Бегство

Глава 1. Плохие cны.

«Все будет хорошо,» — так сказала Уве бабка, но он заметил страх на ее смуглом, иссеченном морщинами лице, и ощутил еле заметную дрожь, когда она сжала его ладони в своих. О нет. Снова это. «Я Амитола Летящая Высоко!»- объявила она, превратившись с крылатое существо — получеловека, полуптицу. — Призываю духов, чтобы те взглянули на того, кого я привела и решили, достоин ли он ходить среди вас в вашем облике. Прерия, лес и река, скажите ваше слово!" И никуда не денешься. Я не боюсь. Не боюсь. Существо с головой бизона, волк, будто сплетенный из ветвей, травы и мха, и женщина в венке из водорослей снова пристально смотрели на Уве, читали его, как раскрытую книгу а боль, родившаяся в голове все росла и росла.

Дурак. Сам виноват. Ох, только бы проснуться, прежде чем...

"Достаточно," - мягко шепнула женщина.

Черт, ну что же за...больнобольнобольонобольноБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНО!..

Уве рывком сел, до хруста стиснув зубы, чтобы не закричать. Сердце колотилось так, словно было готово выскочить из груди. Он в панике оглядел себя, провел ладонями по лицу... нет, это просто сон. Его кожа не отсвечивала серебром, грудь и живот не закрывал будто приросший к телу металлический панцирь, на лбу и щеках не белела боевая раскраска воинов сеанти. Просто сон. Снова этот треклятый сон. Уве вздохнул, упал обратно на жесткую койку, и вдруг обратил внимание на убаюкивающее мерное покачивание — за долгие дни плавания оно успело стать совсем незаметным. Море. С моря все и началось. Два года назад, когда ему было тринадцать, Уве стоял на нойкастелльском причале и смотрел, как на самом горизонте, блестя в лучах солнца, как по волшебству внезапно появившегося среди серых облаков, из воды поднимается гигантских размеров чудовище. Змей с изогнутыми рогами на голове вспыхивал зеленым и золотым, рвался все выше и выше к небу, но все-таки не достал и рухнул в воду, свивая тело в петли. Уве показалось, что он слышит далекий рев змея и грохот поднятых им волн. Мальчик широко распахнул глаза и с трудом, но удержался от изумленного возгласа — семья графа Теодора Борга провожала в обратное плавание королевского инспектора, и нарушить церемонию прощания было бы неприлично. Кроме того, судя по улыбающимся лицам родителей и окружающих их чиновников, никто из них змея и не заметил. Чудовище больше не появлялось, но весь оставшийся час, пока произносили речи и читали молитву, Уве мучился. Что, если оно нападет на корабль инспектора? Такой монстр в два счета разобьет его ударом хвоста. С другой стороны, может, змей ему просто привиделся? Ведь ни отец, ни мать, никто из сопровождающей их свиты и охраны и бровью не повели, хотя смотрели прямо на него. К тому же морские чудовища в этих водах не водятся. Раньше, судя по книгам, на север заплывали кракены, но уже лет шестьдесят здесь не видели ни одного. Им больше по вкусу были теплые южные воды, что омывали берега Асшантии, Сильваны и Ширама... Но как только королевский инспектор стал подниматься на борт, Уве не вытерпел и, привстав на цыпочки, шепнул отцу, что, кажется, видел в море чудовище. Граф растерянно взглянул на него, а потом его лицо потемнело, брови сошлись на переносице, и Уве понял, что свалял дурака. Надо же было ляпнуть такую глупость!

- Рассказывай, — так же тихо приказал Теодор Борга сыну. — Во всех подробностях. Опиши, что ты видел. Уве бросил на него удивленный взгляд и стал быстро и сбивчиво пересказывать отцу увиденное. Эльза Борга одернула было его — инспектор как раз взошел на борт и махал рукой графской чете — но Теодор сурово взглянул на нее. - Это важнее, — сказал он и вновь склонился к сыну. Выслушав Уве до конца, он положил руку на плечо мальчика. - Корабль инспектора в безопасности, — успокоил граф сына. — Насчет него не бойся. - На змей может вернуться... - Он... — начал было Теодор, и запнулся, пытаясь подобрать нужные слова. — Его здесь и не было. Ты ведь сказал, что змей блестел на солнце, так? Уве растерянно кивнул. - Взгляни на небо. Тучи не расходятся со вчерашнего утра. Здесь солнце из-за них не выходило. - Я не понимаю, — пробормотал он. — Я же ясно видел... - Уве, Тео, прекратите немедленно! — сердитым шепотом вмешалась графиня. — Господин Шнайдер смотрит! Как только корабль инспектора отошел достаточно далеко от берега, Теодор Борга подозвал секретаря и приказал отменить все назначенные на день совещания и встречи. По дороге во дворец он молчал и хмурился, глядя в окно экипажа. Уве не лез с вопросами — он знал, что если отец захочет рассказать ему что-то, то расскажет — когда сам будет готов. Наконец, когда графиня заметила, что муж какой-то мрачный и за все время поездки не произнес ни слова, тот глубоко вздохнул и сказал: - У Уве открылся дар. Эльза Борга вскинула брови. - Что, прости? - Дар? — переспросил мальчик. - Дар, как у моей матери. Тот, что в Новой Северной Земле называют видением. - О Боже милостивый, — сказала графиня.

Ночью, лежа в постели, Уве никак не мог уснуть. Родители поссорились, а он ненавидел, когда такое случалось. От огорчения он даже не мог толком сосредоточиться на случившемся днем на причале и том, что рассказал в экипаже отец. Уве понял, что змея в море на самом деле не было — вернее, был, но в море другого мира, мира духов. Тех, с кем могла общаться его бабка Амитола, тех, кого Церковь считала бесами и прислужниками Дьявола. В семье Уве такого мнения не придерживались — отец (как и его отец, Рикерт) верил, что духи и их мир были также созданы Богом, — но неоднократно предупреждал и жену, и сына, что безопаснее будет о таких вещах не говорить при посторонних. Люди, у которых открывался такой дар, могли видеть пришедших в мир людей духов, и сами посещать их мир — если их обучал этому более опытный видящий. - Но если оставить все как есть, — мрачно сказал граф Борга, — то, как рассказывала мать, человек, сам того не замечая, начинает притягивать духов к себе, и при этом не знает, как с ними справиться. - Но здесь не бывает никаких духов, — взволнованно проговорила его жена, заламывая руки. — Амитола же сама говорила, я помню! Они не терпят железа, а в Нойкастелле его так много... - А еще она говорила, что для не развивающего свой дар человека наш мир и мир духов начинают сливаться, и в конце концов бедняга сходит с ума. - Но... может... может, все еще обойдется... может... Я никуда его не отпущу! — крикнула она и залилась слезами. - Эльза... - Ему всего тринадцать, Тео! Ты хочешь отправить его одного на другой край света!.. - Эльза, дорогая... - Через эту ужасную прерию... одного! Тео, там волки... койоты... а если на моего мальчика нападут кочевники? - В одиночку Уве никуда не поедет. Я приставлю к нему солдат. И Альберт, конечно, тоже... - Я никуда его не отпущу! У Уве, все это время тихо сидевшего в кресле в углу отцовского кабинета, разболелась голова. Он встал и выскользнул в коридор. Целый час он бесцельно бродил по парку, пытаясь переварить все, что произошло за день, а когда вернулся и направлялся мимо отцовского кабинета в свою комнату, услышал, как родители все еще спорят и кричат друг на друга. Отец настаивал, что Уве должен поехать в деревню сеанти и обучиться там искуcству видящего, иначе ему грозит безумие. Мать боялась, что по дороге его съедят дикие звери или убьют кочевники. Уве вздохнул. Если бы родители поинтересовались его мнением, он сказал бы, что поедет. Он читал о племени своей бабки и их деревне далеко на востоке, и иногда думал, какого бы было отправиться туда. С другой стороны, Уве был готов целый год безвылазно просидеть во дворце, лишь бы родители перестали ругаться. Лежа без сна в залитой лунным светом комнате, мальчик пытался представить, как сейчас выглядит Амитола. В галереях дворца висел лишь один ее портрет, и с него смотрела смуглая темноволосая женщина лет тридцати с небольшим в черном с серебром платье, с большими карими глазами и мягкой, чуть грустной улыбкой. Сейчас ей должно было быть уже за шестьдесят. Уве никогда не видел ни ее, ни своего деда. До его смерти Амитола жила в Нойкастелле (впрочем, она часто навещала свое племя, так что ее даже в шутку прозвали «графиня, которой нет»), а после того, как Рикерт Борга упокоился с миром, Амитола окончательно оставила земли короны и вернулась в свою деревню. Отец рассказывал, что она никогда не чувствовала себя в городе по-настоящему своей. Когда солдаты карательного корпуса вернулись в Нойкастелль и рассказали, как Амитола, тогда еще семнадцатилетняя девчонка, спасла их жизни, уговорив разгневанных духов («бесов», говорили они) пощадить остатки отряда, люди стали считать ее чуть ли не посланницей Божьей — но всего несколькими неделями ранее они же проклинали Амитолу, называли ее ведьмой и убийцей. Когда она приехала в Нойкастелль, чтобы стать женой графа Рикерта Борга, его сестра, Блюстительница веры Ингерта, опустив взгляд, смиренно просила у нее прощения. Амитола простила Блюстительницу, но не забыла, как та пытала ее, чтобы выбить признание в колдовстве, а увидев, что пытками своего может не добиться, выманила признание хитростью...

Родители продолжили спорить и ссориться и на следующий день, а затем проблема решилась сама собой. Уве был в гимнастическом зале, тренировался в фехтовании с Альбертом, когда вдруг у него стало двоиться в глазах, накатила тошнота, а потом обшитые деревом стены зала задрожали и стали таять. Уве внезапно обнаружил себя посреди продуваемой ледяным ветром пустоши; под ногами из влажной земли тянулись вверх пучки бурой травы и странного вида черные цветы, над головой нависло серое небо. Вокруг громоздились покрытые скользким на вид мхом каменные валуны. Уве вскрикнул от неожиданности и испуга. Гимнастический зал возник вокруг него и тут же исчез снова. Он опять стоял посреди тоскливой пустоши. Секунду спустя грудь обожгло болью; мальчик снова вскрикнул и попятился. - Господин Уве! — раздался откуда-то потрясенный голос слуги. Обшитые деревом стены будто выросли из-под земли, ледяной ветер унялся. Он снова стоял посреди зала, его рубашка была распорота, а на груди наливалась кровью неглубокая, но длинная царапина. - Господин Уве, — повторил Альберт, протягивая ему платок. — Бога ради, что с вами? Почему вы не защищались? Я еле успел остановить удар... - Я не знаю, — потрясенно проговорил он. — Кажется, я видел... то есть, я был в... - Это же обычный траверсо, — не унимался слуга. — Вы отбиваете такие с закрытыми глазами! Вам плохо, господин Уве? Он глубоко вздохнул и взял себя в руки. - Прости, Альберт. Кажется, я видел... я... я растерялся. Сейчас все в порядке. Давай продолжим. - Ни в коем случае, — твердо возразил тот и заставил Уве отдать шпагу. — Его милость уже ввел меня в курс дела касательно вашего... состояния. Нужно немедленно сообщить ему о том, что произошло. Пойдемте, господин Уве. Увидев сына, прижимающего к груди окровавленный платок, графиня Борга испуганно вскрикнула и бросилась к нему. Теодор, выслушав рассказ слуги, не сказал ни слова и лишь выразительно поглядел на жену...

Первое время путь через прерию шел без приключений. Небольшой отряд — сам Уве, Альберт и десяток солдат графской стражи — двигался на восток, на ночь останавливаясь в фортах. Несколько раз прерия начинала плыть и двоиться у него перед глазами, и мальчику казалось, что небо над головой становится чуть более глубоким и ясным, трава вокруг — чуть сочней и выше; голову кружили странные запахи. Однажды ему показалось, что в синеве над ними пролетело существо, похожее на огромную летучую мышь, но рассмотреть его Уве не успел. Он начал было думать, что может привыкнуть к подобным погружениям в мир духов, и что все не так уж страшно, как описывал отец, пока в один прекрасный день, во время короткой остановки, на отряд не напали. Наклонившийся было над своим мешком солдат вдруг со сдавленным возгласом повалился вперед, как если бы его кто-то толкнул. Остальные рассмеялись, кто-то выдал шутку о его неуклюжести, но солдат не поднимался; он хрипел, хватая воздух у своей шеи, бил ногами. Одна из лошадей громко заржала, почти закричала, будто от боли, встала на дыбы, и по ее шее побежали струйки темной крови. Солдаты растерянно завертели головами, некоторые обнажили клинки, поспешно подняли мушкеты, но нападавшие, если они были, не показывались, только волновалась трава вокруг, будто в ней кто-то шнырял, захлебывался хрипом сбитый с ног бедолага и испуганно ржали кони. - Господин Уве, в экипаж! — приказал Альберт. Он выхватил свою шпагу и настороженно озирался, прикрывая собой мальчика. — Вы там, не стойте столбом! Быстро в круг! Защищайте молодого господина! Но Уве застыл на месте, широко раскрыв глаза. На спине беснующегося коня прямо из воздуха возник — или он был здесь все это время, просто мальчик разглядел его только сейчас? — безобразный карлик с серо-зеленой пятнистой кожей, с огромной головой и длинным мясистым носом; он чем-то напоминал гоблинов из сказок, которые Уве читал в детстве. Карлик хихикал, впившись когтистыми лапами в холку коня. Другой оседлал задыхающегося солдата; повизгивая и рыча, гоблин обхватил его шею и сдавливал, сдавливал, старался задушить. - Господин Уве! — слуга дернул его за плечо. - Это гоблины! — крикнул он, сбросив оцепенение — Альберт, это гоблины... то есть духи... вон там!.. "Он же их не видит.« Уве метнулся к одному из солдат, что все еще стоял в растерянности, выхватил саблю из ножен у того на поясе, и, подскочив к карлику, огрел его по остроухой, покрытой шишками голове. Удар пришелся плашмя, но дух взвыл, словно от непереносимой боли, и скатился со своей жертвы. Солдат с хрипом втянул в себя воздух и принялся громко, надрывно кашлять, а гоблин стал отползать прочь, глядя на Уве с ненавистью и страхом. Второй карлик оставил коня и спрыгнул на землю. Казалось, он колеблется, не зная, нападать ему или спасаться бегством. Он скалил зубы, переминался с ноги на ногу, а потом Альберт снова схватил мальчика, потянул назад, к себе за спину, и Уве уже из-за его плеча увидел, как гоблин прыгает прямо на слугу, выставив скрюченные пальцы. - Бей! — отчаянно закричал он, и Альберт, хоть и не видя нападавшего, заученным жестом черкнул шпагой. Дух хрюкнул, судорожно взмахнул лапами, и врезался в Альберта, сбив его с ног. Через секунду тот вскочил, готовый к бою, снова выставил вперед клинок, но карлик остался валяться на земле. Он несколько раз вздрогнул и вдруг растаял, исчез облачком серебряных искр. - Бесова мать! Господин Уве, вы целы? - Я в порядке. Альберт, он тебя не ра... - Тогда будьте так любезны, сделайте мне одолжение и убирайтесь! в треклятый! экипаж! Мальчик подчинился. Он-то видел, что бой окончен — трава вокруг стоянки уже не волновалась, слышался удаляющийся топот множества ног и злобное повизгивание. Карлики, сколько бы их ни было, бежали. Уве опустился на сидение, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание и унять пробирающую его с головы до ног дрожь. Снаружи слышались громкие голоса и конское ржание. Через некоторое время дверь открылась, слуга уселся напротив него и экипаж тронулся. - Господин Уве? - Да, Альберт? - Хочу принести свои извинения за то, что повысил на вас голос. - Ничего страшного, Альберт, — ответил он, не открывая глаз. - Кроме того, как я понимаю, вы спасли жизнь мне и Отто, так что искренне вам благодарен. - Это тот солдат, на которого напал гоблин? - Отто говорит, что его кто-то сбил с ног, придавил к земле и пытался задушить. Как эта тварь выглядела, похоже, вам лучше знать, — сказал Альберт. Уве кивнул. Потом отвернулся к окну и больше в тот день не произнес ни слова.

