Белый билет

Глава 1

В отделении кардиологии меня встретили сердечно.

Как мне объяснили более опытные пациенты, люди тут делятся на три типа: «стариков», «толстяков» и «призывников».

«Старики» – по большей части бабушки-божьи одуванчики, еле-еле передвигались по коридорам, у этих проблемы с сердцем начались еще до моего рождения. «Толстяки» – люди среднего возраста, но страдающие от ожирения, иногда диабета, что сказалось на состоянии их сердечно-сосудистой системы. «Призывники» – это мы.

Толя тыкнул в себя пальцем. Собственно, он мне и рассказал всю эту классификацию, придуманную задолго до того, как он поступил сюда.

Люди в отделении кардиологии собрались разные, но всех нас объединяли проблемы с сердцем. Не считая, конечно, «призывников». Тут почти все были здоровы, но делали вид, что очень больны. В 17-ю городскую больницу направляли молодых людей со всех военкоматов города, тех молодых людей, кто сумел убедить или доказать районным врачам, что у них проблемы с сердцем.

Военкоматы в эти сказки верили плохо и направляли в больницу на дополнительное обследованные. Вот почему в начале февраля я очутился тут. Толя же пожелал мне удачи и выписался, мы разминулись на десять суток – примерно столько длятся все обследования.

За это время, с первого дня ты поднимаешься по иерархической лестнице, постепенно превращаясь из такого, как я, в такого, как Толя, – счастливого и свободного. Это, конечно, только в том случае, если диагноз подтверждается и военкомат перестает докучать.

О том, чтобы уйти отсюда «Нетолей» я думать не хотел. Вот-вот должна была начаться новая война, а в мои планы ехать на фронт никак не входило. Да срочников не отправляют, скажете вы. Знаю, но чем черт не шутит…

Короче, в середине февраля, когда на улице стояла слякоть и мерзость, а в стране наклевывались боевые действия, и вдобавок бушевала пандемия, от которой люди умирали тысячами, я решил преспокойно пересидеть конец зимы в больничке.

Вообще, прятаться от пандемии в месте, куда люди приходят болеть – интересный подход, но кардиология далека от вирусологии (мы находились на разных этажах), и поэтому переживать было не о чем.

Отделение запиралось на магнитный ключ, в здании соблюдался масочный режим и строгий карантин. Из-за него, к слову, все мои мысли, с какими словами войти в палату к новым соседям (я считал это таким же важным шагом, как войти на зону к зекам) – оказались несвоевременными. Меня на день поселили в трехместную пустую палату, пока все мои результаты тестов не окажутся отрицательными.

День я просидел в одиночестве, дожидаясь то обеда, то ужина, после которых пожалел, что не захватил с собой еды. Вечером принял душ, вода текла чуть теплая, и лег, дрожа, под два одеяла, накрывшись вторым с пустой койки, которую, видимо, никто занимать не собирался.

В первый день я смирился с мыслью, что могу провести десять дней один, что было даже неплохо – у меня были книги и ноутбук. Но зашедший после обеда врач пообещал, что уже скоро подселит меня к остальным.

Выходить из палаты не разрешалось, да и не хотелось. Впрочем, по началу, я думал о том, как буду шастать по всем этажам, знакомится с пациентами и шутить с медсестрами. Такой сериал «Клиника» в реальной жизни. Однако меня предупредили, что за выход из палаты выписывают, а диагноз мне нужен был позарез. Так что я, не возмущаясь, лег спать. За стенкой перешептывались старики, а в голове вились мысли, что я засыпаю в одном здании с морфием, и другими подобными препаратами. И было в этих туманных, предсонных мыслях что-то Булгаковское.

Поднять давление в отделении кардиологии достаточно трудно. Кофе-автомата тут нет, да и выходить нельзя, еда несоленая, курить нельзя, а вся атмосфера располагает к расслабленному времяпрепровождению.

Но нужно было найти решение.

Еще до всех плановых обследований, я начал думать, как же обмануть приборы. К счастью, думал не один я, и все методы были уже давно проработаны другими поколениями призывников. Сейчас из-за пандемии ситуация осложнялась: гулять по улице было нельзя, посетителей, которые могли бы принести горячий кофе, не пускали. И хотя разрешались передачки (они еще больше роднили тюрьму с больницей), я не был уверен, что их не проверяют на входе, поэтому просить друзей приносить кофе в термосе или, например, засовывать цельные кофейные зерна в булку, было не самой надежной идеей.

