Белое пламя сердца

Глава 1

Я посвящаю эту песню Ушедшим слишком рано. Пока она живая, ножевая рана.

5’Nizza

Роды тянулись тяжко.

Воды отошли уже давно, и теперь женщину мучили пустые, сухие потуги. По родблоку с тоскливой регулярностью эхом отдавался жестяной, неестественный вой. За серой тканой перегородкой шептались на два голоса, жаля грозными словами: «окситоцин», «предлежание», «эпизотомия», «кесарево». Анестезиолог, косясь на показания мониторов пульса и давления, непроизвольно гладил роженицу по плечу, поражаясь, насколько быстро и насквозь промокает стандартная больничная рубаха. Неонатолог приоткрывал дверь стерильного бокса родблока, словно опасливая устрица — створки раковины. Лицо у него складывалось в заранее разочарованную гримасу.

Наконец из-за ширмы решительно выкатилась крепкая, локти крендельком, акушерка. Бросив за спину хриплое: «Ничо! И не таких доставали!» — она уверенно склонилась между коленями женщины. Та как раз взяла одну из очередных нот своего надрывного ариозо. Суховатый гинеколог будто чертик из коробочки возник за спиной медработницы. «Под вашу ответственность!» — прошептал он с присвистом. Пальцы у «чертика» оказались смуглые, нервные, словно у пианиста, и подрагивали. Скинув их со своего плеча, акушерка наклонилась ниже. Голос роженицы взвился до потолочных светильников, те мигнули белым, стекла в шкафах задрожали…

Когда вдруг все стихло, где-то рядом — и при этом бесконечно вдалеке! — будто скрипнула старая, рассохшаяся дверь. Прошуршали полы не раз штопаного походного плаща, звякнули бубенцы на полях шляпы. Впрочем, скорее всего, всем послышалось. И наоборот, в этой неверной, робкой, напрочь перепуганной тишине раздался какой-то совершенно кошачий по смыслу и по содержанию вяк. Неонатолог перестал изображать скворца, выглядывающего из летка, ступил внутрь и широко, профессионально улыбнулся.

— Ну-у, кто тут у нас?

— Отстань, дай матери сначала посмотреть! — буркнула акушерка. Затем подняла грязного, изумленного младенца повыше и задала ритуальный вопрос: — Кто родился?

— Мальчик… — хрип, стон, кашель. — Мальчик… Ых-хы-ы… Виталик… Виталенька…

— Артериальное падает, — напрягся анестезиолог. — Сильно. И ЧСС.

— Этафедрин и кофеин внутривенно, — теперь пальцы гинеколога не дрожали. Он ловко обогнул акушерку и ткнулся носом в показания приборов. — Начните с малых доз: кубик, однопроцентно, медленно. Если не поможет — адреналин. На всякий случай готовьте реанимацию.

Вся эта суета, казалось, совершенно не интересовала нового в этом мире человека. С ним проделали нечто щекотное в области живота, обмыли, утерли, положили на пеленальный столик. Красный от пережитой натуги лобик нахмурился, и ребенок издал повторный вяк. А следом еще один.

— Что у вас там? — прошипела акушерка сквозь зубы, возясь с пуповиной и последом. — Пора к груди прикладывать. Положено так.

— Отстань со своим «к груди», — отмахнулся гинеколог, в отсутствие дежурной медсестры ломая ампулу сам. — Положено… Покладено! А впрочем, делай, что хочешь. Еще минута — и точно в реанимацию. Пусть полежит, греха не будет.

Сначала женщина ощутила тепло. Потом взгляд, то и дело натыкавшийся на «мушки», догадался сползти с потолка вниз. Там обнаружились люди в халатах, они сдержанно рычали друг на друга и источником странного тепла быть никак не могли. Пришлось склонить голову набок.

В этот момент маленькая детская ручка легла на перевитую синими венами, соленую и молотящую неровным пульсом грудь. И что-то сделала.

— Очуметь! — выдохнул анестезиолог и чуть не облокотился на хирургическую кювету. — Сто двадцать на семьдесят. Но вы же сами только что видели?..

— Видели, видели, — не переставая улыбаться, неонатолог попытался вклиниться в малый врачебный хурал. — Дайте ребенком уже заняться. Э-э-э, родной, а что это ты у меня так побледнел?

Через полминуты в детском реанимаблоке уже готовили свободный кювез, а окончательно пришедшая в себя после всех мучений женщина наконец забылась сном. Учитывая обстоятельства, тот был на удивление здоров и покоен.

***

Отец густо морщился, и это объяснялось двумя причинами.

Виталик уже успел познать теоретическую составляющую понятия «похмелье». Обычно это означало, что вчера вечером отцу было хорошо, и дяде Сереже было хорошо, и даже маме было хорошо, хоть и не настолько, как мужчинам. Но, видимо, поутру в дело вступал один из многочисленных принципов сохранения всего подряд, о которых удалось вычитать в детской энциклопедии. Прямо сейчас «хорошо» энергично превращалось в «плохо», и процесс грозил затянуться.

Что приводило ко второй причине.

— То есть, в театр мы не идем.

Мамино платье, считающееся «выходным», неэлегантным комком пролетело через всю комнату. Виталик не понимал, зачем перед этим следовало так тщательно его утюжить, но, видимо, у взрослых на каждое действие отыскивались свои резоны. Он аккуратно поднял комок, расправил и повесил на спинку стула. Мало ли.