С наступлением темноты они прибыли в очередной форт, а ночью Уве тихонько выскользнул из казармы, в которой заночевал их отряд. Придерживая висящую на плече сумку и стараясь не шуметь, он прокрался к коновязи и в нерешительности замер, будто прикидывая, какую лошадь выбрать... - Очень неблагоразумно, господин Уве. Он резко обернулся. Альберт стоял в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди. - Я прошу прощения, но какого беса вы творите? Мальчик промолчал. - Господин Уве, — сказал слуга, устало покачав головой.- Днем вы вели себя отважно и разумно. Не потерять голову, вспомнить, что эти существа боятся металла... поступок не молокососа, но мужчины. Сейчас же вы, уж извините, ведете себя именно что как взбалмошный молокосос. Допустим, вам удалось бы оседлать одного из коней и не поднять при этом шум. Допустим, вам удалось бы даже покинуть форт, караульные не посмели бы ослушаться вашего приказа открыть ворота. А как только бы вы уехали, они тут же сообщили бы об этом коменданту и мне. Об этом вы не подумали? - Альберт, я... - Далее. Не думаю, что произошедшее днем напугало вас и вы решили сбежать в Нойкастелль, ведь так? Уве мотнул головой. - Следовательно, вы хотели отправиться к сеанти. Думаю, вы и карту захватили. Тогда не могли бы вы объяснить мне, господин Уве, какого дьявола вам сбегать посреди ночи, если утром мы и так отправляемся туда? - Ты и сам знаешь, — угрюмо ответил он. — Если отец тебе рассказал, что со мной происходит, ты сам знаешь. Слуга приподнял брови в вежливом недоумении. - Духи проникли в наш мир из-за меня. Я их притягиваю. Из-за меня они чуть не убили тебя и Отто. Дальше я поеду один, Альберт. - Я так не думаю. - Не смейте следовать за мной. Это приказ! — с вызовом сказал Уве. - У меня приказ Его милости обеспечивать вашу безопасность, и я намерен его исполнить, — возразил Альберт. — И, если вы не заметили, солдаты графской стражи едут с нами с той же целью. Рисковать жизнью ради вас — их работа. Его милость поручил нам охранять вас, а вам — добраться до деревни вашей бабки и научиться у нее... чему вы там должны научиться. Так что давайте каждый из нас будет делать то, о чем просил ваш отец, и не усложнять другим жизнь. - Альберт... - Кроме того, господин Уве, посмотрите на это так — если мы поедем вместе и подвергнемся новому нападению, то благодаря вашему дару шанс на выживание у меня имеется. А если я отпущу вас одного, то могу сказать вам абсолютно точно, что ваша матушка оторвет мне голову и насадит ее на пику. Я не для того прожил почти пятьдесят лет и отслужил двадцать из них в Третьем полку королевских улан, чтобы мне оторвала голову женщина, будь она хоть самой графиней Борга. Уве поднял голову и увидел, что слуга улыбается. - Так что господин Уве, сделайте-ка нам всем одолжение и идите спать. — заключил Альберт, повернулся и зашагал к казарме. И невольно улыбнувшись сам, мальчик последовал за ним.

Уве хотелось бы помнить год с лишним, проведенный в деревне сеанти, чуть лучше — свою первую встречу с Амитолой, истории племени, которые она рассказывала ему по вечерам при свете костра, вылазки в лес с Ало и Шайеной, его троюродными братом и сестрой, которые научили Уве языку сеанти; вечера, когда он лежал в траве на берегу тихо текущей реки и смотрел, как заходит солнце, а бескрайнее небо над прерией горит красным и оранжевым, потом подергивается серой пепельной дымкой и медленно угасает; шумный веселый праздник Высокой Луны, когда сеанти всю ночь танцевали и пели на площади перед домом вождя. Хотелось бы помнить чуть лучше, как бабка вместе с Моки, деревенским видящим, обучали его искусству перехода в мир духов, Хаоку, черного лиса, с которым он подружился на той стороне («Кэтэри была так счастлива, когда Тот, Кто Далеко вернул его,» — улыбаясь, говорила Амитола. — «Хаока, правда, потерял почти все воспоминания, поначалу не узнавал ее. Но Кэтэри было все равно...»), свой ритуал дарования тайного имени. Но на все эти воспоминания холодной липкой пеленой наползал слепой ужас, они бледнели и таяли в нем, и оставались только склонившиеся над мальчиком тени Ийнана, Тиасы и Селу, и боль, боль, боль... Амитола просила его не проходить посвящение. Говорила, что в землях блеклых людей духи не показываются, что Уве прошел обучение и больше не будет непроизвольно соскальзывать в их мир, что ему ни к чему новый облик. Предупреждала, что хоть он и готов к церемонии, она будет мучительной и болезненной. Уве упрямился и не слушал. За время, проведенное у сеанти, он вытянулся и загорел, чувствовал себя живым и сильным, как никогда раньше, чувствовал, что ему все по плечу. Бабка сдалась, и случилось то, что случилось. Уве Две Души предстал перед духами, был признан достойным ходить среди них и получил новое тело, а потом несколько дней был тихий и бледный, как призрак, не отвечал, когда с ним заговаривали, а прядь черных волос, что постоянно падала ему на лоб, теряла цвет, пока не стала совсем белой. Он провел к деревне еще с месяц, но больше ни разу не посещал мир духов — при одной мысли об этом на Уве накатывала волна ужаса, горло стягивало невидимое стальное кольцо, сердце начинало бешено стучать, — и даже спустя почти год после возвращения домой его преследовали кошмары. Как сейчас. Уве еще с минуту лежал неподвижно, слушая плеск воды за бортом и крики чаек, потом встал и принялся одеваться. Как только он закончил, в дверь каюты постучали. - Господин Уве, — позвал Альберт. — Леония уже близко

Глава 2. Смерть в веселом квартале

Маска съехала набок и мешала видеть, смех сбивал дыхание, но Доминик бежал, лавируя между набившимися на площадь Сан-Луки гуляками, бесцеремонно отталкивал тех, кто был недостаточно расторопен, чтобы убраться с пути. Перед глазами мелькали яркие цветные огни фонарей, вспыхивали крошечными звездочками на жемчуге и драгоценных камнях, золотой вышивке и дорогих тканях карнавальных костюмов; в уши била музыка, перекрывая вопли распростертого на плитах площади Фабио Валестры: "Делла Камберо, скотина, я тебя найду! Я тебя еще найду!" Доминик как раз занес ногу, чтобы снова раз заехать ему по ребрам, но в это время среди собравшейся вокруг дерущихся хохочущей и улюлюкающей пьяной толпы замелькали темно-серые мундиры городских стражников, и компания Доминика бросилась врассыпную, оставив Фабио и его дружков объясняться со стражами порядка. Хотя тем и объясняться не придется — дрались на кулаках, ни шпаг, ни кортиков никто не обнажал (слишком людно, да и не стоило дело того, чтобы хвататься за оружие — подумаешь, спел несколько куплетов о сестре Валестры и ее лодке, в которой она каждому позволяет прокатиться). Серые удостоверятся, что потасовка завершилась, убитых и раненных нет, и вернутся на свой пост у дворца Совета. - Повеселил, валет, спасибо! — со смехом крикнул кто-то ему вслед и хлопнул по спине, обтянутой атласной курткой в красно-белый ромб. Доминик обернулся и пропел, дурашливо пританцовывая: - Рад услужить! Только я не валет, синьор, я — туз! Он отвесил поклон и скользнул в темный переулок, но не успели глаза привыкнуть к полумраку, как Доминик вышел на набережную канала Вьола, и на него снова обрушились звуки, цвета, запахи. Совсем рядом, окруженный толпой ребятишек, которым, по-хорошему, в такой поздний час давным-давно следовало смотреть третий сон (но сейчас карнавал, сейчас можно), жонглер в ярком желто-синем костюме ловко подбрасывал в воздух и ловил вспыхивающие в свете фонарей металлические кольца. Чуть дальше труппа актеров под аккомпанемент лютниста разыгрывала одну из всем известных комедийных сценок о скупердяе Уберто и двух его ушлых слугах. Стайка девушек в пышных платьях и с веерами в обтянутых перчатками руках продефилировала мимо, смеясь и переговариваясь; Доминик наблюдал, как они грациозно проплыли между выставленными на набережную столиками кофейного дома. Он засвистел вслед. Одна из девиц, в лиловом платье и совершенно невозможной шляпке с перьями, кружевами, лентами и еще Бог знает чем — не поймешь, как она только на голове держится — на мгновение обернулась. Маска, белая с золотым и тем же лиловым, взглянула на Доминика бесстрастно и холодно, но он был уверен, что под ней девушка кривится и морщит носик — фи, что за грубиян. Да ну вас всех! Доминик решительно зашагал в противоположную сторону. Через два квартала должен быть мост, а за ним — веселый квартал ди Зингаро, где девушки, может, и одеваются попроще, но зато не такие недотроги...

— Доминик! Ох, черт. Как гадко-то. - Доминик, поднимайся! Он попытался приподнять тяжелые, как свинец, веки. Над ним нависала расплывающаяся фигура, а вокруг нее свет, слишком яркий свет, по глазам так и режет... Голова трещит, во рту мерзкий привкус, влажная одежда липнет к телу. Нет, ну к черту. Еще посплю, может, полегчает... - Немедленно поднимайся, слышишь?! Его немилосердно встряхнули, схватили за плечи и усадили. Доминик пробормотал что-то маловразумительное и попробовал было улечься снова. В следующую секунду голова взорвалась болью, из глаз посыпались искры. Он застонал. - Мне повторить? — спросила расплывчатая фигура. - Подзатыльниками... подзатыльниками, отец, ты меня на ноги не поставишь, — с трудом разлепив губы, сказал Доминик. — Если хочешь, чтобы я побыстрее пришел в норму, прикажи Энцо принести чашку воды. Большую чашку. Или лучше графин. И не воды, а... - Ты не напился, пока бултыхался в канале? — ядовито спросил Сальво делла Камберо. - А я... я бултыхался? - Тебя выловила оттуда городская стража и притащила домой. Это было как раз перед рассветом. Потом пришел посыльный, — отец поморщился. — из веселого дома «Зеленый фонарик синьоры Чианы», принес счет за ущерб. Что-то ты там разбил, пока развлекался. Я в него еще не успел заглянуть... - У меня же был полный кошелек денег, — озадаченно пробормотал он. - Значит, ты успел их спустить раньше. Не хочу даже знать, на что. Затем явился слуга синьора Валестры с жалобой, что вчера ты со своими дружками избил его отпрыска. Мне пришлось извиняться... Доминик от возмущения попытался вскочить, но голова закружилась и он плюхнулся обратно на кровать. - Врет! — воскликнул он. — У него самого компания была, человек шесть! Все было по честному... и вообще, я вчера с ним и не встречался... Синьор делла Камберо воздел глаза к потолку. - Лука Покровитель, за что мне это? - Пусть докажет, что это был я! Под маской мог скрываться кто угодно... Маска. Взгляд Доминика упал на валяющуюся на ковре кожаную личину Валета. На внутренней стороне засохли желтовато-бурые потеки. Желудок свела судорога, и он, скорчившись, поспешно отвел глаза. - Оболтус, — прокомментировал отец. — Не умеешь пить — не пей. Еще и шляешься по таким притонам, что и называть стыдно. «Зеленый фонарик синьоры Чианы», прости Господи. Позоришь наш дом... - Сейчас карнавал, — упрямо сказал Доминик. — Раз в году я могу развлечься или нет? - В твоем возрасте я уже помогал твоему деду вести дела. И карнавал пропустил, потому что ездил вместе с ним в Аргонию договариваться о поставках... - А дед Адам в моем возрасте летал в команде капитана Фальконе и тряс ширамские торговые суда. И тоже, наверное, пропустил карнавал. Хоть кто-то из нашей семьи в шестнадцать лет должен на него попасть, не думаешь? Синьор делла Камберо вздохнул. - Оболтус, — повторил он. — Уве Борга уже час, как приехал. Я ему наплел, что тебе нездоровится, но весь день ты здесь валяться не сможешь. Приведи себя в порядок, переоденься и спустись поприветствовать гостя. - Кто..? Доминик на мгновение растерялся, потом напряг память (в голове снова будто петарду взорвали) и вспомнил — сын кронландского графа, дружбой с семьей которого отец страшно гордился. Дед Адам, будучи еще капитаном каперского аэрокина, спас тогдашнего наследника от гибели в море. Тот в благодарность отвалил ему столько денег, что дед ушел на покой, открыл собственное дело и даже купил себе дворянство. Что еще... этот Уве вроде бы полукровка. То ли мать у него из какого-то там племени Новой Северной Земли, то ли бабка. Родители несколько недель назад говорили что-то о том, что он собирается посетить Леонию, но Доминик пропустил это мимо ушей. - Погоди, так это он сегодня приезжает? - Лука Покровитель, — простонал Сальво делла Камберо и хлопнул себя но лбу. — Да! Сегодня! Он уже здесь! Будет жить под нашим кровом несколько недель. Я тебе говорил об этом еще месяц назад. Чем ты слушал? Доминик скривился. - А почему он не остановится у кого-нибудь из Совета нобилей? Они его должны принимать, раз у него отец аж целый граф. А у нас даже титула нет... - Мне начать пересказывать тебе всю историю дружбы наших семей, Дом? Кроме того, мальчик в Леонии инкогнито. Граф Борга писал, что отправляет его сюда на время карнавала, развеяться. Его бабка обладала даром изгонять бесов, и у Уве, похоже, он тоже проявился. Как я понял из письма, год назад он столкнулся с тремя такими, и до сих пор не совсем пришел в себя. Последнее,что ему сейчас нужно - это лишнее внимание и шум. - Так он что, припадочный? - Боже, спаси и помилуй, - снова вздохнул синьор делла Камберо. - Доминик, быстро приведи себя в пристойный вид, переоденься и ступай поздороваться с гостем. Не заставляй меня снова подниматься сюда! И он вышел, хлопнув дверью. Доминик, тихо ругаясь, выполз из кровати, стащил с себя превратившийся в грязную тряпку карнавальный костюм и поплелся умываться. Мельком взглянув на себя в зеркало, скивился при виде помятого лица, кругов под глазами и растрепавшихся светлых кудрей. Он натянул на себя бриджи и рубашку, повертел в руках жилет и бросил его на пол. Сойдет и так. Этого Уве Доминик увидел, еще спускаясь по лестнице - невысокий худощавый парнишка, одетый в черное, с бледной кожей и перехваченными сзади в хвост темными волосами. Он о чем-то негромко разговаривал с отцом на неплохом леонийском, а услышав шаги, поднял взгляд, и Доминик заметил седую прядь, падающую ему на лоб. Уве вежливо улыбнулся и слегка наклонил голову. К это время в залу вошел слуга, неся поднос с закусками - маленькими жареными осьминожками, прошутто с фигами, фаршированными грибами. При виде еды Доминика перекосило. Он схватился за живот, другой рукой зажал себе рот, и, сдавленно ругаясь, метнулся обратно к себе. Если все поголовно кронландцы были чопорными занудами, как считали в Леонии, то с этим Уве ему еще повезло. Он во все глаза смотрел по сторонам, вроде бы с искренним интересом слушал Доминика, разве что сам говорил мало. - ... находят десять девчонок которым скоро выходить замуж, большей частью из бедных кварталов. Проводят их от площади Трех Львов до дворца Совета. Барабаны, трубы, целое шествие устраивают, - рассказывал Доминик, пока лодка с гербом дома делла Камберо скользила по глади канала. - Из них выбирают самую красивую, и Совет отваливает ей денег на приданное. - А остальным? - спросил Уве. - А остальным не повезло, - пожал плечами он. - Отправляются по домам, но уже без всякого сопровождения. Если кому-то из Совета одна такая приглянулась, может и ей денег дать, но это уже из своего кармана. Если повезет, успеем, еще на это взглянуть... Томмасо, побыстрее там веслом махать никак нельзя? - Прошу прощения, молодой синьор, - не отрывая глаз от воды, ответил слуга. - Светляки эти, чтоб им пусто было... Бумажные светильники десятками мерцали на темных волнах словно звезды в ночном небе; в окнах домов, на мостах, под которыми проплывала лодка, мягким белым и желтым светом горели их собратья, висели гирлянды цветов и флаги Леонии - золотой лев на багряном поле. - Завтра на главном канале будут лодочные гонки, - припомнил Доминик. - Сходим посмотреть, если захочешь. Парнишка благодарно кивнул. - С радостью. - У вас ведь таких праздников не устраивают? - Таких - нет, - ответил Уве. - Церковь не одобряет чрезмерное веселье. - Ха. Ну я слыхал, что ваши пасторы - те еще зануды, - хмыкнул Доминик. - Музыку разрешают только во время церковных служб, посты чуть не каждый месяц, за игру в кости, или там карты, пальцы секут. Или вот если кто-то явится на праздник в костюме вроде моего... Он подергал себя за рукав ярко-алой куртки, хлопнул рукой по широкой штанине брюк того же цвета, заправленных в мягкие сапоги, тряхнул головой, и колокольчики на шутовском колпаке зазвенели. - Если кто-то явится на праздник в костюме вроде моего - его, небось, повесят? - Скорее оштрафуют, - вежливо улыбнулся Уве. - Но в общем... - В общем, смотри во все глаза и держись за меня. Будет, что вспомнить, как вернешься в свой Кронланд. Площадь Сан-Луки была залита светом сотен стеклянных шаров, внутри которых горели светильники. Они висели на растянутых между крышами канатах, и красные, зеленые, желтые, синие, розовые и бирюзовые блики падали на шумящую внизу толпу. Люди перекрикивались, смеялись, пели, гремела музыка. Доминик чувствовал себя здесь как рыба в воде, а вот Уве, как показалось ему, слегка оторопел. Он начал слегка опасаться, как бы парнишка не хлопнулся в обморок (отец, кажется, говорил, что ему вреден шум или что-то в этом роде), но тот, немного придя к себя и осмотревшись, направился к расположившимся у громады собора рядам торговцев, что продавали всякую снедь и выпивку. Вот и отлично. Прикончит кувшинчик вина, может, не будет таким зажатым. Крикнуть ему, что ли, чтобы и мне захватил... Уве вернулся с яблоками в карамели. Тьфу ты! Доминик в сердцах натянул приподнятую было маску на лицо. Конфет бы еще купил. Пятнадцать лет парню, а ведет себя как ребенок. Гомон толпы перекрыл бой барабанов, запели трубы. Над пестрым морем гуляющих проплыли трое на длинных ногах-ходулях, размахивая цветными флагами. Люди раздались в стороны, в проходе показались солдаты в голубых с золотом парадных мундирах, сопровождавшие одетых в белое девушек, и Доминик тут же забыл об этом недотепе... После того, как распорядитель трижды ударил жезлом и выкликнул имя счастливицы, на установленном у самой дворцовой лестницы помосте место красавиц заняли жонглеры, акробаты и глотатели огня; потом несколько актерских трупп разыгрывали комедийные сценки. Затем начались выборы Короля и Королевы Масок, но Доминик решительно дернул Уве за рукав. - Пойдем. - А..? - тот рассеянно покосился на него и снова уставился на помост, куда в это время поднималась дама в белой с бирюзой маске, украшенной плюмажем из ярких перьев, и в переливающемся синим, красным и зеленым платье. - Челюсть придерживай, а то отвалится. Пойдем, говорю. Или ты участвовать собрался? У тебя и маски нет. Уве слегка смутился. - Прошу прощения... Конечно. - Тут все равно ничего интересного сегодня уже не будет. Разве что бал во дворце, но туда одних титулованных приглашают. - добавил Доминик. - Самое веселье сейчас будет в ди Зингара. Давай за мной, не отставай.