Из-за труднодоступности и острой необходимости кофе признавался тут за национальную валюту симулянтов. Его пили, грызли, жевали, нюхали… только по вене не пускали, разве что.

Однако добыть, а потом укрыть священные зерна было крайне трудно в силу их сильной пахучести. Тем не менее, злоупотреблять ими – тут было такой же нормой, как вечерние замеры давления, которые, между прочим, производились самостоятельно, что позволяло лишний раз накинуть сверху, скажем, десять условных единиц – не слишком много, чтобы выглядело правдоподобно.

Но вернемся к кофе. Теперь уже должно быть понятно, насколько это был важный для нас ресурс. Потому что выбор только один – или повышенное давление и тахикардия, или армия и, возможно, война.

Так что, пусть читатель не удивляется, тому вопросу, который задали мне мои новые соседи, когда я пересек порог палаты №11 – тут мне предстояло квартироваться до самого конца.

– Сколько зерен? – спросил худой парень, сидящий ближе к окну.

А я еще думал, что первым придется заводить разговор.

– Что? – не понял я вопроса.

– Да у него нема… видно же, что новичок, – раздалось с другой койки.

– Да отстаньте от парня, каждый раз одно и то же, – воскликнуло недовольное одеяло с третьей кровати.

– Спрашиваю, кофе есть? – парень у окна явно был возбуждён. Он нервно подергивался, пальцы на большой частоте терлись друг о друга.

– Цыц! А вдруг подсадной! – сказал второй.

– Да какой он подсадной, посмотри на него! – возразил первый. – Я – Гари, – представился он, сорвавшись со своего места мне навстречу.

Я до сих пор так и стоял на пороге с сумкой в руках. Но теперь задвигался и занял предпоследнюю свободную койку. Лучшие места уже были разобраны, но делать нечего.

За Гари (так деформировалось его имя в больнице. «Гари» – все, что осталось от «Игоря»), так вот, за Гари последовали представиться остальные – Смазыкин и Валя Васильков.

У первого из троицы, Игоря было только имя, и даже эпизоды обращения к нему медсестры по фамилии как-то стирались, у второго же, наоборот, была только фамилия – и совершенно противоположная ситуация: протяжное «Смазыыыкин» разносилось, каждый раз перед тем, как тот уходил на процедуры, и только у Вали Василькова было и имя, и фамилия.

Я занял кровать с голубым постельным бельем, помеченным маркером – цифра «4» была нарисована на пододеяльнике, простыне и наволочке. В прачечной не перепутают, что этот комплект относится в четвертое отделение.

Пока перекладывал вещи в тумбочку, Смазыкин объяснился.

– Ты извини, что решил, что ты подсадной. Думал мало ли ты крыса военкомавская и тебя сюда прислали, чтобы выяснить, кто из нас косит, а у кого реально заболевание есть.

– Никаких проблем, – ответил я.

Ссорится со своими однопалаточниками не хотелось, тем более что мы без возможности покидать комнату сидели тут, как на необитаемом острове, периодически выбираясь на большую землю, сделать кардиограмму или УЗИ.

– Так, а вы все косите, что ль? – задал я логичный вопрос.

– Шшшшшш! – налетел на меня Гари. – У стен есть уши…

Хорошо, что этот разговор состоялся не на пятнадцать минут позже, когда в палату вошла брюнетка в белом халате и представилась моим лечащим врачом. Она была строга и сурова, как на допросе спрашивала о том, давно ли у меня появилась гипертония, есть ли хронические заболевания и были ли операции.

– Вы принимаете лекарства?

– Конечно.

(Я не принимал, но, когда твое лицо в маске, врать легче).

– Какие?

– Телзап, 40 милиграмм, раньше принимал по 80, потом врач уменьшил дозу. Но сейчас уже не принимаю, – я не хотел, чтобы она думала, что я позавчера пил лекарства. А вдруг тогда мои показатели будут слишком неправдоподобными.

– Сколько не принимаете?

– Где-то полгода… с осени.

– Почему перестали? Выздоровели?

– Нет, просто знаете, я пил курсами, да и потом пить лекарства долго тоже нельзя, – я врал как мог.

Под конец нашего разговора мне уже хотелось сказать ей прямо и откровенно: «Лариса Львовна (кажется так ее звали) ну на кой черт мне эта армия? Ну что мне там делать?»

