрыли Наташу спальником, одеждой, – всем, что нашлось у неё в рюкзаке.

Происшествие сильно вышибло из колеи. Двое из четвёрки выбыло: Наташа – навсегда, Петерянин, похоже тоже. По крайней мере, сейчас он был не в состоянии делать работу, ради которой мы оказались в Антарктиде. Горы, великолепные, сияющие на солнце горы ждали нас, ждали, когда мы придём и дадим им имена. А мы с Егоровым, два здоровых мужика, раскисли. Сидели возле трупа и молчали. И только безумный Петерянин продолжал причитать про кошки, спрашивать, зачем она их сняла. Ночью снова кто-то ходил вокруг палатки. Скрип-скрип! Скрип-скрип. Несколько раз я выходил, чтобы проверить, кто к нам пожаловал, но никого так и не обнаружил.

Утром, приготовив на газовой горелке завтрак, накормили Петерянина и оставили его с мёртвой Наташей. Пусть отпугивает от неё наглых поморников, хотя бы просто своим присутствием.

Теперь мы работали с Егоровым вдвоём. Уходили в горы, поднимались на нехоженые вершины, устанавливали Российские флаги и прикручивали привезённые из дома титановые пластинки с выгравированными русскими названиями. Только на одну вершину готового шильдика не было. Название пришлось нацарапать на пластинке вручную: «Наташкина гора». Получилось, правда, не очень, кривоватые буквы не хотели стоять ровно. Ничего, дома оформим, а в следующий раз установим новую, официальную табличку.

Когда шильдики закончились, а до назначенного времени оставался один день, Егоров вдруг сказал:

– Давай спустимся ещё раз в колодец.

– Что ты там позабыл?

– Понимаешь, надо кое-что проверить…

– Да не мямли, говори толком! – Я разозлился, уже чувствуя, что от Егорова так просто не отвязаться, и что добром всё это не кончится.

Внизу, там, где мы подобрали Наташкино тело, Егоров засуетился, забегал, будто что-то искал, и вдруг нырнул в один из боковых коридоров.

– Всё, хорош, пошли отсюда, у нас мало времени, скоро прилетят канадцы.

Я всё уговаривал Егорова вернуться, но он упорно шёл вперёд. Мы прошли по коридору несколько десятков шагов и вдруг очутились в большом зале. Вдоль стен в ледяных нишах как на полках стояли продолговатые ящики. Егоров подбежал к ним и замер. Я в нерешительности застыл на месте.

– Не подходи! – вдруг закричал Егоров и побежал к выходу.

Но выскочить не успел. Раздался взрыв, и вход в зал заволокло снежной завесой. У меня заложило уши. Несколько минут я приходил в себя, а потом принялся лихорадочно разгребать ледяную крошку и расшвыривать обломки покрупнее. Наконец показалась красная Егоровская каска. Он лежал вниз лицом, мычал что-то неразборчивое и скрёб ногтями лёд. Жив! Я вытащил друга из-под обломков. У него было разбито в кровь лицо и сломана левая рука.

– Ну и что там в ящиках? – спросил я, оказывая первую помощь.

– Это не ящики. Это… – Егоров, ещё не пришедший в себя, с трудом подыскивал слова. – Это контейнеры, похожие на…

– На что похожие? Ну же, говори, не тормози! – прикрикнул я.

– Я сперва подумал, что это гробы. Но зачем там окошки? – Егоров снова замолчал.

– Какие окошки? – Я начинал терять терпение.

– Круглые. Как иллюминаторы.

– И что там?

– Я только к одному подошёл. Там человек в немецкой форме. В иллюминаторе – голова в немецкой каске – их же не спутаешь. Воротник с нашивками и эмблема – орёл над правым карманом. Больше ничего не успел рассмотреть.

– Он был мёртвый?

– Сначала я так и подумал. Молодой, лет тридцать, не больше. Глаза закрыты. Худой. На щеках – рыжеватая щетина.

– Ну, и что потом?

– А потом вдруг глаза распахнулись. Голубые такие, ледяные. Уставился прямо на меня… Гипнотизирует взглядом.