— Ну Ма-а-аш, ну не начинай ты снова-здорово… — голос отца был тих и переливался виноватыми интонациями, словно осколок пивной бутылки на солнце. — Сейчас, сейчас, еще полчасика…

— Да через полчасика уже можно раздеваться и идти спать! — мамина походка в данный момент напоминала манеру боксеров кружить по рингу: упруго, хищно, непредсказуемо. — Зачем, вот скажи, зачем стоило вчера так — так! — надираться, что аж до вечера в себя прийти не можешь!

— Ну Ма-а-аш… — снова протянул отец. Комплект оборонительных аргументов таял, словно содержимое колчана у занятого делом лучника.

Виталик понял, что вечер пора спасать. Он шагнул на середину комнаты, откашлялся, привлекая внимание (фокус, подсмотренный у того же дяди Сережи), и торжественно заявил:

— А знаете, что сделал бы в нашей ситуации волшебник Румфорд?

— Румфорд? — лоб отца отлип от ладони. Мужчина сощурился, теперь потирая оба виска. — Погоди, который из Пратчетта, что ли? Хотя не, там же был этот, Ре… Ри…

— Румфорд — известный ученый, — буркнула мама, усевшись на подлокотник кресла и сложив пальцы «домиком». — Занимался кинетической теорией теплоты и вопросами внутренней энергии.

— Это про него твой покойный родитель говорил, — в тусклом больном голосе проступили звонкие зернышки иронии, — что, мол, редкий был пройдоха, но большой ум? «Не любя и не уважая своих собратьев по человечеству, он все же оказал им множество услуг», да?

— Это цитата из Кювье, — с достоинством парировала мама. — Стыдно не знать! Вот я «физик», а живу среди «лириков», за что мне такое…

Она уже почти не сердилась, что определенно тянуло на половину успеха. Теперь следовало изящно закруглить маневр.

— Румфорд!

Виталик не помнил деда — тот умер в день, когда родился внук. Но он видел фотографии, он слышал истории, которые рассказывали мама с отцом и друзья семьи. Поэтому представил, как бы дед поступил, улыбнулся, поднял палец и на всякий случай встал на цыпочки.

— Румфорд могущественный, хитрый, но добрый колдун. Он владеет тайной белого пламени…

— Ну ясно, — шепнул отец украдкой, — Толкина дочитал…

— Не рановато? — нахмурилась мама, а Виталик, видя столь вопиющее пренебрежение к своим стараниям, прибавил громкости.

— …И этот волшебник сотворил бы чудо! Он поступил бы так!

На «так» мальчик подошел к отцу, положил свои маленькие, влажные от волнения ладошки поверх словно вросших в серые виски пальцев и зажмурился. Ему ясно представился источник боли, терзающей голову одного из самых близких, самых родных людей, словно сказочное и бесконечно подлое чудище, которое надо всенепременно сразить. Представление это оказалось настолько успешным, что мутная, колючая, свинцовая тяжесть будто бы сама втекла в затылок, пустила там корни вдоль спины, цапнула что-то в животе. Но отпускать и сдаваться было нельзя. «Держись, парень! Держись! Помни про белое пламя!» — из-за плеча будто бы прозвучал хриплый, уютный шепот и зазвенели бубенчики, украшающие шляпу. Виталик стиснул зубы, втянул воздух…

— Ну все, все, молодец, — отец уже улыбался и легонько тыкал сына кулаком в коленку. — Я же говорил, полчасика и пройдет. Успеваем в театр-то?

— Да, да, успеваем, — в зубах у мамы оказались зажаты «невидимки», она невнятно шепелявила и носилась вдоль гладильной доски, приводя слегка утратившее лоск платье в состояние «на выгул». — Куда там наш волшебник убежал? Скажи ему, пусть колготки наденет, на улице еще март.

— Виталька! — из коридора посвежевший тембр отца катился приятным, теплым баритоном. — Вит, сдавайся! Я применю заклинание «узреть сокрытое» и все равно тебя найду!

Мама фыркнула и вдруг замерла. Ответом на шутливое воззвание стал неожиданный звук, в тревожной тишине прозвучавший глухо и страшно. Это был один из тех звуков, которые не хочет услышать ни одна женщина, особенно когда только что все сделалось так хорошо, и планы на вечер наконец обрели почти карбид-вольфрамовую твердость, и в семье наступила чаемая с утра гармония. И отдельно — если предполагаемым источником звука может быть твой ребенок.

Из приоткрытой двери туалета торчали пятки отца и низ спины. Он явно пытался удержать кого-то в этой маленькой, тускло освещенной кабинке; кого-то, кто, казалось, бился, вырывался и ревел, как весенний медведь. Доносилось уверенное и немного глуховатое:

— Давай, не стесняйся, чисти желудок, чисти. Что ел-то вчера? Эх, не уследил… — следом высунулась встрепанная, серьезно нахмуренная голова. — Маш, воды, быстро. Марганцовки капни, только малость совсем. Хотя не, не капай, соды лучше… — голова нырнула обратно, и рев возобновился. — Держись, Вит, держись. Ты герой или где?

Женщина попыталась пробежать мимо, выполнить указание насчет воды, но ее словно заело, как подшипник на цапфе. В душе шевельнулось нехорошее, подозрительное: ей ведь не померещилось тогда, нет? Она точно видела какой-то отблеск, словно от фотовспышки, проскользнувший по ресницам сына. «Он поступил бы так!» И теперь эта внезапная тошнота…

— Маша, да еж твою ж мать жеж! — теперь баритон почти орал, и это помогло: ступор осыпался хрупкой окалиной. — Воду! Быстро! И скорую!