Пареньку нужна маска. Эта мысль засела у него в голове и не желала уходить. В кабаке "Хмельная чайка" дым стоял коромыслом, люди орали и распевали песни (Дарио и еще какой-то тип, который по карнавальному обычаю прибился к их компании, горланили фривольную балладу о рыбаке и дочери нобиля чуть ли не в самое ухо Доминику), девушки из прислуги еле успевали разносить выпивку, а он сидел, уставившись в темное вино, что плескалось в бокале, и сосредоточенно думал о том, что Уве нужна маска. Может, именно потому, что маски у него нет, он такой тихий. Мало пьет, мало разговаривает, все больше слушает, как болтают другие. Джованни стал расспрашивать его о заморских землях Кронланда, парнишка вежливо и обстоятельно ответил на все вопросы и опять замкнулся в себе. И вот еще какая странность - когда они явились в кабак, где уже сидела компания Доминика, Уве прямо-таки перекосило при виде волчьей маски Кармине. Аж позеленел, бедняга, правда, сразу же взял себя в руки. Нет, ну странный он тип, этот Уве. - Слышь, приятель, Дом тут говорил, что ты вроде как можешь бесов видеть? - снова раздался голос Джованни. А я говорил? Когда это я успел? Доминик с трудом поднял глаза от бокала и увидел, как Уве мнется и смущенно ерзает на скамье. - Ну... да, можно и так сказать, - наконец пробормотал он. - А ну, посмотри тогда, может сюда парочка забрела? Компания разразилась смехом, а Доминик заметил, как Уве вдруг стал белее молока, его рука взлетела и судорожно вцепилась в воротник, будто парнишка задыхался. - Эй, Джованни, отстань от него. - Да не бойся, никто на тебя церковникам не донесет, у нас тут не Кронланд! - Отстань от него, говорю! - рявкнул он и пихнул Джованни в плечо так, что тот чуть не свалился на пол. - Чего привязался? Хочешь бесов увидеть - продолжай пить, как пьешь... Уве, пойдем-ка пройдемся. Тот тут же поднялся, с благодарностью глядя на Доминика. - Конечно... Куда пойдем? - Маску тебе купим, - буркнул он и увлек Уве к дверям. Узкие петляющие улочки Ди Зингаро освещали фонарики. Разноцветные блики прыгали в прорези маски Доминика, кололи глаза. Голова слегка кружилась от вина. - Ты не обращай внимание на Джованни, - сказал он. - Лопух тот еще. Заткнуться вовремя не умеет. Его спутник улыбнулся и кивнул. - Хотя и я не лучше, - пробормотал Доминик. - Растрепал им про тебя, даже не помню, когда успел... - Ничего страшного. - А ты что, правда бесов видишь? Ну вот. Опять смутился, спрятал глаза, уставился себе под ноги. - Ладно, неважно. Подумай лучше, какую маску купить захочешь. У Ферроне в лавке их... Его прервал свист взлетающих в ночное небо фейерверков. Запущенные откуда-то с другого берега канала, они взлетали над темными силуэтами крыш Ди Зингаро и расцветали в густой бархатной синеве золотым и алым. Уве тут же позабыл обо всем и задрал голову, восхищенно распахнув глаза и приоткрыв рот. Доминик усмехнулся. Нет, ну ребенок ребенком. Наверное, с девчонками еще и ни разу... - Уве! - позвал он. - А..? - Слушай, а ну ее, эту маску. Давай лучше я тебя в веселый дом отведу. Тот растерянно мигнул. - Веселый дом? - Ну знаешь, где девочки и все такое. "Зеленый фонарик" тут совсем рядом. Уве залился краской. - Я... благодарю, но... не думаю, что... - Да ладно! - расхохотался Доминик и хлопнул его по спине. - Шучу! Ох, видел бы ты свое лицо... Несколько минут спустя они были в лавке. Маски из кожи, папье маше и меди, бесстрастные, скалящие зубы и улыбающиеся, украшенные цветным стеклом, бисером, росписью, глядели с полок, и Уве выбрал себе прямоугольную черно-белую бауту, закрывающую все лицо. - К ней еще треуголка полагается, - заметил Доминик, когда они вышли на улицу. - Но ну ее, завтра тебе найдем. Пойдем обратно в "Чайку", пока там без нас все не выпили. Я Кармине и Рауля знаю, они могут... Стоило им свернуть на очередную полутемную улочку, как непонятно откуда прилетевший кулак сложил Доминика вдвое. От боли он даже не смог закричать; колени подогнулись, и он упал бы, не подхвати его под руки возникшие сзади фигуры. С Доминика содрали пояс с кортиком, сорвали с лица маску, и перед глазами замаячила оскалившаяся львиная морда. - Я говорил, что найду тебя, - прошипел из-под нее голос Фабио Валестры. - Ну и где сейчас твои дружки, а, делла Камберо? - С твоей сестрой развлекаются, наверное, - попытался рассмеяться, а на самом деле прохрипел он. В свете луны блеснули перстни на затянутой в перчатку руке Валестры, брызнула кровь, и Доминик покатился на землю, зажимая разбитое лицо. - Не смешно, - покачал головой Фабио. - Хоть ты и вырядился в шута, не смешно. Ребята, а ну давайте-ка... Его рывком подняли на ноги и стали толчками швырять от одного к другому, награждая пинками и зуботычинами. Вроде бы нападавших, вместе с Валестрой, было пятеро; еще один, в зеленом плаще и маске с рогами сатира, приставил шпагу к груди Уве, который потянулся было за своим клинком. - Уноси ноги, приятель, - мягко предложил сатир. - Тебя эти дела не касаются. Тот в нерешительности замер на месте, а потом отступил, растаял в темноте. "Ну, трус!" - успел подумать Доминик. - "Что же он..." Один из приятелей Валестры заехал ему под дых, другой подставил ногу, и Доминик снова полетел на булыжники улицы. В следующее мгновение перед самыми глазами замелькало острие шпаги Фабио. - Я могу заколоть тебя прямо здесь как свинью, делла Камберо. - издевательски проговорил тот. - И никто мне ничего не сделает. Или может язык тебе отрезать, чтоб не трепал им почем зря? Твой дед - обычный разбойник, что дворянство за золото купил, а ты взялся тявкать на дом Валестра. Мы из старых семей, мои предки заседали в Совете нобилей... - Побрякушки себе смотри не отрежь, - сплюнул кровью Доминик. Валестра зашипел, выругался и занес клинок для удара. - Погоди, Фабио. Все ты правильно говоришь, только пришпилить это отребье к земле - невелика честь. Пусть возьмет оружие и покажет, на что он способен. Вроде бы опять этот, в маске сатира. Мягий, вкрадчивый голос... Приятели Валестры шумно поддержали эту идею. - Точно, Фабио! Ты его что так, что так под орех разделаешь, пусть хоть поскачет напоследок. - Ты же из старых семей, друг, сам сказал. Покажи ему, как поступает настоящий дворянин! Валестра хмыкнул из-под маски. - Ну хорошо... если он вообще умеет с кортиком обращаться. Верните ему его игрушку! Доминика подняли на ноги и сунули в руку клинок. Его шатало, кровь из рассеченного лба заливала глаза. Промелькнула мысль о бегстве - оттолкнуть ближайшего к нему амбала, нырнуть в темный переулок... Ну нет. Этого еще не хватало. Уве этот, может, и струсил, но я точно не побегу. Он поудобней перехватил рукоять кортика, утер с лица кровь и принял боевую стойку. Валестра атаковал. Шпага со свистом рассекла воздух, и Доминик едва успел отскочить назад. Отбил следующий удар, уклонился еще от одного... Несколько раз он пытался перейти в атаку, сам не понимая, чего пытается достигнуть - убивать этого идиота Доминик точно не хотел. Попытаться ранить, выбить оружие из руки, заставить прекратить бой? Фабио легко отражал его выпады, пользуясь тем, что его шпага была длиннее кортика противника, и снова теснил, стараясь прижать к стене ближайшего дома. В какой-то момент шпага чиркнула по запястью Доминика, оставив длинный кровоточащий след. Он зашипел от боли, быстро перебросил кортик в другую руку, но не рассчитал, не смог поймать его, и клинок со звоном упал на камни. Приятели Фабио, окружавшие их, заорали и заулюлюкали. Он шагнул вперед, готовясь нанести удар. Доминик упал на одно колено, подобрал кортик, но уже видел, что не успеет поднять его, чтобы блокировать шпагу. Его рука пошла вверх, но медленно, слишком медленно... Валестра, надвигающийся на него, ускорился, шпага блеснула в свете луны, а потом его рука ушла куда-то в сторону, и он, удивленно крякнув, упал на кортик Доминика. Крики и хохот как отрезало. В повисшей тишине Фабио жалобно застонал, дернулся и замер без движения. Доминик спихнул с себя внезапно ставшее тяжелым, как мешок камней, тело, и увидел темное пятно, расплывающееся по золотисто-желтой ткани камзола Валестры. Его стала бить крупная дрожь. - Нет, - сказал он, мотая головой. - Нет, нет, чтоб тебя так. Нет. Валестра, вставай. - Ты...ты убил его, скотина, - потрясенно проговорил один из приятелей Фабио. Другой нерешительно потянулся за собственной шпагой... - Городская стража! - закричал кто-то из темноты. - Стража идет! Они еще долю секунды топтались на месте, потом сатир в зеленом плаще бросился бежать, увлекая за собой остальных. Доминик остался сидеть, тупо глядя на труп Фабио и лежащий рядом с ним окровавленный кортик. - Ох, черт, - бормотал он. - Ох, черт, нет. Нет, нет... Кто-то схватил его за плечо. Доминик обернулся и увидел парящую в темноте над ним черно-белую маску. - Пойдем, - сказал Уве. - Вставай. Нужно отвести тебя домой. - Нет, - замотал головой Доминик. - Нужно найти лекаря. Быстро. Он ранен... - Он мертв. Пойдем. Он взглянул на паренька так, будто только сейчас заметил его. - Ты... ты трус. Ты сбежал и.. - Если бы я сбежал, ты сейчас валялся бы рядом с ним. - Уве как подменили. Спокойный и собранный, он говорил тихим, твердым голосом. - В драке нас бы было двое против шестерых, и от меня вряд ли был толк. Я хотел привести твоих друзей из "Чайки", но понял, что дороги не помню, а пока буду ее искать, тут от тебя мокрого места не оставят. Поэтому я остался здесь, а когда увидел, что эта банда сейчас набросится на тебя с оружием, крикнул, что идет стража. Вставай, ну! Пошатываясь, Доминик поднялся на ноги. - А почему ты... ты не мог раньше закричать? - У вас была честная дуэль, - пожал плечами он. - Один дворянин против другого. Я не имел права вмешиваться. - Я убил его, - онемевшими губами проговорил Доминик. Кровь снова заливала лицо, в ушах будто звенели все колокола собора Сан-Луки. Уве крепко держал его за локоть. - Нет. Послушай... Но он слышал только звон. Оглушительный звон в ушах.