Но женщина она была железная и вряд ли купилась бы на такую дешевую попытку искренности. Поэтому я терпел, чтобы не выдать себя. Медицинская маска на лице Ларисы Львовны выглядела рыцарским забралом, за которым виднелось два холодных прямых взгляда: «Сколько ж вас таких симулянтов несет к нам в больницу. А это при том, что другим людям реально нужна помощь».

Я это понимал, и мне честно было стыдно. Я занимал чье-то место, и может кто-то умирает сейчас от инфаркта из-за того, что я лежу вместо него в больнице. Меня бесплатно кормили и проводили обследования, и все это в разгар пандемии.

Но врачи дают клятву не навредить, которая обязывает их играть по нашим правилам и, если тонометр показывает 147/74 при норме 120/80, значит с человеком правда что-то не так. А уж о цифрах мы позаботимся сами, Лариса Львовна.

Она ушла, а меня в течение часа вызвали первое обследование. И я впервые за два дня вышел за пределы кардиологического отделения.

Больница была просто огромная! Если наш коридорчик выглядел, как заброшенная после зомби-апокалипсиса лаборатория, то тут разворачивалась настоящая жизнь – ходили медсестры, сновали пациенты, люди стояли в очередях. Наше тихое отделение с девятью бабушками стояло на окраине этого большому миру. Но мне уже начинало нравится наше захолустье с закрытыми дверьми.

Прежде, чем найти нужный кабинет, я успел заблудиться. Оказывается, нужно было идти на другой этаж. Я как чумной обходил стороной всех встречных, чтобы случайно не подцепить заразу. Если вирус будет обнаружен – выселят.

Со второй попытки я нашел нужный кабинет, и поспешил обратно в свою комнату. Вы где-нибудь видели сердечника, бодро несущегося по лестнице вверх? Побывайте в больнице №17.

Я вернулся как раз к обеду.

Гари стоял на входе в палату и принимал тарелки от поварихи, которая развозила еду по всем пациентам, чтобы они не покидали комнат. Натурально, тюрьма. Мы надевали маски, брали в руки свои кружки и выстраивались в очередь у входа в палату, едва заслышав звук поварской тележки в коридоре. Ну прямо-таки послушные зверьки в зоомагазине, которые знают часы кормления.

После третьей тарелки супа, которую Гари передал Смазыкину, парень выдал:

– Так, а нас вот теперь пятеро в палате. Еще две тарелки надо.

– Как пятеро? – не поняла повариха.

– Вот же к нам переселили новенького, – Гари тыкнул в меня пальцем.

– Так это четверо получается! – вспыхнула повариха.

– Да как же четверо! Нас тут четверо, еще один с процедур не вернулся, на ЭХО ушел и не вернулся! Идите сами посмотрите, вон его вещи, – Гари чуть ли ни за руку втащил повариху к нам в палату.

Я зашел следом и увидел, что мои шмотки были разделены между двух оставшихся коек, причем обеим был придан вид самый небрежный, будто кто-то извалялся на них и не застелил постель.

– Ладно-ладно, – проворчала повариха, возвращаясь к кастрюлям.

Мы получили пять порций супа и пять порций второго. И все это благодаря усилиям Гари.

Еда была не особо вкусная, но есть что-то было нужно. Утренняя рисовая каша не компенсировала пустоты в желудках, которая образовалась с семи вечера – ранний ужин в больницах заканчивался в шесть.

Поэтому мы, молодые растущие организмы, набросились на скромно разлитый по тарелкам фасолевый суп и разваренные макароны с печёночной запеканкой.

Гари лишний суп съел сам, но второе разделил между нами.

– Пока они там сообразят, что их надули, нас тут уже не будет, – довольно говорил он, прихлебывая бульон.

Из палаты можно было выходить в нескольких случаях: на процедуры, за питьевой водой, чтобы отнести тарелку в мойку, и чтобы купить четыре пальчиковые батарейки, которые были нужны для СМАД – суточного мониторирования артериального давление. Такой прибор нацепляется на пациента на сутки, присоски крепятся на грудную клетку, провода тянутся к специальному аппарату, который замеряет показатели каждые полчаса.

Никто не предупреждал, что нужны будут свои батарейки, в больнице они продавалась с большой наценкой, но выхода не было.

Я отпросился на первый этаж, и в холле занял очередь в киоск. Странно было смотреть на других людей, только что приехавших в больницу. Они снимают куртки и надевают бахилы, а я стоял тут в растянутой домашней одежде и шлепанцах, как будто пробыл тут несколько месяцев. Неверно, им также странно смотреть на меня.