— Да, да!

Она подхватилась и понеслась, мысленно ругая себя. В ругани этой с каждой строчкой копилось все то, за что обычно и совершенно напрасно бичуют свой modus operandi «плохие, негодные матери». В туалете ревели и судорожно дергались, платье задумчиво и томно плавилось под утюгом…

А где-то вдалеке скрипнула старая, рассохшаяся дверь.

***

Кресло создавало уют, и в этом таилась ловушка.

Тощие пятки в колючих вязаных носках удачно лежали на краю стола — на стопке учебников, тетрадей и черновиков. Механизм качания тихо поскрипывал, из колонок мурлыкала Нольвенн Леруа. Вит смотрел на левую половину монитора, где мерцал курсором текстовый редактор, но судя по расфокусированности взгляда, видел он там отнюдь не символы кириллицы.

Шея подростка была плотно укутана красным ангорским шарфом. Кружка размером с тыкву благоухала ядерным химпромовским лимоном, фенилэфрина гидрохлоридом и медом, добытым из пятилитровой банки с антресоли. За клавиатурой бдительно нес вахту караульный отряд скляночек, спреев и блистеров. Настольная лампа уткнулась в угол, создавая ненавязчивый полусумрак.

Походный плащ тяжко прошелестел в сторону кровати.

— Сильно болит? — спросили почти шепотом, но в интонациях чувствовалась искренняя забота. Вит цыкнул зубом, скинул пятки с бумажной горы и развернулся к Румфорду.

— Да не то чтобы… Говорить неудобно, — тональность подпирал тот неловкий басок, когда человек пытается не перетрудить воспаленные связки. — А с тобой я вообще мог бы и помолчать. Ты же глюк, ты и так мой котелок пасешь.

— Фу! — Волшебник достал из рукава длинную пенковую трубку и прикурил от раскалившегося ногтя. — Настоящий творец не имеет права так издеваться над родной речью. Ты бы еще по фене ботал. Или жжог, цуко, на олбанском!

— Я не хотел бы ворошить былое, — азартно захрипел Вит и аж подался вперед,— но один мой знакомый колдун после победы над улусбеком степных мангусов произнес весьма прочувствованную фразу, от которой даже поверженный противник пришел в себя и попросил «со всем уважением, гуай-ага, так не выражаться».

— Разве ж это я?! — брови Румфорда взмыли вслед за мягко мерцающей чашей трубки. — Кто у нас автор? Кто сюжетный тиран и повествовательный деспот? Кто книгу пишет, в конце концов?

— Порой создается впечатление, — закашлялся «тиран и деспот», потянувшись за одним из спреев, — что вы, негодяи, просто приходите ко мне по очереди. И рассказываете каждый свою историю, противореча друг другу, злостно привирая и переходя на личности.

Он продышался, вернул емкость за клавиатуру и откинулся обратно в кресло.

— Ведь что занятно-то: я осознаю, что все вы — плоды моего слегка разогнанного, как игровой процессор, воображения. А эта вот писанина, — парень ткнул пальцем в монитор, — отборнейшая графомань. Ты, например, классический собирательный образ. Я честно тырил у Роулинг, Толкина и Пратчетта, в чем прекрасно отдаю себе отчет. Но остановиться не могу. Затягивает.

— Насчет воображения — спорить не стану, — Румфорд вкусно затянулся, и табачный дым поплыл в сторону приоткрытой форточки. — Я вообще никогда не спорю, обрати внимание. Только помни: оно в обе стороны работает. Как пламя — может согреть, а может обжечь. Вот сейчас задумайся: почему ты звучишь, словно пьяный трактирный вагант?

Вит помрачнел и уткнулся носом в шарф.

— Давай не будем… о пьяных.

— Да, я знаю, — после недолгого молчания вымолвил колдун. — Он ушел. Он сказал, что стыдится своей слабости и не хочет, чтобы сын получал дурной пример…

— Я же сказал! Давай! Не будем! — сорванный голос звенел не выплаканными слезами. Румфорд сел ближе, поднял руку, потом замешкался, снова потянул табачный дым, опустил ладонь и вернулся на место.

— Прости. Прости. Но вернемся к твоей болезни. Что ты сделал вчера, когда мама, закрыв за ним дверь, разбила любимую салатницу и упала на пол?

— То, что должен был, — пожал плечами Вит. — Подошел, сел рядом, обнял. Сказал, что все будет хорошо. Что мы справимся. Это нормальная человеческая эмпатия, она так работает.

— Ну-ну, — улыбнулся волшебник, — ну-ну. И мама пришла в себя. Встала, подмела осколки, потрепала кое-кого по давно не стриженному затылку… А потом у этого «кое-кого» поднялась температура, обложило горло, слабость, ломота, головокружение…

— Да ерунда, — нос вернулся в шарф, и теперь низкий хрип звучал еще и приглушенно. — Подумаешь, тридцать восемь. Я однажды с таким подогревом в школьном спектакле играл. Русичка пришла в восторг: ах, какой Чацкий — пылкий, бледный, взмокший от возмущения! Правда, когда прочухала, что не в актерском таланте дело…

— Вот-вот, — улыбка повторилась. — Вот-вот. Неотложку помнишь? А мамино лицо?