Глава 3. Гильдия оружейников

От Доминика толку не было никакого. Он впал в ступор, будто не слышал, когда Уве обращался к нему, только глядел перед собой широко открытыми глазами и механически вытирал кровоточащее запястье о куртку. Уве пришлось тащить его за локоть, как ребенка. С горем пополам, несколько раз спрашивая дорогу у местных, им удалось выйти к каналу.

На набережной было светло и шумно, так что после полутемного ди Зингаро Уве даже зажмурился на секунду. Гомон толпы гуляющих, смех, крики, звон мандалин и других инструментов; в небо вновь взлетали фейерверки и петарды...

— Как добраться до твоего дома?

Доминик снова не ответил. Он растерянно оглядывался по сторонам, будто не понимал, как здесь оказался. Мимо, смеясь и распевая пьяными голосами, прошла компания в ярких костюмах.

— Что с лицом, красавчик? — окликнул парень в закрывающей половину лица маске в виде кошачьей морды.

— Он упал, — быстро ответил Уве.

— Упа-ал, — протянул кот и залился смехом.

— Иди, куда шел! — внезапно вызверился Доминик.

Парень, продолжая хихикать, поспешил вслед своим приятелям. Уве снова обратился к Доминику, и на этот раз он, кажется, понял, о чем идет речь.

— До дома..? — повторил он и завертел головой. — До дома... Лодка... нужно остановить лодку.

— Какую?

По каналу сновали десятки длинных узких лодок с украшенными резными фигурами и лентами носами.

— Доминик?

— Флажок... на носу флажок, — бормотал тот. — Два весла...

— Твой друг пытается сказать, что вам нужна лодка гильдии гребцов. Ты не здешний, мальчик?

Перед ними остановилась высокая дама, судя по голосу, пожилая, в строгом темно-синем платье.

— Ищи лодку с флажком на носу. На нем два перекрещенных весла. Она доставит вас, куда потребуется. Но прими во внимание, что во время карнавала гильдия заламывает совершенно безбожные цены...

— Благодарю, синьора, — чуть поклонился в ответ Уве.

— Я бы на твоем месте доставила этого юношу к лекарю, — сухо заметила она, покачала головой и прошествовала дальше.

Когда лодка причалила к выходящей прямо на канал террасе особняка делла Камберо, Уве пришлось подхватить Доминика, когда тот, поскользнувшись на мокрых плитах, чуть не упал в воду.

Дом спал, погрузившись в тишину и полумрак. Видимо, к ночным похождениям молодого синьора привыкли, и его никто не ждал. Только в большой зале обнаружился Альберт, что-то читавший при свете свечи.

— Альберт!

Слуга поднял голову.

— Господин Уве. Я взял на себя смелость дождаться...

Он осекся и приподнял бровь.

— Ваш друг, я вижу, знатно погулял.

— Буди всех, — выдохнул Уве. — Быстро!

Он усадил Доминика, снова попытался заговорить с ним, но тот опять впал в оцепенение — обмяк на стуле, как тряпичная кукла, и безучастно смотрел себе под ноги.

Уве тихонько выругался. Ладно. Сейчас придут родители Доминика, им можно будет все объяснить.

С верхнего этажа раздавался шум и приглушенные голоса. Через несколько минут двери залы распахнулись, и мать Доминика, хрупкая светловолосая женщина в длинной ночной рубашке, метнулась к сыну, стала тормошить его, потом запричитала, увидев кровоточащий порез на руке.

Но вот вошедший следом Сальво делла Камберо, казалось, не был удивлен. Он встал в дверях, хмурясь и качая головой.

— Синьор... — обратился было к нему Уве.

— Тебе не стоило беспокоиться. Очень ценю твою заботу, Уве, но, право, не стоило. Этот оболтус заявляется домой в таком виде примерно два-три раза в месяц. Прошу прощения, что тебе пришлось...

— Я убил его, — вдруг сказал Доминик. Он поднялся со стула, отстранил синьору делла Камберо и, пошатываясь, сделал несколько нетвердых шагов вперед.

— Что?

— Я убил его. Фабио Валестру. Я убил...

Оплеуха, и он покатился по полу. Синьора делла Камберо и несколько девушек из числа слуг, что собрались в зале, испуганно вcкрикнули.

— Идиот! — прорычал синьор Сальво. Он сгреб сына за грудки и рывком поднял на ноги. — Какого дьявола ты вообще с ним связался?! Ты уверен, что он мертв?

— Я убил его, — повторил Доминик.

— Как это произошло? Говори!

— Я убил Валестру...

Отец свирепо встряхнул его.

— Как это произошло?!

— Синьор делла Камберо, — вмешался Уве. — Позвольте я расскажу.

Тот оттолкнул Доминика и несколько раз глубоко вздохнул.

— Да. Хорошо. Давай ты.

Уве говорил, а Сальво делла Камберо хмурился все сильнее и сильнее, временами бросая взгляды на Доминика, вокруг которого суетились мать и слуги.

— Мой сынок — тот еще идиот, — бормотал он. — Но Валестра... вот же мразь!

— ... Доминик стал поднимать кортик, Фабио шагнул к нему, и в это время человек в маске сатира толкнул его.

— Толкнул? — севшим голосом переспросил синьор делла Камберо.

— Толкнул в спину. Остальные четверо в это время обступили Доминика, они стояли лицом к Фабио и ничего не заметили. Но я заметил. Из темного переулка, где я стоял, это было хорошо видно. Фабио упал на кортик, потому что его толкнули.

— Он невиновен! — вскрикнула мать Доминика. — Слава Господу, мой мальчик невиновен!..

— Помолчи, Луна, — не оборачиваясь, бросил синьор Сальво. — Прикажи лучше, чтобы этому балбесу перевязали руку... Уве, я... ты наш гость, и я не имею права просить тебя о таком, но когда дело дойдет до суда...

Уве кивнул.

— Конечно, я расскажу обо всем, что видел.

Луна делла Камберо, всхлипывая, бросилась к нему, прижала ладонь мальчика к губам.

— Благослови тебя Господь и Лука Покровитель, Уве, спасибо, спасибо тебе...

Смущенный, он даже отступил на несколько шагов.

— Не стоит... синьора, правда, я...

— Луна! — прикрикнул на нее муж. — Уве, большое тебе спасибо. Наша семья в неоплатном долгу перед тобой.

— Почему... почему ты мне не сказал? — наконец подал голос Доминик. На его мертвенно бледное лицо стал возвращаться цвет, в глазах уже не было тоскливой пустоты. Вокруг него суетилась служанка с полосками чистой ткани. — Что его толкнули?

— Уверен, он говорил тебе об этом раз десять, — проворчал синьор Сальво. — Но ты пропустил все мимо ушей. Ладно. Завтра с самого утра отправимся во дворец Правосудия, расскажем, как все произошло. Нужно показать, что ты не пытаешься скрыться. А если еще удастся опередить Валестру...

В залу вбежал один из слуг.

— Синьор, там...

— Что?

— Люди Бернардо Валестры, — сообщил он, нервно теребя рукав камзола. — Из его дружины. Требуют выдать им синьора Доминика. Мы не стали открывать двери...

— Ну еще бы вы открыли! — прогремел Сальво делла Камберо.- Габриэль, Энцо, Томмасо, бегом в оружейную! А с этими я сам поговорю...

И он широкими шагами вышел прочь из залы. Уве хотел было последовать за ним, но Альберт положил руку ему на плечо.

— Благородно с вашей стороны, — тихо сказал слуга. — Хотя и не сказал бы, что благоразумно. Пожалуйста, оставайтесь здесь, пока я схожу за шпагой. Думаю, до драки дело не дойдет, но мало ли что...

Уве кивнул. Его собственная шпага висела на поясе, и положив руку на рукоять, он почувствовал, ее успокаивающее тепло. Страшно не было, просто сердце колотилось, как бешенное, и стучала в висках кровь. Вот и съездил на леонийский карнавал, подумал Уве. Будет, что вспомнить.

Из-за полуоткрытой двери залы доносились голоса:

— ... грубое нарушение законов!

— Ваш сын уже нарушил законы Божьи и человеческие, когда напал на безоружного синьора Фабио!

— Безоружного?! — казалось, Сальво делла Камберо задохнулся от возмущения.

— Синьор Валестра требует, чтобы вы немедленно выдали преступника.

— Безоружного?! Он чуть не отсек Доминику руку!

— Четверо свидетелей видели, что синьор Фабио был безоружен, когда ваш сын...

— Что ж, а у меня есть свидетель, который готов показать в суде, что он с дружками первым напал на Доминика, что у него была шпага, и что один из его приятелей и толкнул Фабио так, что он упал на кортик!

Повисла тишина.

— Вы лжете, — наконец подал голос человек Бернардо Валестры. — Мой синьор...

— Убирайтесь! Если ваш хозяин хочет справедливости, пусть обратится во дворец Правосудия. Я даю слово дворянина, что мой сын явится и предстанет перед судьями по первому требованию. Им же я предоставлю и свидетеля. Но выдавать Доминика вам на расправу я не собираюсь!

— Ваше слово немного стоит, — нехорошо усмехнулся невидимый собеседник. — Дону Бернардо нужен мальчишка. Мы скоро вернемся.

— Убирайтесь! Тем временем вернулись слуги; у всех троих на поясе висели клинки, один держал в руке пистолет, остальные вооружились мушкетами. Пистолет и шпагу принесли и для хозяина.

— Эй, а мне что? — подал голос Доминик. — Я тоже...

— Сиди тихо! — прикрикнул на него отец. — Ты сегодня достаточно намахался оружием. Так... Лючия, отправляйся к Диего Кантоне, объясни, что произошло. Пусть пришлет... черт, нет, он, скорее всего, сейчас на балу во дворце Совета. И дон Фаццио, скорее всего, тоже... черт, да они все, наверное, там! Он на секунду задумался.

— Ладно. Лючия, быстро, бегом — в контору гильдии оружейников. Пусть пришлют двадцать... нет, лучше тридцать щитов. Скажешь, что срочно. Какую бы цену ни запросили, соглашайся. Ну, бегом!

— Да, синьор, — прошептала девушка-служанка и выскользнула прочь.

— Щитов?.. — недоуменно пробормотал себе под нос Уве. Щитами уже лет двести, с тех пор, как в армиях стран Норланда ручницы, а затем мушкеты, вытеснили арбалеты и луки, перестали пользоваться. Да и зачем синьору делла Камберо столько? Разве что окна ими закрыть... Альберт подошел сзади и взял его под локоть.

— Господин Уве, — проговорил он, понизив голос. — Вы все хорошо обдумали? Мы можем отправиться в порт, найти судно... Он покачал головой.

— Эти люди предложили мне свой кров, Альберт. К тому же это друзья нашей семьи. Я должен остаться и помочь им.

— Это ваше окончательное решение?

— Да.

— Понимаю, — кивнул слуга. — Что ж, в таком случае мой долг — обеспечивать вашу безопасность, так что давайте-ка отойдем подальше от дверей. И вообще, было бы разумно вам подняться наверх и запереться в комнате.

— Не волнуйся. Синьор Сальво послал в гильдию оружейников за щитами. Думаю, он хочет забаррикадировать ими окна, так что сюда вряд ли смогут вломиться.

Альберт приподнял брови и негромко рассмеялся.

— Щиты... Он поступил правильно, хотя речь не о том, о чем вы думаете.

Он отвел мальчика вглубь залы и усадил в одно из кресел стоящих у стены.

— Видите ли, господин Уве, здесь в Леонии существуют две гильдии оружейников. Одна из них действительно занимается оружием, в то время как другая... скажем так, туда обращаются, когда нужно сделать так, чтобы неудобный вам человек исчез.

— Наемные убийцы, — сказал Уве. — Я понял. Но почему такое название?

— Написать на вывеске над их конторой «Гильдия убийц» было бы немного чересчур, не находите? Кроме того, они занимаются не только отправкой людей на тот свет. Если нужно выбить деньги из должника, выкрасть какие нибудь бумаги, или, как в нашем случае, обеспечить защиту, гильдия берется и за это. «Щитами» называются ребята, которые специализируются на охране; если бы вы захотели пригласить человека, чтобы избавится от кого-то, вам нужно было бы просить прислать «кинжал». Довольно элегантно, кстати, на мой взгляд.

— И законы позволяют такое? — удивился он. Альберт усмехнулся

— Видите ли, господин Уве, как я слышал, услугами гильдии нередко пользуются те, кто эти законы и принимает — члены Совета нобилей, не говоря уже о других дворянских домах. Вы, возможно, не помните, но лет десять назад здесь шла целая война между семьями Стоцци и Пелегрино, такая, что слухи о ней достигли даже Нойкастелля. Победили Стоцци, и именно потому, что вовремя привлекли на свою сторону оружейников. Очень серьезные ребята. Надежные, хорошо обученные, и к тому же пользуются покровительством некоторых членов Совета.

Он пожал плечами.

— Наше хозяин мог бы послать за городской стражей, но от нее толку не будет. Здешние стражники привыкли ловить мелких воришек и гонять торговок. Он мог бы обратиться за помощью к своим друзьям — насколько я знаю, у господина делла Камберо есть немало союзников среди леонийской знати, но, думаю, это заняло бы слишком много времени. Так что остается гильдия. Вообще, господин Уве, Леония уже не та, что была сто, даже пятьдесят лет назад. Она слишком долго жирела и благоденствовала. Даже армию, и ту распустили. Напади сейчас на Леонию кто, город сможет выставить только ополчение и дружины местных дворян.

— У Бернардо Валестры дружина небольшая, — добавил подошедший синьор Сальво. На кронландском он говорил неплохо, хотя и с сильным акцентом. — Но у меня и того меньше, если вообще считать Энцо, Габриэля и Томмасо за дружину. Мне-то зачем ее держать? Я негоциант, а не воин, и стараюсь не лезть в интриги высшего света... Вообще-то старые семьи вроде Валестра или тех же Фаццио и Кантоне могут выставить несколько сотен, но Бернардо больше не может позволить себе такой роскоши.

Уве вопросительно взглянул на него. Синьор делла Камберо пожал плечами.

— Особо к сплетням я не прислушиваюсь, но насколько мне известно, за последние годы он чуть не разорился, выполняя прихоти жены. Первая супруга Валестры умерла при родах, а десять лет назад он снова женился на дворянке из Гауллонской империи. Девица моложе его чуть ли не вдвое. С тех пор старый дурак сдувает с нее пылинки и исполняет любые желания, а их у нее много и все довольно дорогие... да к дьяволу их обоих, если честно. Доминик! Иди сюда и поблагодари Уве за то, что спасает твою дурную башку. Ты ведь этого до сих пор не сделал, я уверен. Чего расселся?!

Прошло около получаса, когда появились люди из гильдии оружейников. В залу быстрым шагом вошли двое в черной одежде — заправленные в сапоги брюки, куртки-безрукавки и рубашки под ними, ножны у пояса. Лицо третьего, что шагал впереди, высокого и поджарого, с гладкой, как шар, головой, и тоже одетого в черное, но из богатой ткани, украшенной вышивкой, скрывалось за простой белой маской.