– А потом? Почему ты побежал?

– Что-то щёлкнуло, я испугался: вдруг крышка откроется и немец вылезет! Вот и побежал. А потом – взрыв – и всё засыпало! Ты же сам видел!

Я смотрел на пораненное лицо Егорова, на его изломанную руку – и не верил ему. Что вход в ледяную пещеру засыпало – верил, сам видел, а вот что там в контейнерах лежали немцы в военной форме – не верил. И уж тем более, что один из них собирался встать и вылезти из ящика… Бред сивой кобылы!

– Ладно, – сказал я, – надо выбираться отсюда побыстрее!

Мы очень торопились. Нужно вылезти из колодца, добраться до базового лагеря, свернуть палатки, накормить безумного Петерянина, погрузить снарягу на волокушу к Наташке – и успеть на условленное место встречи с канадцами.

Скоро за нами прилетел игрушечный самолётик. Канадские лётчики отнеслись с пониманием: посочувствовали Егорову с его разбитым лицом и рукой на перевязи. За перевозку Наташки и безумного Славки лишних денег не взяли. Всем известно: на Антарктиде ничего и никого хоронить нельзя. А несчастье может случиться с каждым. Надо друг другу помогать.

На аэродроме у «Новолазаревской» мы долго не задержались. Самолёт до Кейптауна должен прибыть через несколько дней. Решили провести эти дни на самой станции. Когда возвращали Михалычу его волокушу, он взглянул на бормочущего, дикого Славку и сказал:

– Вот ведь, поцеловала его Маришка... Не знал. Про барышню вашу знал, что не сдюжит, а про этого не знал. Старый стал видно, утратил...

– А почему же не сказал, коли знал? – закричал Егоров, хватая старика за грудки здоровой рукой.

Тот рассмеялся, обнажая три кривоватых зуба во рту и спросил:

– А вы бы послушали, если б сказал? Послушали меня и не пошли бы на свои горы? Или барышню тут бы оставили? Всё равно бы пошли и не оставили. Она сама бы ни за что не осталась. То-то и оно. У каждого свой магнит есть. Вон и тебя, как вижу, Маришка приманила!

– Какая Маришка? Немцы там были. Новая Швабия…

– Маришка, – сказал Михалыч с хитрой усмешкой. – Она ведь каждому в разных обличиях блазнится.

Потом мы уехали на саму "Новолазаревскую". Но это я уже помню плохо. Помню, что там не было льда. Потому что оазис. Парились в баньке, устроенной в таком же щитовом домике, чего-то пили и пели песни с местными ребятами. Некоторые из них улетали домой одним с нами рейсом. С ними вернулись на аэродром.

Перед вылетом с белого континента сфотографировались на общую фотографию, вместе с улетающими полярниками с "Новолазаревской". В Антарктиде наступала зима, и наш рейс был одним из последних – крайних, как сказал Михалыч, провожая. Кто-то, хлебнувший романтики через край, улетит навсегда. Но многие вернутся. Сработает Белый Магнит. Ничто так не манит к себе, как неразгаданные тайны.

А некоторым и зима не страшна. Прилетел самолёт, он выплюнул на шершавый лёд немногочисленных зимовщиков – людей, которым предстоит провести на Антарктиде долгую зиму. Началась погрузка. Самолёт, словно большая птица, начал заглатывать местные мешки и разнокалиберные ящики. Один из продолговатых ящиков был наш, с нашим товарищем, Наташей. Потом на борт поднялась говорящая на разных языках толпа полярников с бородатыми, обожжёнными солнцем лицами.