Из-за шарфа поднялась рука и сложилась в неприличный жест. Румфорд хохотнул, встал, оправил плащ и выбил пригасшую трубку прямо в карман.

— Ты уж, пожалуйста, поправляйся. Вот температура, говоришь, ерунда. А из-за твоей температуры, между прочим, в Сизых горах целый перевал просел. Ни проехать теперь, ни пройти.

— Погоди, погоди… — Вит вскинулся, оживился, зашуршал бумагой. На полусвет выпорхнул испещренный значками лист. — Сизые горы, значит… Это что же, перевал Двух Ножей получается?

— Был перевал, — веско бросил волшебник. — А стало ущелье. Мрачное, душное, промозглое. Гостей я б туда звать не стал.

Больше тебе скажу, — тут голос его обрел определенную гнусавую интимность, коей поведываются всё больше тайны великие, страшные и для уха постороннего не предназначенные, если только не нарочно, — по слухам, в том ущелье уже что-то завелось. Надо бы проверить, но так неохота…

Вит уже почти не слушал. Он склонился над клавиатурой, задрав локти, словно практикующий хирург, и грохотал. Из-под шарфа раздавалось сдавленное:

— Завелось, значит… Перевал Двух Ножей… Это же важнейший торговый путь… Точно, точно, пусть сходят… А я им… Ух, я им!

Довольная ухмылка Румфорда раздвинула морщины. Он сделал шаг назад. Еще один. Еще.

Бубенцы на шляпе звякнули и замолкли.

***

В клубе дымили, словно в последний раз.

Отчасти так оно и выходило: федеральный закон «Об охране граждан от здоровья», как его тут же окрестили сетевые острословы, вступал в силу на следующий день. Владелец помещения открыл все окна, снизил цены на кальяны, удвоил количество пепельниц на столах — и надвигающееся лето обрело отчетливый никотиновый привкус.

Вит тоже надвигался, и клубы дыма за ним вихрились, словно за локомотивом.

— Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre! — выкрикнул он в адрес троицы музыкантов, сходивших со сцены. — Лис, Волчара и Зайка! Это было хорошо, и хорошо весьма!

— Зайка, между прочим, с ушками, — заметила Зайка, горделиво поправив ободок с украшением. — Неделю теперь проветривать…

— Не ворчи, душа моя, — Лис деловито приобнял подругу и паснул ладонью ниже талии. — Я лично застирну. А людям надо как-то оторваться перед большой диетой.

— И думать не смей! — ужас в голосе Зайки звучал почти неподдельно. — Тогда моим ушкам точно хана. Вот представляешь, Вит, связалась с энтузиастом-домоводом. В прошлый раз он решил варить борщ…

— А чо, нормальный борщ! — возмутился Волчара, также известный как Серый. Вит хмыкнул и потыкал собеседника в пузо.

— Уверен, что борщ великолепный, борщ среди борщей, борщ в себе! А еще уверен, что Ли́са ты любишь любовью брата, а может быть, еще сильней. И никогда, никогда не дождется он критики в адрес своих кулинарных шедевров со стороны твоей благодарной утробы.

— Вот! — Зайка подняла палец, пока остальные хохотали, а затем негромко заметила. — Что с твоей-то личной? Так и не? Уж четвертак близится, скоро молодежь начнет на «вы» обращаться…

Неопределенно подергав плечами, Вит сделал не менее неопределенное лицо. Девушка подняла бровь, потом взяла приятеля за локти и развернула в сторону зала.

— Второй столик от звукорежиссера. Брюнетка, кудри, глаза. Иди и срочно в них утони.

— Это у которой фенечки от локтей до ногтей? — предпринял попытку уйти в оборону Вит. — Вижу, сидит. Раскладывает Таро — подруге или знакомой. Кстати, колода Висконти-Сфорца; естественно, не оригинал. Похоже, репринт Кэрри-Йель. Но тоже недешевый, а значит, дамочка увлечена всерьез. Ты ведь знаешь мое отношение ко всей этой… — он помахал рукой, взбаламутив дым еще немного, — …эзотерике.

— Знаю и удивлена, — скрестила руки на груди Зайка. — Ты же фантаст!

— Тем более! — вклинился Серый, сматывая гитарный шнур на локоть. — Фантасту положено отращивать скепсис размером с Великого А’Туина. Чтобы когда тот ненароком проплывет за окном — хмыкнуть и продолжить строчить. Верно говорю, а?

Он поморщился на одном из витков, и «фантаст» тут же насторожился, словно борзая, взявшая след.

— Так, canis lupus, а ну-ка ручечку покажи… У-у-у, какой вывих шикарный. И ты с ним играл? Маньяк, уважаю, но осуждаю. Как умудрился-то?

— Да понимаешь, оказия, — отбивался Серый, влекомый к свободному столу. — Личной тильбюри не завел, пришлось до клуба на метро. А в метро народ слегка на взводе, стоит насмерть, как под Сталинградом. Гитарку мою зажали, что я уже как бы на платформе, но инструмент еще в вагоне. Вот, потянул, спасаючи…

— Ага, ага… — Вит уже щупал плечо, прикрывая глаза. — Ща я тебя немножко…

— Даже не думай!

Тон был стальным настолько, что еще немного — и полетела бы стружка. Упомянутая ранее брюнетка («кудри, глаза») воздвигалась над приятелями, уперев руки в бока. Даже ее общая субтильность и, как сказал бы Лис, «феечность» не умаляли грозного впечатления.