— Мое почтение, — громко поздоровался он. — Спасибо, что сразу впустили. Мы здесь по поводу Доминика делла Камберо и его приятеля, имени не знаю, уж извините.

Синьор Сальво шагнул ему навстречу, недоуменно хмурясь.

— Вас только трое? Я же просил...

— О, не беспокойтесь. Еще с десяток ребят окружают дом, и двоих я отправил на крышу проследить за площадкой для аэрокинов.

— Этого все равно мало.

Из-под маски раздался смешок.

— Не волнуйтесь, синьор. Cправимся. Ну, покажите, из-за кого меня выдернули на работу в самый разгар карнавала. Сынка вашего я, кажется, знаю, — человек ткнул пальцем в кожаной перчатке в Доминика. — А второй-то кто?

Сальво делла Камберо указал на Уве, хотел было что-то сказать, но в залу вбежала запыхавшаяся, бледная как смерть служанка, которую он посылал за оружейниками.

— Синьор! — она чуть не плакала. — Синьор, я была в конторе гильдии, но мне сказали, что ничем не смогут помочь. Сказали, что к ним уже обратилась семья Валестра, чтобы... Она осеклась, увидев стоящих посреди залы людей в черном. Их предводитель развел руками, будто говоря «вы уж извините», а в следующее мгновение, опережая попытавшегося выхватить свой клинок из ножен синьора Сальво, молниеносно извлек откуда-то из-под куртки два пистолета и направил на Уве и Доминика. Двое остальных обнажили шпаги и кортики.

— Недоразумение вышло, я вижу, — спокойно сказал он. — В любом случае, этих двоих желает видеть дон Валестра, так что они пойдут с нами. Все можно провернуть тихо и спокойно, или же весело. Вам решать.

Уве, вскочивший было на ноги, замер, впившись взглядом в дуло пистолета, наведенное на него. В горле пересохло, по спине пробежал холодок.

— Вас и вашу женушку, синьор делла Камберо, приказано оставить в живых, так что давайте-ка вы сядете, успокоитесь и не будете мешать нам, — продолжал наемник. — На слуг это не распространяется, поэтому прикажите своим молодцам бросить оружие, не то мы их порешим на месте.

— Я... я не позволю вам забрать их, — хрипло сказал синьор Сальво. Человек в маске покачал головой.

— Ну зачем вы так? «В живых» ведь, знаете, это очень растяжимое понятие. Живым можно быть и с простреленным коленом.

C этими словами он перевел один из пистолетов на мать Доминика, которая жалась к стене в окружении всхлипывающих от страха служанок.

— Мы заплатим вам, — быстро сказала она. — Не трогайте мальчиков. Сколько бы вам не предложил Валестра, мы заплатим вдвое больше, только пожалуйста...

— Синьора, не оскорбляйте гильдию, прошу. Мы не какие-нибудь головорезы из подворотни, которых можно перекупить. Заказ принят, плата внесена. Все. После того, как мы доставим этих ребят дону Бернардо, обратитесь в контору. Я с радостью вызволю их и верну вам.

— Он убьет их... — прошептала синьора Луна.

— Не думаю. В любом случае, мне приказано доставить их живыми. Итак...

Краем глаза Уве заметил, как Альберт сорвался с места, а к следующий миг в воздухе мелькнуло что-то темное и размытое. Наемник в белой маске вскрикнул от неожиданности и боли, выронил один из пистолетов. Другой громыхнул, — вероятно, он автоматически нажал на курок — но пуля ушла в стену поверх головы Доминика. Долю секунды в зале висела тишина, а потом взорвалась криками, женским визгом, лязгом железа. Один из слуг выпалил из своего пистолета, тоже промахнулся, а перезарядить свое оружие уже не успел, и ему, как и двоим его товарищам, пришлось схватиться с подручными Белой Маски врукопашную. Уве рванул было свою шпагу из ножен, но Альберт остановил его.

— Не время геройствовать! Ко мне за спину, живо!

Предводитель наемников несколько раз встряхнул ушибленной кистью, пнул тяжелый бронзовый подсвечник, который метнул в него слуга.

— Не ожидал от тебя, старичок, — в его голосе слышалось что-то, похожее на уважение. — Но этих двоих я все равно заберу, а ты умрешь.

Он шагнул вперед, обнажая оружие; Альберт выхватил свое. Сталь ударила о сталь.

Уве напряженно скользил взглядом по зале. Девушки-служанки чуть ли не силой вытолкали мать Доминика вон. Один из слуг синьора делла Камберо уже лежал на полу лицом вниз, а кровь, почти черная в неярком свете уцелевших свечей, растекалась по плитам. Оружейники теснили двоих оставшихся, ловко орудуя кортиками и шпагами одновременно. Наемник в белой маске скользил вокруг Альберта, как змея, делал молниеносные выпады, пытаясь достать его то с одной стороны, то с другой, но его шпага каждый раз со звоном натыкалась на клинок слуги.

Уве снова потянул свое оружие из ножен. Белая Маска сейчас занят Альбертом, так что если удастся застать его врасплох... Не благородно, но ведь это не честная дуэль один на один. Он шагнул вперед, но тут кто-то схватил его за плечо. Уве крутанулся на месте, и только в последний момент успел задержать удар.

— Быстро, за мной, — тяжело дыша, проговорил синьор Сальво, и указал рукой на одну из дверей, ведущих из залы. Другой он мертвой хваткой держал за шиворот упирающегося Доминика.- Я выведу вас отсюда.

— Я не оставлю Альберта. — мотнул головой он.

— Бегом!

Синьор делла Камберо силой вытащил их из залы, проволок по темному коридору, и дрожащими руками стал возиться с ключами, пытаясь отпереть дверь в его конце.

— Думаешь запереть нас в своем кабинете? — спросил Доминик. — Лучше дай мне оружие, я могу помочь!

— Заткнись! — прорычал его отец. — Заткнись и слушай. Часы... Большие напольные часы за моим столом, так? За ними есть ход... тайный ход... твой дед им пользовался, чтобы доставлять товары из порта в обход таможни... а, черт!

Ключи со звоном выпали из его рук. Ругаясь, он поднял их и снова попытался отпереть дверь.

— Я останусь! — заупрямился Доминик. — Уве пусть спасается, я не оставлю тебя с матерью одних!

— Ты будешь делать, что тебе говорят, оболтус!

Дверь кабинета наконец-то поддалась, и в это же время распахнулись двери, ведущие в залу. Альберт, пятясь, отбивался от Белой Маски и одного из его людей.

— Спасайте ребят! — крикнул ему синьор Сальво по-кронландски. — Уходите с ними, я их задержу!

— Вы справитесь? — не оборачиваясь, бросил слуга.

— Не волнуйтесь! Спасайте их! — и, обнажив шпагу, он шагнул навстречу наступающим наемникам.

— Отец!

Доминик рванулся было за ним, но Альберт поймал его за шиворот.

— Господин Уве, — процедил он. — Пожалуйста, объясните своему приятелю, что если он не хочет, чтобы поступок его отца пропал даром, пусть не лезет туда. Коридор узкий, и толку от него не будет никакого. Он лишь помешает. Пусть лучше покажет, как выбраться отсюда.

Мальчик, сбиваясь, перевел его слова. Доминик нерешительно замер на месте, потом кивнул.

— Ладно. Давайте за мной.

Они ввалились в кабинет и захлопнули дверь. Лунные лучи еле-еле пробивались сквозь щель в тяжелых занавесях, падали на книжные корешки, что выстроились на стеллажах вдоль стен. Не теряя времени, Доминик одним прыжком перелетел через заваленный бумагами стол, принялся возиться с массивными часами.

— Первый раз слышу об этом ходе, — криво улыбнулся он подошедшему Уве. Губы Доминика слегка подрагивали, как и пальцы, скользящие по дереву и медным украшениям. — Дед, похоже, даже уйдя на покой, остался пиратом... Как открою, ты бери своего слугу и уходи, а я останусь. Нужно помочь отцу...

— Ты совсем не слушал, что тебе говорят, да? — в сердцах воскликнул Уве. — Ты ничем не сможешь помочь! У тебя даже оружия нет! Останешься — и они тебя точно заберут!

Альберт, настороженно прислушивающийся к возне, тяжелому дыханию и звону клинков, что доносились из-за двери, обернулся к ним.

— Ну, что там у вас?

— Сейчас, — пробормотал Доминик. В его голосе слышалось отчаяние, пальцы все быстрее метались по поверхности часов. — Тут должен быть какой-нибудь рычаг, наверное... или колесико... что нибудь!

— Быстрее!

Уве напряг зрение. Металлические завитушки, фигурки вставших на дыбы львов и морских тварей, левиафанов и спрутов, но ничего, похожего на рычаг. Может, на одну из этих фигурок нужно просто нажать? Он как-то читал по потайном ходе, что открывался нажатием на одну из букв из надписи над зеркалом. Мальчик провел рукой по холодной меди... нет, ничего.

Шум за дверью стих, а через секунду ее сотряс глухой удар.

— Быстрее! — поторопил Альберт.

Доминик с безумными глазами рванулся было к двери, но Уве поймал его и встряхнул за плечи.

— Нет! — прокричал он в бледное лицо товарища. — Соберись! Открой этот чертов ход!

— Я не...

— Открой его!

Еще один удар. Ругаясь, как пьяный матрос, Доминик вцепился в край корпуса и отчаянно рванул. Еще раз... Он рычал от натуги и ломал ногти, и часы стали поддаваться, медленно, тяжело, но отъезжать в сторону. Уве бросился на помощь; вдвоем им удалось отодвинуть часы еще немного, и за ними открылась уходящая в темноту деревянная лестница.

— Отлично, — заметил слуга. — Ну, вперед! Или вам двоим нужно особое приглашение?

Он не мог сказать точно, сколько времени они бежали по туннелю. Стены наощупь были обшиты деревом, иногда встречались толстенные несущие столбы; здесь царила кромешная темнота, воздух был влажным и спертым, а в отдалении, не стихая, слышался топот погони. Уве, уж насколько он был легконогим, стал уставать. Легкие горели, пропитавшаяся потом одежда липла к телу, на лоб падали мокрые волосы. Он слышал, как чуть позади надсадно дышит Доминик; раз или два он даже падал, но упрямо вставал, ругаясь на чем свет стоит, и продолжал бежать. Уве волновался за Альберта, но тот вроде бы был в порядке — замыкал их маленький отряд, дыша часто, но ровно.

Уве уже начал задыхаться и боялся, что ноги вот-вот откажут и он повалится на мокрый земляной пол и встать уже не сможет, когда вдруг с разбегу налетел на лестницу — такую же деревянную лестницу, что была на входе в туннель.

— Все, — прохрипел он. — Стойте. Поднимаемся.

Хватаясь за перекладины дрожащими от усталости руками, он принялся карабкаться вверх, пока головой не уткнулся во что-то твердое. Что за черт?! Уве поднял руку, толкнул изо всех сил, и преграда с неожиданной легкостью поддалась. Кромешную тьму прорезали бледные лучи луны. Мальчик подтянулся, перевалился через край и без сил упал на пол крошечной комнаты — здесь был лишь письменный стол, пара стульев, да большой окованный железом сундук в углу. Пока Уве пытался отдышаться, из этого сундука и показался Доминик, мокрый, измазанный грязью, задыхающийся. Он невольно улыбнулся. Хороший способ замаскировать подземный ход. Умно.

Но потом из туннеля выбрался Альберт, и улыбка Уве померкла. Бледный как смерть слуга дышал часто и прижимал руку к груди.

— Альберт!

— Не сейчас, господин Уве, — тихим голосом, непохожим на свой обычный, сказал тот. — Все хорошо. Во время военной службы я и не такие дистанции пробегал... Где мы?

Мальчик перевел вопрос.

— В порту. Это склад компании отца, — тяжело дыша, ответил Доминик. — То есть контора при складе. Только она заперта, насколько я знаю. Ее всегда запирают снаружи на ночь. Так что мы...

Альберт выслушал перевод, шагнул к окну, через которое в комнатушку лился лунный свет, и несколькими ударами рукояти вышиб стекло.

— Вот и все, — сказал он, поморщился, снова потер рукой грудь. — Вылезайте, да поживее. За нами погоня, если вы забыли.

-Альберт, ты точно в порядке? — встревоженно спросил Уве.

— Да, бесова мать! Быстрей!

Мальчик выскользнул в окно, немного порезав руку оставшимися осколками. За ним последовал Доминик. Альберт тяжело взобрался на подоконник, спрыгнул вниз, упал и остался лежать на боку, закрыв глаза и тяжело дыша.

— Ничего, — прошептал он, когда ребята бросились к нему, и предостерегающе поднял руку. — Прошу прощения... голова закружилась.

Он попытался встать и тут же упал на колено.

— Альберт!

— Возможно... возможно вам лучше оставить меня, господин Уве. Что-то я расклеился, буду вам лишь обузой.

— Не мели ерунды, — ответил Уве. — Доминик, помоги!

Вдвоем они подняли слугу и, забросив его руки себе на плечи, повели прочь от склада. Улочка, по обе стороны которой темнели длинные дощатые строения, была тиха и пустынна, но откуда-то неподалеку слышался шум волн и перекрывавший его гомон голосов, скрип дерева, другие звуки порта, где даже в ночное время кипела жизнь.

— Нужно добраться до причала, — сказал Уве. — Найти корабль. Любой корабль. Там наверняка есть судовой врач, он поможет...

— Правильно, — прошептал слуга. — Найдите корабль, господин Уве, и уплывайте отсюда. Меня лучше оставить.

— Замолчи! — крикнул он. — Сейчас найдем врача, он тебе поможет. Не вздумай...

— А, вот вы где.

Уве резко обернулся. В дальнем конце улицы, чуть склонив голову, стоял наемник в белой маске.

— Ну все, набегались. Идите-ка сюда и не усложняйте нам всем жизнь.

— Пойдем, — прохрипел Доминик. — Быстро, тут совсем рядом должна быть контора таможенников. Там и городская стража постоянно ошивается. Он не посмеет сунуться туда.

— Я не оставлю Альберта.

— Да я и не говорю, что его нужно оставить, тупая твоя башка! Просто тащи его быстрей!

Они перешли чуть ли не на бег, задыхаясь и волоча на себе обмякшего слугу. Белая Маска раздраженно хлопнул себя по бедрам и последовал за ними.

Контора показалась, как только они повернули за угол — длинное приземистое строение с покатой крышей, из распахнутых дверей которого неслись голоса и смех. Когда Уве и Доминик ввалились внутрь, на них сперва не обратили внимание. Таможенные чиновники в синих форменных мундирах, правда, почти на всех расстегнутых, метались туда-сюда с какими-то бумагами, другие что-то писали за дюжиной столов; в дальнем углу устроилась компания одетых в серое городских стражников. Они громко разговаривали, смеялись, то и дело прикладывались к бутылке.

— Эй! — окликнул Доминик. Никто даже не повернул головы. Он повысил голос. — Эй, вы! Человеку тут худо! Помогите!

Один из таможенников поднял голову.

— Так тащите его в госпиталь. Сюда-то зачем явились?

— Ему нужна помощь! Пусть кто-нибудь позовет врача! — вмешался Уве.

— В госпиталь, в госпиталь! — махнул рукой чиновник. — У нас тут и так дел невпроворот. С каждым пьянчугой возиться...