В самолёте я задремал. Снова привиделась Наташка. Висит над пропастью, вцепившись в руку Петерянина и умоляет: "Не бросай меня, Славка". А он и не собирался бросать, тащил изо всех сил, жилы на лбу вспучились. И тут явилась она, Маришка, или как там её. Сначала молодая да статная. А потом вдруг состарилась в одночасье, как только во сне или сказках бывает, лицо покрылось морщинами, серебристые волосы превратились в грязные космы, достала старуха откуда-то серп, взмахнула им – и оборвала Наташкину жизнь. А потом вдруг накинулась на Петерянина и давай его целовать, хотела залюбить до смерти, да тут мы с Егоровым подоспели. Нас обступили какие-то люди в форме Второй мировой. Егоров обнимался с немцами, хлопал по плечу. Один, молодой, с рыжей щетиной что-то протянул Егорову. А потом всё пропало, затянулось снежной пеленой.

Я открыл глаза. В соседнем кресле метался в бреду Петерянин.

– Не надо меня целовать, уйдите, бабушка, Наташка зачем-то сняла кошки... я не смог...

Егорова рядом не было. Оглянувшись по сторонам, я увидел его со знакомыми полярниками. Они рассматривали фото прямо с камеры. Заинтересовавшись, я подсел к ним.

– Смотри, ты, я, а Михалыча ни на одном снимке нет! – сказал мне Егоров. – Точно помню, что он рядом со мной стоял, когда на групповую фотографию фотались.

– Какого Михалыча? – спросил новый знакомый.

– Ну этого, смотрителя аэродрома, – подсказал я.

– А значит, и вам Михалыч являлся!

– Что значит – являлся? – воскликнул Егоров. – Встретил нас, как только прилетели, чаем напоил, говорил, что участвовал не то в семи, не то в восьми экспедициях, байки ваши местные рассказывал... Провожал потом тоже он.

– Да, был у нас такой Иван Михалыч, действительно семь экспедиций за плечами, и мне довелось с ним как-то поработать. Большой специалист по палеогляциологии. И человек душевный. Только потерялся он однажды в пургу, мы с товарищами весь ледник обшарили, но тело так и не нашли. Лет десять прошло. Вот с тех пор душа неприкаянная и бродит. Надеется, что однажды кто-нибудь найдёт его тело, привезёт, похоронит. Всем предлагает санки...

– А немцев кто-нибудь из вас видел? Фашистов? – Егоров, похоже, снова сел на любимого конька.

Я потянул его за рукав. Сели на свои места, Егоров обиженно отвернулся.

– Не надо про немцев, – попросил я. – На тебя уже, как на Петерянина смотрят.

– Не веришь? – рассердился Егоров. – Думаешь, не было немцев? А это что, по-твоему?

Он показал мне нож. Старые потёртые ножны, узкий обоюдоострый клинок, стальная рифлёная рукоятка.

– Видишь – клеймо?

На гладкой части клинка между долом и крестовиной красовались два выгравированных профиля: один – с кудрявой бородой – в короне, голову второго венчал шлем, а лицо скрывало забрало.

– Такими ножами пользовались фашисты. Третий рейх. Я в интернете видел.

– Да ну? Ты где его взял?

– Да там, у этих гробов с иллюминаторами. Только подобрал, как рвануло. Ну, взрыв-то ты отрицать не будешь? Сам ведь видел.

Я не отрицал. Но и в немцев в ящиках не верил. Не знал, что и думать. Отвернулся к иллюминатору.

Прощаясь с Антарктидой, самолёт делал круг. Под крылом были видны горы, гладкие и припорошенные снегом вершины. Смешиваясь с облаками, поползла дымка. Сквозь неё проступило лицо, удивительно похожее на Наташкино. Или это была Маришка?

– Смотри, смотри, вон немец в каске на нас смотрит! – вскрикнул Егоров, указывая на какой-то участок ледника между вершинами.

Но, как ни всматривался, немца я не увидел. А потом всё внизу заволокло облаками. «Она ведь каждому в разных обличиях видится», – кажется, так говорил Михалыч.

Ничто так не манит к себе, как неразгаданные тайны. Пройдёт время, и снова сработает Белый Магнит. И снова, на радость поморников, самолёты и теплоходы доставят в Антарктиду новых искателей приключений. Может, и нам с Егоровым посчастливится. Наделаем загодя титановых табличек и пойдём украшать ими местные горы. И кто знает, какое из своих лиц покажет нам владычица Холода Морена.