— Инусь, ну ты чего? — Зайка опомнилась первой и вышла во фланговый отвлекающий маневр. — Это же Вит, я тебе рассказывала…

— Ага, значит, рассказывала, — подмигнул Серый Виту и расплылся в ухмылке. — Сватов заказывали? Уплочено.

— Да… Нет! Не в этом дело! — девушка, оказавшаяся Инной, вскинула зазвеневшие браслетами и фенечками запястья и надвинулась еще ближе. — Он не понимает, что делает!

— А что я делаю? — тихо и покладисто наклонил голову набок «не понимающий». — Просто немного массажа. И немного сочувствия другу. И чуть-чуть…

— Вот именно! — Инна решительно рухнула напротив и ухватила Вита за ладонь. Она опустила длинные, густые ресницы, пошевелила тонкими, но красиво вычерченными губами. — Да, я так и думала. Прет, как из источника Сироны! И никакой защиты, никакой балансировки!

Зайка, уловив перемены в настроении момента, сцапала своих музтоварищей за локти и тихонько потащила в гримерку. Вит этого вывода войск не заметил: он тщательно играл лицом так восхваляемый Волчарой скепсис.

— Слушай, я уважаю людей с хобби. Нет, правда. Ролевики, реконструкторы, коллекционеры пивных крышечек и игроки в го: бо́льшая часть моих друзей. Но все это в том случае, если мне не пытаются навязать свою картину мира. Возможно, я хреновый массажист, не спорю…

— Дурак, — обрубила собеседница и принялась щупать подушечки пальцев уже на другой кисти. — Это не о массаже. Это… о, Иштар, как же тебе объяснить… В общем, представь, что у тебя внутри есть батарейка.

— Представляю, — кивнул обследуемый. — Аденозинтрифосфорная кислота. Цикл Кребса. Метаболизм.

— В лоб дам, — посулилась Инна. Прозвучало это настолько естественно и между делом, что Вит лишь успел восхититься непосредственностью дамы. — Я не о той батарейке. Это что-то вроде… внутреннего огня… не знаю… света твоей души…

Пока девушка искала синонимы, Вит сидел и тихонько холодел на месте. Ему на миг показалось, что за спиной энергичной «ведьмы» стоит знакомая фигура в плаще и шляпе. Вспомнились слова, сказанные самому себе — ну не считать же книжного персонажа отдельной личностью? — лет десять назад: «Помни, воображение в обе стороны работает. Как пламя — может согреть, а может обжечь».

— Скажи, ты случайно не знакома с одним пожилым колдуном? — вопрос был на грани безумия, но он требовал, чтобы его задали. — Я зову его Румфорд.

— Да, знакома, — вскинула брови Инна. — Мне Зайка дала ссылку, я читала. Недурно, небесталанно. И в свете прочитанного я отказываюсь понимать, как ты до сих пор можешь быть не в курсе…

— Так, — Вит встал и решительно прервал поток обличений. — Натурный эксперимент. Сейчас мы идем в гримерку. Я зажимаю Волчару в углу и довожу дело до конца. Мы убеждаемся, что это безопасно и не нарушает никакой из выдуманных магических статутов, потом я угощаю тебя чаем. Чаем ведь? С тимьяном и розмарином?

— Дура-а-ак… — простонала девушка, пытаясь угнаться за собеседником, который от слов тут же перешел к делу. Возле гримерки было накурено особенно плотно, и она закашлялась. — Ну правда, дослушай меня…

— Та-а-ак! — громко, чтобы перекричать Инну, повторил Вит, прикрыв за собой дверь со сцены. — Волчара! Лапка еще бо-бо?

— А то! — откликнулся тот опасливо. Решительно вильнув бедрами в лабиринте кофров и чехлов, экспериментатор ловко вцепился в плечо жертвы.

— Ща добьем. Вот смотри, — он обращался уже к девушке, — я просто разминаю мышцы, стараясь не допустить отека и не трогая сухожилия. Естественно, в этот момент я испытываю сочувствие к другу и стараюсь представить, что именно он может ощущать. Очень, знаешь ли, помогает не навредить, что есть базовый принцип любой медицинской практики…

Громкий, боевитый голос постепенно превращался в убаюкивающее бормотание. Пальцы бегали вдоль по чужому трицепсу, Серый уверенно млел и показывал любопытствующим большой палец. Наконец Вит встряхнул кистями и сделал шаг назад.

— Ахалай-махалай, сим-салабим, ляськи-масяськи. А, еще надо дунуть, потому что если не дунуть, то чуда не произойдет. Но я не употребляю. Обойдемся тем, что здесь уже накурено, — он потянул ноздрями смесь воздуха, никотина и прочих веществ. Вокруг с охотой заулыбались.

Инна закусила губу и топнула ножкой. Она явно собиралась высказаться… но не смогла. Девушку остановил странный отблеск в глазах этого едва знакомого парня: светлый, почти белый, как сердцевина бенгальского огня. Отблеск этот мелькнул вскользь, едва уловимо окрасив ресницы и почему-то кончики пальцев хозяина. Она слышала о подобном, она читала, но вот так, вживую…

В следующую секунду пальцы Вита причудливо изогнулись в обратную сторону от ладоней. Он не то что побледнел — кожа стала буквально прозрачной, мутно-серой. Глаза принялись закатываться под брови, тело мелко завибрировало. Колени разошлись, одновременно утратив тонус и желание поддерживать обмякшее тело. А тело закономерно ушло на жесткий контакт с не сильно чистым деревянным полом — и скрючилось там вычурной, злой руной.