Доминик побледнел от гнева.

— Мой отец — Сальво делла Камберо! Если я говорю, что кому-то нужна помощь, то вы эту помощь оказываете!

Его рука нырнула в висящий на поясе кошель, и по грязному дощатому полу покатилась целая пригоршня монет. Таможенники и стражники замерли, кто где стоял, их взгляды устремились на блестящие золотые цехины.

— Быстро — тащите сюда стул и дайте этому человеку воды! А ты, — Доминик ткнул пальцем в ближайшего к нему длинного тощего чиновника в синем мундире. — приведи сюда врача! Бегом!

Не прошло и минуты, как Альберта усадили, расстегнули рубашку, чтобы облегчить дыхание, кто-то из стражников дал ему напиться. Слуга сидел, запрокинув голову и массируя грудь там, где находилось сердце. Его лицо было мертвенно бледным, губы серыми, только на щеках выступили алые пятна. Уве склонился к нему.

— Держись. Сейчас придет врач. Тебе помогут, все будет хорошо.

— Рад слышать, — еле шевельнул губами Альберт. — От того типа в маске мы оторвались, так ведь?

— Тут толпа народу, даже городская стража. Он сюда не сунется.

— Рад слышать, — повторил он. — Прошу прощения, господин Уве, что расклеился в самый неподходящий момент. Я...

Дверь, которую прикрыл было посланный за врачом таможенник, распахнулась. Белая Маска вошел в контору широкими ленивыми шагами. Он с секунду постоял, осматриваясь, потом одним шагом поднялся на ближайший стол. Воцарилась мертвая тишина, и наемник, будто ждал этого, одним движением снял бесстрастную белую личину. Под ней оказался человек лет тридцати с тонкими губами и носом, и в его лице было что-то странное; Уве не сразу сообразил, что именно, но потом понял — оно было полностью безволосым, у наемника не было не только бороды или усов, но даже бровей.

— Меня зовут, — громко объявил он, заложив руки в перчатках за лацканы куртки — Винченцо Сассо. Я здесь по заданию гильдии оружейников, поэтому прошу отнестись к тому, что я сейчас скажу, с вниманием. Мне нужны вот эти двое ребят. Только они. Все остальные пусть занимаются своими делами, и никто не пострадает.

— Что с моими родителями, ты, упырь?! — крикнул Доминик. — Если с ними хоть что-то случилось, я тебя на куски порежу!

Сассо снисходительно покачал головой.

— Успокойся, приятель. Дону делла Каберо я слегка подпортил шкуру, но жить он будет. А синьору вообще никто и пальцем не тронул. Итак, я пришел...

— Здесь городские стражники, — сказал Уве. — Только попробуй выкинуть что-нибудь.

— Все вон, — коротко приказал наемник. Уве ошеломленно наблюдал, как таможенники один за другим стали подниматься и гуськом направились к выходу. После минутной паузы за ними последовали и стражники, сутулясь и пряча глаза.

— Стойте! Мой отец заплатит вам, если... — начал было Доминик, но Сассо нетерпеливо прикрикнул «побыстрей, пожалуйста!», и они чуть ли не бегом бросились вон.

— Ну теперь-то мы можем наконец покончить с этой комедией? — спросил наемник, когда контора опустела. Альберт, пошатываясь, поднялся со стула.

— Я думаю, меня все-таки еще рано списывать со счетов, — сказал он. И слуга шагнул навстречу растерянно улыбающемуся Винченцо Сассо.

— Старик, я ни черта не понимаю на твоем языке, но похоже, ты точно решил сегодня умереть. Ты, может, и завалил двоих моих ребят, но сейчас я тебя с закрытым глазами разделаю. Сядь на место, и я тебя не трону. Альберт дрожащей рукой поднял шпагу.

— Бегите, господин Уве. Я разберусь с ним.

Глава 4. Шарлиана

Уве снова, как и в прошлую ночь, и в позапрошлую, метался наверху. Что-то бормотал на своем языке, жалобно всхлипывал.

— Эй, ты заткнешься там, или мне помочь? — злобно проворчали в темноте.

— Дюпри, завали! — отозвался Доминик, не открывая глаз.

— Тогда сам своего дружка угомони, а то я сейчас встану...

— А потом встану я, и ты ляжешь. Завали, сказал.

Тот буркнул что-то и затих.

— Эр вирд дих тотен... — стонал Уве. — Кам нихт ин ди нейе...

Он пнул деревянную раму верхней койки.

— Все, Уве, хорош.

— Нейн... штерб нихт... штерб нихт!

Доминик догадывался, что ему снится — опустевшая контора таможенников, гильдейский наемник в черном и с лысой, как череп головой, еле передвигающий ноги слуга, — как его... Альфред? Альберт? — что преградил ему путь. Уве тогда вместо того, чтобы бежать, выхватил шпагу и бросился на Сассо, но тот двумя короткими точными движениями выбил оружие у него из рук.Он отвлекся на слугу, что сделал выпад свой шпагой, отразил удар — и тот упал на колено, прижимая руку к груди. Тут Доминик схватил Уве в охапку и силой выволок прочь, а глянувшись в дверях, успел заметить, как Альберт с трудом пытается подняться. И, кажется, ему это удалось и он смог задержать наемника еще на какое-то время, потому что они успели добежать до причала и найти купеческий барк, что уже готовился отплыть. Доминик сунул капитану свой кошелек, тот позволил им подняться на борт, и лишь когда судно отошло от берега, они увидели, как на причале появился Винченцо Сассо. Кажется, он тоже заметил их — вперился горящими глазами в удаляющийся барк, его лицо кривилось от ярости.

Потом оказалось, что корабль направляется на Шарлиану, принадлежащий Гауллонской империи остров, который лежал между Норландом и Асшантией. Доминик с трудом припомнил уроки географии, что давал ему в детстве нанятый отцом учитель — болота, озера, жара, плантации риса и хлопка, и один-единственный большой город на весь остров.

— Новый Бурбон, — кивнул Уве. — Назван в честь имперской столицы. Когда будем на месте, постараюсь найти судно, которое идет в Нойкастелль. Или хотя бы в какой-нибудь кронландский порт.

— Я должен вернуться в Леонию, — сказал он. Уве вздохнул и покачал головой.

— Если сунешься туда сейчас, тебя схватят, и тебе очень повезет, если доживешь до суда. Не уверен, кстати, что суд вообще состоится. Прости, конечно, но, насколько я успел понять, у вас больше уважают силу, чем закон.

— Предлагаешь мне всю оставшуюся жизнь прятаться в Кронланде? — насупился он.

— Нет. Послушай. Теперь это дело касается и меня. Тот человек, Сассо, сказал, что ему нужны мы оба...

— И что?

— Я — наследник графа заморских земель королевства. После того, что произошло, Кронланд должен будет вмешаться, понимаешь? Это вынудит отца Фабио отозвать наемников, а вашему Совету придется проследить, чтобы суд состоялся и прошел по всем правилам.

— Об этом я не подумал, — проговорил Доминик.

— Если еще удастся найти того типа в маске сатира, что толкнул Фабио... Ты ведь не знаешь, кто это мог быть?

Он задумался, запустил руку в волосы.

— Может, один из приятелей Валестры имел на него зуб. Или кто-то из врагов его семьи... Да черт его знает, к их компании мог прибиться кто угодно — ну знаешь, карнавальный обычай угощать любого, кто за тобой увяжется, я тебе рассказывал. Может, это был просто какой-нибудь псих.

— Понимаю, — кивнул Уве.- В любом случае, ты отправляешься в Нойкастелль со мной. Домой вернешься, когда мы сможем обеспечить тебе защиту и честный суд.

У Доминика отчего-то запершило в горле, в глазах защипало.

— Извини, что втянул тебя во все это. Прав отец, я просто балбес пустоголовый. Из-за меня ты и твой слуга...- хрипло проговорил он.

Лицо Уве оставалось спокойным, но Доминик заметил, как тот сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

— Альберт выполнял свой долг. Я выполняю свой. Твоей вины тут нет. — коротко ответил он и отвернулся.

Новый Бурбон показался к полдень пятого дня плавания размытым, дрожащим в горячем влажном воздухе миражом. Порт, такой же, как в Леонии, или, наверное, как и в любом другом краю света — корабли, замершие у причала, длинные деревянные коробки складов, таверны, суета и шум, достигший ушей Доминика еще до того, как барк подошел к берегу. Над портом холмы, заросшие зеленью, среди которой еле виднелись белые, розовые, бежевые домики, и чем выше взбирались они на холм, тем чище и благоустроеней казались.

И жара. Влажная жара, которой не было и в Леонии. Доминик расстегнул все пуговицы на куртке, но легче не стало. Ярко-красный костюм шута из дорогой тяжелой ткани не был предназначен для того, чтобы таскать его, не снимая, пять дней, тем более в таком пекле.

— Тебе нужна новая одежда, — будто прочитав его мысли, сказал Уве. Он стоял на палубе рядом с Домиником и, приложив руку козырьком ко лбу, глядел на приближающийся город. — Поищем что-нибудь, когда сойдем на берег.

— Ну да, — буркнул он. — На какие деньги? Я свой кошелек отдал капитану.

— Но мой-то при мне, — возразил Уве и похлопал по бархатному мешочку у себя на поясе. — Правда, местных денег у меня нет, только кроны и ваши цехины, но золото — оно везде золото.

Часть этого золота пришлось отдать гауллонскому офицеру портовой стражи за то, что закрыл глаза на отсутствие у двоих странных пассажиров подтверждающих личность бумаг, а еще за пару монет он позволил им спрятаться в караульной от жары и лишнего внимания, и даже послал одного из своих людей выяснить насчет отплывающих в Кронланд судов.

— А все-таки, кто вы такие, ребята? — хитро улыбнулся он, заперев за стражником дверь. Доминик почти без труда понял офицера — гауллонский и леонийский, как и аргонский, языки происходили из одного корня.

— Мой отец леонийский дворянин, а его — граф кронландских заморских земель. Мы спасаемся от наемных убийц, но вы же все равно в это не поверите. — хмыкнул он в ответ.

— Не поверю, — кивнул офицер, усатый человек в красно-синей униформе. — Скажу вам так — вы из Леонии, обычные воришки, которые обчистили не того человека и удрали, пока его люди не свернули вам шею. Все это не моя забота, главное, чтобы вы здесь не натворили дел.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал Уве. — Мы покинем Шарлиану на первом же корабле, идущем в Кронланд.

— Кронланд, Фрезландию, хоть в Белозерское царство, — проворчал тот. — Только у нас ничего не выкиньте.

Вскоре вернувшийся портовый стражник сообщил, что судно в один из портов материкового Кронланда должно отойти через день-два, но корабль до Нойкастелля придется ждать по меньшей мере месяц.

— На несколько дней денег должно хватить, — озабоченно проговорил Уве, когда они вышли из караульной и зашагали вверх по улице, что вела в город. — Может, даже на неделю, если найти не слишком дорогую гостиницу и не шиковать особо.

Над мощеной мелким камнем мостовой стояла пыль, что поднимали проезжающие экипажи и открытые повозки. Вдоль улицы жались, пытаясь скрыться от солнца под узкими, похожими на кинжалы листьями пальм, одноэтажные домики, кирпичные и деревянные с кое-где облупившейся краской. Белых здесь почти не встречалось — похоже, почти весь район порта населяли чернокожие выходцы из Асшантии. Со смехом и криками сновали одетые в одни длинные рубашки малыши, порой чуть не попадая под копыта коней; проходили высокие мужчины в соломенных шляпах и женщины в ярких тюрбанах; чуть ли не на каждом крыльце грелись на солнце старики. В воздухе витали запахи готовящейся пищи, а откуда-то доносился звон струн и постукивание барабана.

Вскоре в бледно-синем небе поплыл колокольный звон, и, пойдя на звук, Доминик и Уве забирались все выше на холм, пока не оказались в районе, где встречные, смуглые и совсем светлокожие, были одеты богаче и чище, а по сторонам мостовой тянулись двухэтажные строения с опоясывающими верхние этажи длинными коваными балконами и заросшими зеленью и цветами стенами. Внизу под деревянными вывесками располагались лавки, конторы, многочисленные закусочные, рестораны и питейные заведения. Они завернули в одно такое, спасаясь от палившего совсем уж немилосердно солнца; хозяин налил разбавленного ледяной водой рома, а заодно подсказал, где можно найти гостиницу.

— Есть тут пара совсем рядом. — сказал он. — Идите прямо до перекрестка. Если повернете направо, окажетесь в аргонском квартале, но там гостиницы совсем дорогие, и к тому же, уж извините, юноши, в таком виде вас туда вряд ли пустят. А пойдете налево, минут через десять будете на площади Лафайетта. Встанете лицом к церкви, так с одной стороны от вас будет «У Элоди», с другой — «Уютный дворик». В обеих вам и комнату найдут, и накормят хорошо.

По дороге пришлось сделать еще одну остановку в лавке портного. Тут им повезло — у мастера оказалось несколько готовых вещей, которые не оплатил заказчик, так что Доминик вышел обратно на улицу в чуть великоватой сорочке, богато вышитом камзоле без рукавов и бриджах, которые портной отдал за полцены.

В конце концов они добрались до «Уютного дворика», где наконец помылись и поели как следует. После нескольких дней на не очень сытном корабельном пайке обед, что принесла симпатичная темнокожая служанка, показался Уве и Доминику настоящим пиром. Во «Дворике» подавали рис с бобами и густой подливой и рыбин в запекшейся дочерна корочке из специй.

А вечером этого же дня Доминик встретил Клер, и виноват в этом отчасти был Уве. По крайней мере, так Доминик пытался убедить себя потом. Тому снова снились кошмары, заставляя метаться на своей кровати и жалобно стонать. Он терпел некоторое время, понимая, что за несколько последних дней товарищу пришлось нелегко, но заснуть так было невозможно. Такая же история повторялась каждую ночь во время плаванья, но на корабле от этих всхлипов и бормотания хотя бы можно было сбежать на палубу. Доминик промучился с полчаса, встал, и, тихонько ругаясь, вышел на балкон. Несмотря на поздний час, снаружи стояла почти такая же жара, что и днем, разве что влажности прибавилось. Однако это, похоже, совсем не смущало местных — по площади прогуливались люди, на скамейках под растущими вдоль домов деревьями бугенвиллеи обжимались парочки, из десятка кафе и ресторанчиков слышался смех, музыка, оживленные голоса; теплым желтым светом горели фонари, а с темного неба лились бледные лунные лучи.

Ну да, признал он, тут и без Уве заснуть было бы трудновато. Может, пойти прогуляться, посмотреть на город, попробовать местного вина? Гауллонский виноград, слышал Доминик, почти ничем не уступал тому, что рос в садах под Леонией. Вот и можно будет сравнить.

Он наскоро оделся, прихватил со столика кошель с деньгами и скорым шагом сбежал вниз по лестнице, а несколькими минутами позднее уже сидел в крошечном заведении рядом с «Уютным двориком» и тянул из стаканчика терпкий ароматный напиток. До леонийского здешнему вину было далеко, но так довольно неплохо. Нужно будет взять еще.

— Простите, мсье?

Доминик поднял глаза. Застенчиво улыбающаяся девушка казалась на год, может, два старше его; длинные волосы цвета осенней листвы, карие глаза, зеленое платье, что открывало шею и плечи — впрочем, не такое откровенное, чтобы его хозяйку можно было принять за «ночную бабочку». В Леонии девочки из веселых домов точно так не одевались.