– Давно ты здесь?

Я оглянулся. За мной в очереди стоял старик. Непонятно было, как он держался на ногах. Руки и ноги давно его высохли и походили на палки, на которые надели ночную рубашку. Кожу вокруг глаз покрывали коричневые пятна, сквозь которые проходили трещины глубоких морщин.

– Вы кто? – ответил я вопросом на вопрос.

Старик пошлепал губами, подыскивая слова, и низко произнес:

– Я… Я – всё! – и захохотал.

– Мы тут все давно уже всё! – вставил кто-то из очереди.

– Давно ты тут? – спросил старик.

Я не знал есть ли тут психиатрическое отделение. Хотя старик может и не был сумасшедшим, просто ему, как и всем нам, пациентам, хотелось с кем-то поговорить, а еще лучше сменить эту реальность на что-то другое. Более разнообразное и радостное. Таких как он стариков много, они часто заговаривают со мной на улице и в общественных местах.

Одна женщина на вокзале, вся в белом и с белыми волосами, что делало ее похожей на снежную королеву, убеждала меня, что защитная маска на лице сковывает мою светлую энергию. В общем, не сильно я удивился очередному психу. И не такое видали.

– Я задал вопрос, – напомнил старик.

– Третий день, – ответил я, после чего мой собеседник пренебрежительно фыркнул. «Всего лишь третьей день!»

– Я-то тут гораздо дольше, – пояснил он свою реакцию.

– Когда придет время, приходи ко мне на пятый этаж, в 67 кабинет! – сказал он и вышел из очереди.

– Эй, вы будете стоять? – обратилась к нему женщина, стоящая следом, но старик уже не оборачивался.

Мы с женщиной переглянулись, но ничего не сказали – подошла моя очередь в киоске. Тут продавали газеты, мыло, сосательные конфетки по пять рублей, короче всякую всячину, какая могла понадобиться людям в больнице. Я купил батарейки и пошел на свой этаж.

В отделении на стенах висели поучающие плакаты о том, что такое холестерин и как устроено сердце. Плакаты никто никогда не читал. Наступило время процедур, поэтому весь коридор превратился в заросли капельниц. Лес вырос неожиданно быстро и также быстро исчез, распределившись по комнатам.

В нашей палате, когда я вошел царило шумное оживление. Да, оно было тут всегда – это была заслуга кофе, энергетиков и прочих возбудителей, которые принимали мои соседи и я, что делало нашу компанию сродни сумасшедшему шляпнику и мартовскому зайцу на вечном чаепитие в «Алиса в стране чудес», но сейчас воздух прям пронизывала возбужденность.

– А у меня посылка! – радостно объявил Смазыкин.

Гари так и прыгал вокруг него, и только Валя Вальков продолжал лежать на кровати, хотя и он с любопытством косился в сторону шуршащего пакета.

В пакете была разная вкуснятина: яблоки, финики, батончики, конфеты… но главное – это термос с концентрированным кофе, а также непрозрачный мешочек с кофейными зернами в темном шоколаде.

Эти подарки Смазыкин тут же прибрал к рукам, остальным начал делиться и даже разрешил брать «сколько угодно».

– Ну скажи, ну что ты хочешь за кофе?? – домогался до Смазыкина Гари. Он так и ластился к нему, готовый, кажется, душу отдать за живительный глоток.

– Тише, кажется, кто-то идет! – я замер в нелепой позе с приподнятой рукой.

За три дня проведенные в больнице я стал настоящим параноиком. Разговаривая по вечерам с родственниками по телефону, я то и дело выглядывал в коридор – а не подслушивает ли меня кто-то из-за двери. Я боялся камер и посторонних людей. В такой обстановке было крайне трудно обсуждать с ребятами, кто как косит от армии. И теперь я понял Смазыкина, который сначала подумал, что я засланный казачок. Впрочем, в этот раз я не ошибся и к нам действительно зашли. Кофе успел исчезнуть на самом дне самой глубокой сумки.

У медсестры в руках была коричневая трехлитровая канистра, которую она вручила мне.

– С завтрашнего дня начинаешь мочу собирать после завтрака.

– Это что же, писать туда все время? – не понял я, растерянно держа банку в руках.

– Писать-писать! Последний раз сходишь утром следующего дня, потом перемешаешь все, перельешь в маленькую баночку и выставишь в коридор, остальное можно вылить.