Пока перепуганные музыканты наперебой вызванивали скорую, Инна, которую оттерли в сторону, подняла взгляд на дверь. Ей померещился звон бубенцов с той стороны: тихий, но невероятно отчетливый во вспухшем гвалте.

А еще прозвучал чей-то вздох и печальный деревянный скрип.

***

— Видишь ли, понятие «жопа» включает в себя то самое светлое детское воспоминание, когда ты впервые понял, что оно, это понятие, как Ding an sich, «вещь в себе» — смешное. Потом ты, конечно, вырос. Стал выше вот этого вот всего, принялся обфыркивать «детский сортирный юмор» и сокрушаться о падении нравов в зрительском кино, популярной литературе и жанре стендап-комик-шоу. Но если тебя загнать в кабинет квалифицированного гипнотерапевта, ловко провести индукцию и качественно регрессировать, то окажется, что глубоко внутри ты все еще готов ржать над «жопой».

Пивной бокал в руке полноватого, элегантно бородеющего мужчины ходил ходуном. Бокалу явно было никак не принять решение: то ли впиться под уже покрытые пеной усы и благополучно излить содержимое по назначению, то ли мягко десантироваться на картонную подставку и переждать катастрофу там. Но мужчина выдохнул на высокой ноте, справился с приступом хохота и аккуратно отхлебнул.

— Ух! Как раньше говорили, аффтар жжот. Ты ведь пишешь, да? Инна рассказывала.

Вит потер седеющий висок, поправил непривычные еще очки за дужку и хмыкнул.

— Ну… можно и так сказать.

— Пишет он, пишет, — вернувшаяся из тайных женских странствий Инна пристроилась к бородачу под бок и обняла за плечи. — Только не то и не так. Вот раньше, лет пять назад… Андрей, ты мне салат заказал?

Зная подругу, Вит мог поспорить, что гастрономический поворот темы свершился исключительно из-за того, что один «писатель» плохо контролирует мимические мышцы. Он снова потер висок и отыграл снисходительный прищур.

— Зато «патрульная» серия отлично продается. И меня позвали в «Мрачные тоннели». Им тоже нужны люди, владеющие родной речью без словаря. А тот сетевой журнал уже завалил требованиями рассказов. Ну ты знаешь, таких: с юморком и небольшой моралью в конце. Платят прилично. Буду работать под псевдонимом Vitae Alias.

— «Другие жизни». Платят. Хорошо, — согласилась Инна. Она где-то минуту смотрела в столешницу, потом поставила на нее локти, привычно зазвеневшие браслетами. — Вит, ты давно говорил с Румфордом?

— О, у тебя завязки за рубежом? Переводить будут? — восхитился Андрей, прервав негромкую диктовку заказа официанту. — Или это ваше, тусовочное? Как говорят, «никнейм», да?

— Он… заходит, — процедил Вит, стрельнув взглядом.

— Что говорит? — наседала девушка, подаваясь вперед. Она очевидно была ниже собеседника, но казалось, что сейчас тот врастает и прячется в ее тень.

— Инночка, напомни, тебе «Цезарь» с креветками или с курицей? — Официант ждал терпеливо, с пониманием улыбаясь Андрею. Андрей не менее терпеливо и с пониманием улыбался в ответ.

— Ничего. В смысле — ничего нового. Горы стоят, моря плещутся. Кто-то ушел в фермеры, кто-то занялся ремеслами. Погоды стоят предсказанные.

— Кто-то еще бывает?

Усмехнувшись половиной лица, Вит навалился на столешницу со своей стороны и с механическим равнодушием, отмеривая слова, как дробины в снаряд, начал загибать пальцы.

— Бывают, чего ж им не бывать. Зайка вот набегает. Двое детей у нее: один от первого брака, один от второго. Пьет чай, ностальгирует, иногда робко просит денег. Даю в долг и сразу забываю; конечно, не вернет. Не с чего ей возвращать, да и мне не нужно. Но чаще она просто плачется в жилетку как о нынешнем супруге, так и о сбежавшем. И о прошлом, которое слишком быстро прошло.

А сбежал, естественно, Лис. Этот все порывается среди зеленой молоди заново набрать суперкоманду — тряся останками былого авторитета и пы́хая тлеющими угольками прогоревшей лихости. На самом деле все мы — и я, и эти его юнцы, и даже он сам! — понимаем, что Лис просто боится состариться преисполненным сожаления, в полном одиночестве. Он уверен, что таким манером создает новое будущее. На самом деле — пытается переиграть прошлое. Которое тоже прошло.

Вот Серый молодец. Серый не решает экзистенциальных проблем. Он вечерами приходит в бар, включает автоаккомпанемент на синтезаторе и лабает блюзец. В шесть утра получает от хозяина процент с барного сбора и уходит. Чем слезливее блюз — тем охотнее посетители накидываются, тем выше гонорар. Правда, слез в музыке Волчары давно уже нет: только ловкие пальцы и отработанные приемы. Все из прошлого, которое прошло. Но для Серого это не важно. Молодец, говорю же.

— А пламя?

Вит молчал. Сделав наконец заказ, Андрей отослал работника общепита и завертел головой.

— Какое пламя? Это о чем? Какая-то мистика? Мне казалось, ты утверждала, что Вит не увлекается… ну, этим твоим занятным времяпрепровождением.