— Не хочу докучать вам, но мы с подружкой невольно услышали, как вы делали заказ... — она кивнула на столик в углу, за которым сидела смуглая красавица с пурпурным цветком бугенвиллеи в черных локонах. Та перехватила взгляд Доминика, хихикнула в ладошку и отвела глаза.

Он автоматически пригладил волосы.

— Чем могу быть полезен прекрасным дамам?

— Ваш выговор, мсье, — сказала она, слегка зардевшись. — Он такой необычный... Селин решила, что вы из Аргонии, а я ей сказала, что на аргонца вы совсем не похожи. Вы не смуглый, и волосы у вас светлые. Я сказала, что вы скорее всего из Леонии. Еще раз прошу прощения, что потревожила вас, но если бы вы были так любезны разрешить наш спор...

— Считайте, что вы его выиграли, красавица. — улыбнулся он девушке. — Жаль огорчать вашу подругу, но тут она попала пальцем в небо.

Та захлопала в ладоши, звонко рассмеялась. От ее серебристого смеха у Доминика по коже побежали мурашки.

— Слышала, Селин? Мсье леониец! Ты должна мне чашку кофе.

— В другой раз, — откликнулась ее подруга и состроила недовольную гримасу. — Ты же знаешь, у меня сейчас каждый лиард на счету.

Ну вот вы и попались, девчонки.

— Не беда. Позвольте угостить вас, дамы?

Рыженькая зарделась еще сильнее, смущенно захлопала длинными ресницами.

— О, я не посмела бы...

— Прошу, доставьте мне удовольствие, — не уступал Доминик. — А я не откажусь от кофе, — снова подала голос Селин. — Но с условием, что мсье составит нам компанию. Он пересел за столик подружек, что тонул в уютном полумраке, заказал им кофе и еще вина для себя. Впечатлить их оказалось проще простого, особенно Клер (так звали ту, что подошла к Доминику и завязала разговор)- тем более, что и придумывать почти ничего не пришлось. Слушая историю юного дворянина, в честном поединке заколовшем своего заклятого врага и бежавшего от убийц, которых подослала семья негодяя, девицы ахали, бледнели, заламывали руки. Рыженькая даже пустила слезу, а когда он закончил свой рассказ, взяла его лицо в свои мягкие ладошки, повернула к себе и легко коснулась губами еще не зажившей ссадины на щеке. — Бедный Доминик, — шепнула она, и тут же снова засмущалась, опустила глаза и стала нервно расправлять складки на своем платье. — О, прошу прощения... я... я позволила себе лишнее... Ух ты. Доминика бросило в жар, в горле пересохло, и пришлось сделать большой глоток из стаканчика. — Все в порядке, милая Клер, — сказал он и поцеловал ей руку. — Ваше прикосновение облегчает боль лучше любой целебной мази... В полутемное кафе вплыл звон церковного колокола. Селин встрепенулась. — Господи, уже полночь! Родители меня убьют... все из-за вас, мсье Доминик, я совсем потеряла счет времени! Она шутливо шлепнула его веером по плечу, чмокнула подругу в щеки и упорхнула. — А вам не пора домой? — спросил он Клер, и скрестил пальцы под столом — только бы ответила «нет», только бы ответила «нет»... — Так вышло, что нет. Завтра ведь воскресенье, на работу идти не нужно. А отец с матушкой в отъезде, так что дом стоит пустой и волноваться, если я вернусь поздно, никто не будет. Доминик возликовал про себя. Наконец-то, после всей этой истории с идиотом Валестрой, беготни от гильдийских наемников и болтания на корабле посреди моря, кажется, в жизни снова начинается светлая полоса! Ладно, смугленькая улизнула, но ему все равно больше понравилась эта Клер. Сейчас главное не спугнуть ее, а там... — Хотите, я покажу вам город? — вдруг спросила она. — Аргонский квартал, например. Там так красиво — собор Сен-Дени, опера... а какие балы там устраивают! — С радостью. А потом я провожу вас домой. — О, вы такой милый... Доминик бросил на стол несколько монет — пусть видит, что он может позволить себе щедрые чаевые, — и они вышли на улицу. Жара наконец немного спала — по крайней мере, дул легкий свежий ветерок. Клер положила голову на плечо Доминика, взяла его под руку, и они неспешно двинулись к выходу с площади и дальше по улице к перекрестку. Он вполуха слушал щебетание девушки — она рассказывала про времена, когда остров принадлежал Аргонии, про знатные семьи бывших хозяев Шарлианы, что все еще жили в старом квартале, про потомков рабов, которых завозили сюда из асшантийских колоний империи, про креольские балы — и тайком бросал взгляды на молочно-белую, казалось, светящуюся под лунным светом кожу в вырезе платья на груди Клер. Голова слегка кружилась. — А вон там, — указала девушка на темнеющие по левую сторону улицы силуэты деревьев. — Парк влюбленных теней. — Теней? — рассеянно переспросил он. Клер широко распахнула глаза. — О, мсье Доминик, это очень красивая история! Красивая, но грустная... Пойдемте, — и она потянула его за руку, увлекла за собой, рассказывая на ходу: — Сто или даже больше лет назад здесь жил юноша по имени Эстебан Мартинес. Он был из старой семьи, которая так и не смирилась с тем, что островом теперь владела Гауллонская империя. И к его несчастью Эстебан влюбился в девушку-гауллонку, которую звали Жаннетт Гранье. И его, и ее родители были против их связи, поэтому они встречались тайком, по ночам, чаще всего в этом парке. В его глубине есть озеро, по берегу которого Эстебан и Жаннетт любили гулять. Но это не продлилось долго — родители девушки обо всем узнали и отослали Жаннетт, как она ни умоляла их и ни плакала, на материк, к родственникам. Ее насильно выдали замуж за какого-то богатого старика, а наутро после свадьбы бедняжка покончила с собой. Когда Эстебан узнал об этом, он вломился в дом семьи Гранье и зарубил отца и брата Жаннетт. Его, конечно, схватили и приговорили к виселице... Они вышли на берег озера. В тихой черной глади отражались звезды; кипарисы, сосны и магнолии бросали темные тени на серебрящуюся в лунных лучах траву. Клер взяла обе руки Доминика в свои. Он заглянул в лицо девушки и увидел, как по ее щеке катится слезинка. — Ты плачешь, — внезапно севшим голосом произнес он. — Извини, — улыбнулась она. — Я же говорила, это грустная история... Эстебана казнили, и их с Жаннетт души попали в ад, ведь он совершил убийство, а она лишила жизни себя. Но раз в год, только на одну ночь, Господь позволяет им покинуть преисподнюю, и тогда тени влюбленных снова блуждают по берегам озера. Еще одна слезинка пробежала по лицу Клер. Доминик аккуратно утер ее большим пальцем, скользнул им ниже по щеке, обвел мягкие губы, линию подбородка. Голова закружилась сильнее. Наверное, от ощущения податливого теплого тела, что прижималось к нему, от запаха ее волос, который смешивался с ароматом магнолий. Клер выжидающе глядела на него, слегка улыбаясь, и Доминик привлек ее к себе, впился губами в нежный изгиб шеи. Девушка ахнула, выгнулась, ее руки зарылись в его шевелюру. Доминик продолжал целовать ее — ухо, скулу, губы, потом снова спустился к горлу, на котором билась жилка. — Подожди... подожди... — задыхающимся шепотом просила Клер, но при этом сама льнула к нему, гладила по спине, ноготками царапала шею. Доминик прижал девушку к ближайшему дереву, распаляясь все больше и больше, чуть ли не рыча. Чертово платье, что мешало добраться до ее плечей и груди! Он еле сдерживался, чтобы не рвануть его так, чтобы с треском лопнула ткань... — Подожди, — Клер с трудом оторвала его от себя, снова пристально взглянула в глаза Доминику, озорно улыбаясь, потом обняла его, прижалась губами к его губам. Обдирая тыльную сторону ладони о шершавую кору, он скользнул вниз по талии Клер, сжал упругую округлость (девушка протяжно выдохнула у самого уха Доминика), нырнул под платье и ощутил под пальцами горячую гладкую кожу. Ах, черт! Свободной рукой он стал возиться с бриджами, пытаясь приспустить их. — Стой! — зашептала Клер, тяжело дыша. — Не так... не так... Невероятным усилием он заставил себя остановиться. — Ну что?! Она снова лукаво улыбнулась, развернула его так, что теперь спиной к дереву оказался Доминик, опустилась на корточки и ловко освободила его от ставших совсем тесными бриджей. Помедлила несколько секунд, глядя прямо в глаза. — Ну, давай! — выдохнул он. — Пожалуйста! Его окутал влажный жар, и Доминик задохнулся, откинув голову и вцепившись побелевшими пальцами в ствол дерева. Черт, как... как голова вдруг закружилась... Как... Он провалился в черную бездну только успел услышать напоследок, как Клер, оставив его, бормочет «ну наконец-то!» Доминик очнулся, когда уже светало. Голова раскалывалась, его тошнило, бросало то в жар, то в холод. Хуже, чем после любой попойки в Леонии. Ох, да чтоб тебя... Он встал, пошатываясь, натянул бриджи. Что, он так и провалялся всю ночь с голым задом? А Клер... а где она вообще? Доминик только чуть-чуть повернул голову, чтобы оглядеться, а мир вокруг закрутился колесом, и он ухватился за дерево, иначе бы точно упал. Да что такое? Не могло его так развезти с одного стаканчика вина! Что случилось вообще? Где Клер? И где... Ох, черт. Кошелька, что висел на поясе, нет. Ни Клер, ни кошелька. И чувствует он себя так, что лучше бы умер, хотя и выпил всего ничего. — Ну, сучка, — прошептал он. — Вот же сучка! Пошатываясь и ругаясь себе под нос, Доминик выбрался из парка. И как теперь объяснить Уве, куда делись все деньги? Хотя, может быть, ему повезет и он упадет и сдохнет по дороге в гостиницу...

— Нейн... нейн! — Уве! Пришлось пнуть посильнее. — А-а!.. Уве резко сел на верхней койке, задыхаясь и хватая ртом воздух. — Тебе опять кошмары снятся, — как можно мягче сказал Доминик. — Ты во сне разговариваешь. — А?.. А, да... Извини... я постараюсь... — пробормотал тот и упал обратно на жесткий соломенный матрас. И мгновенно отключился. Доминик вздохнул и тоже попытался забыться. Спать оставалось всего ничего.

Глава 5. Молоты и камни

— Эта Клер увела у тебя все деньги, — повторил Уве. Доминик сидел, обхватив голову, на соседней кровати. Вид у него был больной и потерянный.

— Да. Она или эта ее подружка подсыпала мне что-то в стакан... Слушай, я виноват, я знаю. Если хочешь, дай мне по морде, но через пару часов, пожалуйста. Сейчас у меня от такого голова отвалится.

Предложение было очень соблазнительным, и если честно, у Уве чесались руки, чтобы воспользоваться им. Причем немедленно, а не через час или два. Но с другой стороны, этим кошелек было не вернуть, а кроме того, уж очень несчастный был у Доминика вид.

Он делал несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Ладно. Что случилось, то случилось. Теперь нужно...

— А может, не все так плохо, — перебил тот — Может, корабль в Кронланд отправится уже сегодня. Сейчас рванем в порт...

— А чем мы заплатим, чтобы нас взяли на борт?

— Мы можем отработать.

— Как? Ты разбираешься во всех этих морских штуках? Умеешь ставить паруса? Я точно не умею. — возразил Уве. Доминик понурился. — Хорошо, что через месяц отсюда идет судно прямо в Нойкастелль. Если удастся найти работу и скопить немного денег, сможем уплыть на нем.

— А ночевать где будем?

— Ну уж точно не здесь, — вздохнул он. — Я же заплатил только за один день. Надеюсь, до вечера что-нибудь найдем.

Когда они спускались в общую залу, что на первом этаже, Доминика осенило.

— Погоди... Можно же все исправить! Возвращайся в комнату, а я пойду отыщу эту чертову девицу и отниму у нее деньги. Как я сразу не додумался...

Уве покачал головой.

— Ты еле на ногах стоишь. К тому же, где ты собрался ее искать? Как маленький, честное слово.

— Я...

— Что, паренек, обчистили тебя? — подал голос хозяин «Дворика», лысеющий дядька с солидным пузом, который, несмотря на ранний час, уже был на ногах и помогал служанке накрывать на столы. — С кем погулял, с Розали или Жаннетт?

Доминик непонимающе уставился на него.

— Ну, с темненькой или с рыжей?

— С рыжей, но она... она сказала, что ее зовут Клер... — выдавил он.

— Жаннетт Гранье ее зовут, — проворчал хозяин. — Чертовка такая, что она, что ее подружка, чтобы их обеих приподняло да уронило.

— Она сказала, что Жаннетт Гранье — это девушка, в честь которой назван парк влюбленных теней. — убитым голосом произнес Доминик и сел прямо на последнюю ступеньку лестницы, запустив руки в растрепавшуюся шевелюру.

— Какой парк? — не понял толстяк.

— Парк, что здесь недалеко. Там еще озеро, где раз в году гуляют призраки...

Темнокожая служанка тихонько хихикнула, но хозяин бросил на нее грозный взгляд, и девушка потупилась и бросилась расправлять скатерть на столе.

— Ну, Пеликаний пруд. Туда шлюхи клиентов водят! Призраки... чего она тебе наболтала, паренек?

— Вот дурак, — простонал Доминик. — Ну какой же я дурак!

Уве, хотя он все еще злился, стало его жалко.

— Ладно, не убивайся так. Сам ты ее не найдешь, но если обратиться к городской страже...

— Насмешил, — снова встрял хозяин. — Ребята, да вы точно не местные. Стража все про их дела знает и ничего не делает. Видно, эти девчонки откупаются, то ли деньгами, то ли вот этим самым. Иначе бы давно в дом трудолюбия загремели, или сразу в тюрьму...

Прошло несколько часов, как они покинули «Дворик». Солнце успело подняться и палило немилосердно. Им страшно хотелось пить, волосы и одежда промокли от пота, а хуже всего было то, что сколько бы мест Уве и Доминик не обошли, работы нигде не было.

— Только зря время тратите, ребятишки, — сказала им жена хозяина одной из мастерских в портовом районе, в которую они обратились. — В последнее время к нам валом валят асшантийцы из колоний, а они вообще за еду готовы работать.

Она сжалилась над ними и дала напиться, а напоследок посоветовала:

— Вы бы в дом трудолюбия сходили, что ли. Место не ахти какое, но все лучше, чем на улице от жары и жажды помирать...

Дом трудолюбия. Уже второй человек за день упоминал его.

— Спасибо, хозяйка, — благодарно кивнул Уве, возвращая ей кувшин. — Что это за дом такой?

— Вы не здешние, что ли? Да не отвечай, и так по говору слышу, что нет... Ну, есть тут такое место, — пожала плечами женщина. — Если, скажем, какого-нибудь беднягу за долги из дома выселили, или там увечный какой или больной на жизнь толком заработать не может, или девица какая гулящая страже попадется — всем в дом трудолюбия дорога. Им там жилье дают, кормежку, работу какую-никакую. И слышала я, что даже деньги за труд платят... Да сходите сами разузнайте, он тут рядом совсем.