– А если я переполню канистру? Я много воды пью, – я уже начал паясничать и работать на публику. Гари за моей спиной начал нервно хихикать, наблюдая наш разговор.

Но медсестра только отвернулась и ушла.

– А вам тоже такое давали? – обратился я к соседям.

– Ага, – подтвердили они почти хором.

– Главное, чтобы потом такую же для какашек не дали! – вставил Гари, и все рассмеялись.

Наступили выходные, и дни начались совсем ленивые. Процедур никаких не проводилось. Все врачи разъехались по домам, в отделении осталась только дежурная медстестра, которая уследить за всеми не могла, и поэтому жить стало посвободнее.

Хотя коридор был один на всех, короткими перебежками Гари и Смазыкин отправились на вылазку. В масках – как настоящие ниндзя.

Мы остались с Валей Васильковым вдвоем, и только сейчас я понял, что за все время не обмолвился с ним и парой слов – в основном говорил шумный Гари да Смазыкин.

Возникло неловкое молчание, усиливающиеся с каждой минутой. Я слышал наше дыхание, дальше тянуть было нельзя.

– А ты-то не боишься армии, Валя? – сейчас о таком можно было говорить. Все равно в коридоре никого.

– Нет, – он сказал как-то равнодушно, что я даже обиделся.

– То-то я смотрю ты кофе не пьешь, просто спокойно проходишь все обследования… – рассуждал я вслух.

– А зачем? – теперь он вылез из одеяла, как черепаха из панциря.

– Ну как зачем… – стушевался я. – Ты… точнее человек твоей комплекции… (Валя не был толстым, но из нас он был самым пухлым). Тебе уж точно там делать нечего.

– В отличие от вас всех, – Валя сделал паузу. – У меня настоящее заболевание. Порок сердца.

Мы замолчали.

– Повезло! – вдруг выдал я, и за это слово мне до сих пор стыдно. – То есть, конечно, не повезло… – начал я оправдываться. – Но зато ведь в армию не надо.

– Это да, – как-то спокойно согласился Валя. – Но это уж на совести каждого…

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но тут в палату ввалились ребята со стеклянной банкой в руках.

– А мы спирт достали! – радостно объявил Гари. – Доставайте кружки!

Разбадяженный до состояния водки спирт, быстро разошелся по трем кружкам. Валя отказался.

– Хотели еще буфет ограбить, но там была рыбная запеканка, – говорил Смазыкин, глотая самодельный алкоголь.

Мы пили и закусывали сладкими конфетами и соленой соломкой. На следующее утро у меня, Смазыкина и Гари было чудовищное похмелье, которое помогло скоротать воскресенье. Так прошли выходные.

В понедельник я перелил мочу из трехлитровой канистры в обычную баночку для анализов, чуть было не разбрызгав содержимое. Остатки я вылил в унитаз и отправился на СМАД, готовый не спать сутки, чтобы давление было повышенным. Это был самый главный тест, который мы все ждали и боялись.

Другие анализы и обследования подделать нельзя. Сколько ни тужься, но если проблем с почками нет, то и УЗИ будет нормальным, то же самое и с ЭКГ, и с УЗИ сердца. Но суточный мониторинг – это лазейка, в которой можно переиграть систему здравоохранения. Да что уж и говорить, во всей системе категорий годности призывников только артериальная гипертония – это тот ключик к белому билету, который доступен каждому. В остальном – либо у тебя есть плоскостопие, либо нет, либо язва, либо нет.

Ладно, есть еще психиатрия, но лежать с шизиками и ссать под себя не каждому подойдет, к тому же потом нельзя будет получить водительское удостоверение, да и другие проблемы могут возникнуть. Так что артериальная гипертония – оптимальный вариант: это относительно просто, практически безболезненно (не считая тревожности и головных болей) и главное – правдоподобно.

В больнице чувствуешь себя больным, даже будучи здоровым. Я испытывал смешанные чувства. Господи, думал я, как же я не хочу в армию, но и болеть не хочу. Как же просто живут люди, которые пришли сюда лечиться. У них мир разделен на черное и белое. Здоровье – хорошо, болезнь – плохо. Ну, а я? Я просто хочу домой. Я работаю и плачу налоги, ну что мне делать год в этой армии? Я хотел получить диагноз, но и хотел быть здоровым. А больше всего я хотел, чтобы все это поскорее закончилось. Может тут есть какой-то такой отбор? За нами наблюдают через скрытые камеры и раздают диагнозы не исходя из состояния здоровья, а просто за поступки, по-человечески. Если они видят, что человек физический слаб, но умен, что у него высшее образование и дома его ждут, может его не отправляют туда? Это были подленькие мысли, потому что себя-то я как раз причислял к категории таких вот «праведников» – хороших людей, которым Геенна армии ну никак не сдалась, и мы-то не должны сгореть в адском пламени военной части. Но, по правде, я просто хотел развязки… Да, когда-нибудь это кончится, и мы все будем свободны и счастливы. Когда-нибудь, но ещё не сейчас.