— Он и не, — бросила Инна и с ожиданием повела челюстью. Вит сдулся окончательно, но потом расправил плечи, тяжело вздохнул и вымолвил:

— Я и правда не. А пламя… Ну, горит. Ровно, спокойно. Без пертурбаций. Я же говорю: горы стоят…

— И тебя это устраивает?

— Ребята, да что между вами происходит вообще? — не выдержал бородач и легонько, предельно вежливо стукнул по столу. — Вит, если что-то случилось, ты скажи, все-таки не чужой человек, друг семьи практически…

На слове «семья» человек без пламени в глазах вздрогнул. Перевел взгляд на Андрея, потом обратно на Инну. Положил обе ладони на салфетку перед собой; аккуратно, словно дорогой инструмент или опасное оружие.

— На прошлой неделе мы встречались с отцом. Он поработал над собой; он не пьет. Не то что дружбан его, дядя Сережа — тот-то с концами… А отец пашет на складе, вне смен принимает массажистом на дому. Нет, никакого дара, просто умелые руки. Сожалеет, что тогда ушел. Но это свое сожаление… принимает, как должное. Как свершившееся.

Мама до сих пор уверена, что во всех моих проблемах со здоровьем виноват он. Мол, вот если бы не пил, если бы не бросил нас… Я не могу подобрать слова, чтобы объяснить ей, насколько она ошибается. Вряд ли когда-нибудь подберу: все-таки она действительно «физик», не «лирик» ни разу.

И вот ты, Андрей, спрашиваешь: что случилось? А я отвечаю: да, случилось. Я в жопе. В теплой, уютной, комфортной жопе. Это состояние меня совершенно устраивает, я в кои-то веки обрел покой, внутреннее умиротворение, справился с кучей конфликтов, которые бушевали между моими множественными субличностями… Мне хорошо. Я даже деньги получаю по сути за то, что мне хорошо. Но я в жопе. И это смешно.

Вит допил чай, кинул на стол купюру, встал и направился в сторону двери. Андрей открыл было рот, чтобы что-то сказать — попросить, уточнить, остановить, в конце концов. Закрыл и обернулся на Инну.

А Инна сидела, невидяще уставившись куда-то под стол и вцепившись обеими руками в скамью. На знакомый скрип и звон она вся, конечно, вскинулась, закрутила головой, зашарила взглядом…

Но это у входа в бар позвал дверной колокольчик. И нарочно не смазываемые хозяином петли подпели ему дуэтом. Никакой мистики. Никаких чудес.

***

Роды тянулись тяжко.

Андрей выпал в коридор, врезался в стену, отполз по ней к входу в отделение и наконец выудил телефон из заднего кармана упрятанных под халат джинсов. Нажав на экран несколько раз, шепотом выругался и аккуратно утопил клавишу питания. Попрыгав на носках несколько секунд, он нетерпеливо ткнул в экран снова, радостно выдохнул и принялся что-то набирать, по скорости приближаясь к промышленному вышивальному автомату.

Через десяток минут за дверью раздался шум. С той стороны, в прыжке натягивая бахилы и отмахиваясь от охранника, влетел взъерошенный Вит. Очки на красном с натуги лице перекосились и висели чудом.

— Родственник, родственник, б-брат! — шепотом заорал на охранника Андрей и зачем-то замахал своим бейджем. — П-платная клиника, свои п-преимущества, — пояснил он, слегка заикаясь, когда страж порядка сощурился, но все же оставил рукав «брата» в покое.

— Похрену, — рубанул Вит, утягивая Андрея на ряд стоящих в закутке кресел и поправляя очки. — Насколько плохо?

— Настолько, что меня выгнали, — слегка справился с заиканием тот. — Страшно… На нее смотреть страшно… Столько боли… Если бы я знал, я бы никогда…

Вит нахмурился, пригладил серые от седины волосы, а потом цепко поймал Андрея за запястья.

— Сейчас ты успокоишься. У тебя есть план. Говори.

Бородач с изумлением уставился на свои руки. Потом на Вита, который слегка побледнел, покачнулся в кресле, но продолжал держать и ждать.

— Да, план. Точно. Уф, действительно помогло! Никогда в это не верил… Но она, она всегда верила в тебя! — высвободив одно из запястий и проведя рукавом по лбу, Андрей почти расслабился и смог шептать внятнее. — Мне вся ваша история казалась… ну, вроде ее карт. И амулетиков. И древних праздников, которые, если объективно, лишь еще один повод сходить в паб и выпить крафтового. Она гадалка, ты фантаст, вы друзья — я не ревную, правда! — и вы придумали такую вот игру. Но теперь…

— Теперь это не игра, — тяжело уронил Вит, вдыхая глубоко и задерживая выдох, лепя слова из тягучих, контрастных звуков. — Ты ее любишь?

Ошалев от неожиданности вопроса, Андрей замер бородой вверх, потом весь как-то даже передернулся.

—Люблю, конечно! Это что, это проверка?..

— Ты. Ее. Никогда. Не оставишь? — еще медленнее и вязче прохрипел собеседник. — Ни ее? Ни ее сына?

— Откуда ты знаешь, что сын, мы же не говорили… — забормотал Андрей и осекся. Через глаза напротив на него смотрело не человеческое существо.

Через глаза напротив на него смотрело чистое белое пламя. Раскаленная суть души. Акт творения и разрушения, замкнутый сам в себя, словно Уроборос в миллионы кельвинов. Андрей вздрогнул и засуетился.