Так думал я, возвращаясь в отделение с кучей проводов на теле. Но мысли мои прервал переполох, царящий в коридоре. Я быстро сообразил, что что-то происходит у входа в нашу палату и поспешил туда. Здесь толпились врачи и медсестры. Чуть ли не перебивая друг друга, они громко говорили и суетились. Я начал протискиваться между белыми спинами, но мои провода цеплялись за людей. Сердце колотилось от волнения.

– Да что же там? – не выдержал я.

На мой голос из толпы вырвался Гари.

– Там Валя…! Валя умирает!

Не помня себя, я поднялся на пятый этаж. Ноги сами привели меня ко входу в кабинет №67. Я не знал, почему и как, просто увидел, что тупо смотрю на две железные цифры на белой двери.

Не очень хорошо понимая, что мне там надо я распахнул дверь и вошел.

Внутри сидел знакомый мне старик. Только теперь выглядел он опрятно, и был на нем белый докторский халат.

– А, пришел. Я так и думал. Все рано или поздно приходят.

Я не мог отвести от него глаз, и в то же время, смотрел в пол, не в силах поднять головы, я чувствовал стыд и свою нечистоту. Я ослаб, я знал, что старик видит меня насквозь.

– Человеку плохо… – я как-то неловко мотнул головой на дверной проем, – там… Валя… умирает.

Я был неумел перед этим стариком, и он смотрел на меня и видел мои недостатки.

– Как «все приходят»? – смысл его слов доходил до меня только сейчас.

– Ну как-как – выписываться.

– Куда выписываться…? – шевелил я пересохшими губами.

– Туда, дальше. Туда, где нас всех ждет покой, – старик показал, как будто на улицу, на окно за его спиной. И оконные импосты с поперечным брусом образовывали белый крест.

– Приемный покой…? – ничего не понимал я.

Старик усмехнулся.

– Ну, если тебе так нравится его называть.

Помолчав, он сказал:

– Тебе надо возвращаться.

– Но мы же так и не поговорили… – сказал я растерянно. – Все время получается урывками… как-то глупо… как будто этого и не было…

– Если этого не было, то ты сумасшедший, – улыбнулся старик. Но видя, что я молчу, добавил. – У нас еще будет время.

И я пошел, не оборачиваясь.

Медперсонал как раз вывозил Валю из отделения. Как в кино, несколько санитаров бежали по обе стороны от каталки. Странно, мне казалось, что я отсутствовал не меньше получаса, но увозили его только сейчас, в то время как каждая минута промедления стоила так дорого. Вероятно теперь, помочь Вале уже не удастся.

Мимо меня пробежала Лариса Львовна и за ее испуганным взглядом был виден человек.

Я вернулся в палату, Гари и Смазыкин куда-то делись. Я осмотрел пустое помещение, тупо глядя на раскиданные вещи. Валины вещи.

И одежда у него была старая, и ноутбук, и телефон, и провода чёрные и перемотанные изолентой, и молчал он почти все время, и щетина была у него, и не звонил ему никто, мама несколько раз, и все, и передачки ему не было, и умер он ни за что. Нет, не ни за что. Он лежал на носилках, а мы жили. И все видели его, видели, как его везли, и мерил, мерил суточный монитор, как стучит мое сердце. И налилось оно кровью, как спелое яблоко. И рукав удавом сжимал мое предплечье. И провода тянулись к моей груди, как щупальца морского гада. И была война. Тут в больнице у нас шла своя война. У каждого своя война. И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч. И больно было, и чувствовал я боль Вилину, и пели ангелы и над ним, и кричали другие: «Распни его, распни». И умер он за то, чтобы мы не мучились, и было утро, и был день.

Из больницы меня выписали через три дня. К своему стыду, я не знаю, что стало с Гари и Смазыкиным, попали они в армию или нет. Также я больше не видел и старика. В армию я не пошел.