— Тогда вот, — слова сыпались, словно боясь, что эта неведомая сила сейчас встанет и уйдет. — Надень маску. Хорошо, что ты небритый, похоже на бороду. Очки отдай, пожалуйста. Да, и шапочку надень. И халат. Бейдж мой возьми. Может, перепутают и пропустят…

— Пропустят, — прогрохотало откуда-то издалека ревущим горном доменной печи, и пламя в теле человека улыбнулось. — А то я им… Ух, я им!

Фигура медленно поднялась, постояла, словно к чему-то прислушиваясь, а затем уверенно двинулась к двери в родблок.

А еще через какое-то время — пара минут, сотня столетий? — из-за той же двери донесся приглушенный, но явственный, какой-то совершенно кошачий по смыслу и по содержанию вяк.

Потом наружу на четвереньках выполз Вит.

***

Она назвала его Виталиком. Она — назвала — сына — Виталиком. Интересно, счастливый отец в курсе? О, белое пламя, Deithwen Addan, какие же глупости в голове. Впрочем, пламя теперь ни при чем. Он понял это, когда младенец протянул свою крохотную ручку и положил ее на хрупкую, перевитую синими венами, молотящую неровным пульсом и наверняка соленую грудь. Дар ушел — и дар родился. Один из многочисленных принципов сохранения всего подряд.

На этот раз не было даже судорог. Просто взгляд становился все более сухим и прозрачным, ступни расползались по сторонам, как у борца, взятого на удушающий, а пальцы стремительно белели, теряясь на фоне стерильных пластиковых подлокотников. Это хорошо. Это просто.

Перепуганный Андрей унесся, что-то крича — кажется, «человеку плохо!» и еще «помогите». Вслушиваться оказалось тяжело. Голоса доносились смутно, глухо, словно через стенку в коммунальной квартире — в одной из тех, что прячутся по глубоким дворам, робко выглядывая оттуда на центральные улицы, если повезет. Ему однажды повезло. Но у любого «однажды» есть «наконец».

Где-то рядом — и при этом бесконечно вдалеке! — будто скрипнула старая, рассохшаяся дверь. Прошуршали полы не раз штопаного походного плаща, звякнули бубенцы на полях шляпы. Пахнуло ароматнейшим табаком. Румфорд уселся рядом и похлопал по теряющему чувствительность плечу.

— Если тебя волнует мое мнение, ты поступил правильно. Нет, не так. Ты поступил верно. Сделал то, что должен был сделать; то, что не мог сделать никак иначе.

— Хорош цитировать моих любимых писателей, — серо улыбнулся Вит, оползая в кресле все ниже. — Я же говорил, ты глюк. Иной причины твоему всеведению нет.

— Не спорю, — волшебник тоже шевельнул уголками губ, а потом сжал плечо сильнее. — Я никогда не спорил, как ты помнишь. А теперь вставай, пошли. Пора.

Вит с трудом, удерживая фокусировку зрения усилием воли, поднял взгляд. Прямо перед ним в стене стояла та самая дверь. Рассохшаяся. Старая. Открытая. За коробкой плотно темнела стена кустарника, а в промежутках между ветвями зеленело и синело — ярко, свежо, словно в детстве, когда впервые вывозят на дачу, и мир падает на тебя со всех сторон, огромный и полный решительно всего…

— Разве я вам теперь нужен? Что я могу? Посмотри: мое белое пламя угасло. А здесь я и сам заканчиваюсь.

— Не говори глупостей, — фыркнул Румфорд и пустил колечко дыма. — Неужели ты не ощутил? Не почувствовал? Ведь теперь ты сам — белое пламя сердца. Ты даже знаешь, которого именно. И не жадничай: пусть эту книгу напишет кто-нибудь еще. Кто-нибудь, в ком будешь ярко гореть ты.

Он подхватил Вита под руку, без особого усилия приподнял и сделал шаг вперед. Еще один. Еще. В воздух взвился указующий перст; из-под шляпы, играющей бубенцами нечто приветственное, донеслось негромко:

— Ну вот, а говорил, «заканчиваюсь». Давай, топай сам уже. Все наши заждались. Учти, гулять не меньше недели будем. В указе так и написано: «По велению великого тирана и деспота Вита Алиаса объявляется праздник и пир. Не любя и не уважая своих собратьев по человечеству, он все же оказал им множество услуг, и вот одна из них…»

— Дед?.. — поперхнулся Вит. — Но ты…

Они вошли в заросли, и дверь за ними аккуратно притворилась.

Когда Андрей вернулся в сопровождении пары крепких медбратьев и фельдшера, в коридоре оказалось пусто. Халат, шапочка и бейдж были сложены на одном из кресел. Молодой отец хватался за голову, нес какой-то сумбурный, но явный бред, и в итоге его милостиво угостили диазепамом — внутримышечно. В соседнем помещении молодая мать смотрела то на ребенка, то куда-то в сторону, по щекам ее текли слезы.

И только неонатолог, осматривавший малыша, сквозь зубы ругался, что на отделении заметно накурено. Хотя судя по запаху, табак недешевый, явно импортный. Может, даже трубочный.

«Трубочный», — кивала Инна и сглатывала соленое. Ее еще немного трясло от усталости и рыданий, пока женщина наконец не забылась сном. Учитывая обстоятельства, тот был на удивление здоров и покоен.