Но то ли она плохо разъяснила, как пройти к этому самому дому, то ли они не туда свернули по дороге, но Доминику и Уве пришлось еще с час проблуждать по грязным кривым улочкам, прежде чем вдруг оказаться на площади, посреди которой, обнесенное высокой каменной стеной, застыло мрачное темное строение; над воротами, выбитая в камне, красовалась надпись: «Плеть в деснице моей, но в сердце сострадание. — Писания Сен-Пьера, гл. 14, ст.23»

— Не нравится мне эта затея, — неуверенно пробормотал Доминик.

— Не поверишь, мне тоже, — ответил Уве, задрав голову и разглядывая нависавшее над ними здание. — Если у тебя есть идеи получше, выкладывай сейчас.

Но его товарищ только вздохнул. Уве постучал в ворота, и спустя минуту они со скрипом приоткрылись. Наружу выглянул человек в бывшей когда-то синей, но сейчас выгоревшей чуть ли не добела форме; на широком кожаном ремне у него висела дубинка и связка ключей.

— Что, жрать охота? — хрипло поинтересовался он.

Уве не нашелся с ответом. Он успел проголодаться, но к тому, что им сразу предложат поесть, готов не был. Может, этот дом трудолюбия и не такое уж плохое место...

— Взяли моду — заявляться к обеду, — проворчал человек, разглядывая их. — Только можете губу обратно закатать, прохвосты. Пока мэтр Клод освободится, пока все бумаги оформит, пока осмотрят вас — обед давно кончится, и отправитесь вы прямо на работу... Ну, так и будете столбом стоять? Заходите уже!

Они переглянулись и неуверенно шагнули в ворота.

В нос сразу ударил смрад — нечистоты, гнилое мясо, еще какая-то дрянь. Он ощущался и снаружи, но здесь, во дворе стал вдвое сильнее. Уве невольно закрыл лицо рукой, скосил глаза на Доминика и заметил, что того аж шатает. Привратник хохотнул.

— А вы что думали, прохвосты, здесь розы выращивают?.. Дидье, — обратился он к напарнику, что скрылся от жары в будке у самых ворот. — Вылазь, посторожишь, пока я не вернусь. За мной давайте, охломоны!

Прихрамывая и звеня ключами, он повел их к зданию. По дороге Уве успел осмотреться — двор рассекала надвое еще одна стена, у которой приютилась небольшая каменная пристройка, рядом стоял деревянный барак. И над всем этим висела тишина — ни звука шагов, ни голосов.

Лишь оказавшись внутри, он услышал доносившееся откуда-то тихое позвякивание и стук, будто множество ложек одновременно орудовали в тарелках; в нос ударил запах еды — не очень аппетитный, но всяко лучше того, что царил снаружи. Вслед за привратником они прошли по темному коридору, поднялись по лестнице и оказались в комнате, где за письменным столом скучал еще один человек в форме, круглолицый, с гладко, до синевы выскобленными щеками и подбородком.

— Мсье Лабуше, я вам тут свежее мясо доставил!

— Вижу, — печально проговорил тот и поднял на вошедших сонные глаза. — Мэтр Клод обедает. Пусть подождут.

— Так это... мне на пост вернуться нужно, мсье Лабуше, — робко возразил привратник.

— Ну иди. Я тебя не держу, — все с той же печалью в голосе ответил тот и уткнулся в какие-то бумаги.

В тихой жаре и духоте прошли где-то с полчаса. Уве, как и Доминик, не решился присесть, и им оставалось лишь подпирать стену, время от времени разминая затекшие ноги. Они попытались было тихонько перекинутся парой слов, но чиновник, не поднимая головы, сказал: «Никаких разговоров. Против правил.», так что пришлось замолчать. В какой-то момент с первого этажа донесся топот и шарканье нескольких десятков ног, несколько голосов выкрикнуло какие-то команды, а потом со двора послышался звон железа и гулкие удары. Наконец, из коридора послышались шаги. Грустный Лабуше вытянул шею, пытаясь выглянуть и разглядеть их источник, а потом позвал: — Мэтр Клод! В дверном проеме появилась худая физиономия с лихо закрученными черными усами. — Ну? — Здесь вот новенькие, мэтр Клод. — Ну и чего ждете, Эжен, вам от меня разрешение нужно? Заполните бумаги, пусть их осмотрит доктор, и бегом вниз, камни дробить. — А если доктор не... — Эжен, не морочьте голову! — раздраженно сказал мэтр Клод. — Здоровые молодые парни, на таких пахать можно. Ну, быстро! Бумаги, доктор, и вниз, работать. — Слушаюсь, мэтр, — протяжно вздохнул Лабуше, и, когда тот исчез, обмакнул перо в чернильницу. — Ну, давайте начнем, что ли... Имя? — Чье? — на всякий случай переспросил Уве, не сообразив, к кому обращается чиновник — к Доминику или к нему. — Мое — мне известно. Твое, естественно. Он назвал свое имя, возраст, имена родителей. Лабуше, услышав про графа и графиню заморских земель Кронланда, слегка шевельнул бровями — скорее всего, обозначил удивление. — Ну конечно. А моя мать — герцогиня труанская, а отец и вовсе архангел... Пришел сюда сам или приведен стражей? — Сам. — Это хорошо, — с тоской в голосе сказал чиновник, чиркая пером по бумаге. — Причина, по которой обратился в дом трудолюбия Сен-Пьера? — Нам нужно заработать денег, чтобы попасть на корабль до Нойкастелля, — пояснил Уве. — И место для ночлега, конечно... — Ясно. Бродяжничество. — Эй, погодите, — вмешался Доминик. — Мы не бродяги! Лабуше снова тяжело вздохнул и поднял на него глаза. — В дом трудолюбия, — не повышая голоса, пояснил он. — Согласно уставу, принимаются: бродяги, попрошайки, старики и увечные, не способные заработать себе на пропитание, падшие женщины, должники, что не в состоянии выплатить долг кредитору, бедняки, лишившиеся средств к существованию. Ночевать вам негде, следовательно, вы бродяги. Мне-то все равно. Если хочешь, запишу тебя попрошайкой. Лабуше задал Уве еще несколько вопросов, повторил ту же процедуру с Домиником, потом несколько раз двинул кулаком в стену. Явившийся на стук маленький смуглый человек оказался доктором. Он приказал товарищам снять одежду и начал осмотр под монотонное бормотание чиновника: — Согласно уставу, побудка каждое утро ровно в пять. В пять десять перекличка, затем молитва в присутствии профоса. В пять тридцать завтрак, в час пополудни обед. Все остальное время до шести часов вечера — труд. Ужин в шесть, с половину седьмого постояльцы возвращаются в барак. Отход ко сну в семь... Сосредоточиться на том, что говорил Лабуше, было трудно, так как доктор постоянно дергал Уве — «повернись», «подними руки», «кашляни»... — Запрещается курить, играть в кости и карты, запрещается разговаривать между собой кроме как вечером по возвращении в барак, безусловно запрещаются любые ссоры и драки. Нарушения дисциплины и отказ от работы караются лишением пищи, штрафами и заключением в карцер, — бубнил чиновник. Наконец доктор перебил его, объявив, что осмотр окончен, а новоприбывшие найдены здоровыми и пригодными к любой работе. — Ну вот и замечательно, — уныло сказал Лабуше. Он снова стукнул в стену и приказал прибежавшему верзиле в форме: — Этих двоих проводишь вниз, сдашь на руки Массару. Пусть начинают прямо сейчас. — Погодите, — подал голос Уве. — Насчет оплаты... Чиновник состроил страдальческую гримасу. — Оплата справедливая, согласно уставу. И вообще, разговоры запрещены. Еще не начал работать, а уже хочешь быть наказанным ? Все, идите. Похоже, Доминик прав, подумал Уве. Идея сунуться сюда была не из лучших. Остаток дня прошел, будто в кошмаре. Здоровяк отвел их в пристройку во дворе, где среди жары и непрестанного грохота человек двадцать в грязной, покрытой пылью одежде дробили молотами камни. Двое или трое на секунду отвлеклись от своего занятия и хмуро взглянули на вошедших, остальные, как заведенные, продолжали поднимать и опускать свои орудия. Надзиратель, что сидел в углу, сунул по молоту в руки Уве и Доминику и мотнул головой в сторону ближайшей кучи камней — приступайте. И началось. Жара, грохот, стекающий по лицу, шее и спине пот. Ноющая боль в не привыкших к такому напряжению мышцах. Удар. Удар. Удар. Минутная передышка, когда подходил какой-то тощий хмырь с лопатой, сгребал осколки раздробленных камней и ссыпал их в забранное решеткой отверстие в стене. Тогда можно было глотнуть мутной теплой воды из бочки, а потом снова — бей, старайся не выпустить молот из рук, не промазать по камню, который двоился в слезящихся от стоящей в воздухе пыли глазах, не упасть, не отключиться... Уве даже не помнил, как снова оказался в главном здании, сидя за длинным столом и невидящими глазами глядя на стоящую перед ним оловянную миску. Бобы. Какие-то разваренные зеленые стручки. Крохотные кусочки мяса. Наверное, надо взять ложку и поесть, но усталость такая сильная, что полностью заглушила собой голод. А ложка тяжелая, ее и не удержать в дрожащей руке. Ну его. Доминику, бедняге, еще хуже, он должно быть еще не отошел от той гадости, которой его вчера опоили... Нужно повернуть голову и посмотреть, как он там. Доминик, внезапно, был в несколько лучшей форме, чем он сам — даже вяло ковырял ложкой еду. Поймав взгляд товарища, одними губами спросил: «Ну, ты как?» Кто-то ткнул Уве в бок. Сидящий по другую сторону от него чернокожий парень жестом указал на тарелку Уве, потом поднял на него вопросительный взгляд — есть будешь? Он отрицательно мотнул головой. Парень нерешительно потянул тарелку к себе, снова взглянул на Уве, будто прося разрешения. Тот кивнул. Попытался было вздремнуть, опустив голову на сложенные на столе руки, но его тут же вернул к реальности окрик надзирателя, что стоял у дверей: «новенький, не спать!». Остаток времени Уве провел, стараясь не заснуть и не свалиться со скамьи. Потом кто-то похлопал его по плечу, мальчик поднялся вместе со всеми, куда-то пошел, будто отключившись на ходу; снова пришел в себя в бараке, уставленном двухэтажными койками. Он сидел на одной из них, рядом вроде бы присел Доминик, тормошил его и о чем-то спрашивал. Уве не отвечал. Мышцы ныли от усталости, в ушах стоял приглушенный шум голосов, в нос бил тяжелый запах грязи и немытых тел. Перед полуприкрытыми веками проходили чьи-то тени, длинные и черные в тусклом свете масляных ламп. Уве закрыл глаза, а когда вновь открыл их (часа через два, показалось ему), Доминика не было, а напротив него стоял какой-то щуплый тип с черными сальными волосами, что висели сосульками и закрывали лицо и что-то сердито втолковывал ему. Мальчик с трудом разлепил губы: — Ч-что? — «Ш-што»? — передразнил тот кронландский выговор Уве. — Я говорю, поднимай свой тощий зад. Чего расселся? Там, в углу, метла. Хватай ее и начинай подметать барак. Я тебя назначаю дежурным. Кажется, Уве узнал его. Тот самый хмырь, что лопатой сгребал битый камень и ссыпал его через решетку. Прежде, чем он успел ответить, кто-то вмешался: — Дюпри, отстань от пацана. Дай ему в себя прийти хоть немного. А дежурит сегодня вообще Габен. — Не, раз старший сказал, пусть идет и подметает, — возразил другой голос — Вы же, понаехавшие, любите у нас работу отбирать. Вот пусть поработает. — Заткнись, Габен! — Заткнитесь оба! — обозлился Дюпри — Был Габен, а теперь я его назначаю. Я старший по бараку. И вообще... и вообще, пусть сапоги снимает. Слышишь, новенький! Отдавай сапоги! Уве потряс головой. Сознание немного прояснилось, и он увидел, что вокруг койки толпятся люди, а этот Дюпри маячит перед глазами, строит рожи, нетерпеливо щелкает пальцами.

— Ну, шевелись! Уве разозлился. Ну что за бесов день! Вначале из-за Доминика с его дурацкой привычкой вляпываться в неприятности на ровном месте они оказались на улице, потом полдня под палящим солнцем шатались по городу, еще полдня надрывались, дробя камни, а теперь еще это! Да чтоб тебя! — Отстань от меня, Дюпри, — сказал он. — Прошу по-хорошему. Просто отстань. Тот грязно выругался и схватил Уве за ногу, пытаясь стащить сапог. С следующую секунду пинок в лицо швырнул его на дощатый пол. — Я же сказал — отстань. — Жиль! — завопил Дюпри. Расталкивая остальных, к нему шагнул невысокий, но крепко сбитый мужик со шрамом через все лицо. — Чего? — густым басом поинтересовался он. — Что «чего»? Этот ублюдок меня ударил! — Так... э... вломить ему пару раз? — Нет, добудь ему одеяло, уложи спать и спой колыбельную! — завизжал Дюпри, прижимая руку к пунцовому от гнева и боли лицу. — Да, вломи ему, пожалуйста! Жиль пожал плечами и шагнул было к Уве, но тут, заслоняя товарища, перед ним вырос Доминик. Его шатало от усталости, но кулаки были сжаты крепко. — Отвали от него, ты, шкаф на ножках. — процедил он. — Дюпри, в самом деле, чего ты прицепился к пацану? — раздался чей-то голос. — Сдохнешь ты, что ли, без его сапог? Обступившие их люди загудели — часть, кажется, поддерживала старшего, другие заступались за Уве. — Заткнись! — прорычал хмырь. Он поднялся на ноги и яростно сверлил Уве взглядом. — Сапоги хорошие, нету у него права их носить! Я сам видел, у него за ужином тарелку с едой отобрали, а он и не пикнул. Да такие, как он, вообще должны у отхожего места спать! — Охолони, Дюпри. — сказал, выйдя вперед, чернокожий парень. — Еду у него я взял. Спросил разрешения, он позволил. А сказал бы «нет», я бы к ней и не притронулся. По-хорошему тебе говорю, не лезь к новенькому. И амбала своего отзови, а то мы поможем. Тот побелел от гнева, снова выругался, плюнул на пол и, знаком приказав Жилю следовать за собой, заковылял прочь. Внутри у него будто развязался туго затянутый узел. Остатки сил окончательно покинули тело вместе с облегченным выдохом. Уве хотел было поблагодарить вступившихся за него, но глаза закрылись сами собой, и он уснул еще до того, как его голова опустилась на жесткий соломенный матрас.

Огненные блики танцевали на бревенчатых стенах; под пальцами Уве ощутил мягкую шкуру — медвежью, наверное, или волчью. Отверстие в крыше было закрыто, и маленький полутемный дом Амитолы наполняли поднимающиеся из костра белые клубы дыма, что пах травами. Ритуал дарования тайного имени. Этот сон Уве видел очень редко. Смотри в огонь, сказал ему бабка. Дыши глубоко и ни о чем не думай. Постарайся запомнить все, что произойдет. Уве так и делал. Голова слегка кружилась, его клонило в сон, но он сидел, не отводя глаз от пляшущих рыжих язычков и терпеливо ждал. Потрескивание сгорающих в пламени листьев и трав. Искорки, поднимающиеся над костром и тающие в темноте. Искорки. Искорки... Он поднял глаза и увидел силуэт, сидящий напротив. Ноги скрещены, спина прямая, руки лежат на коленях. Лицо пряталось в тени. «Ты кто?» — подумал Уве. Он хотел произнести это вслух, но слова почему-то не желали складываться вместе. Костер вдруг вспыхнул ярче, языки пламени взлетели почти к самой крыше, и в их свете он сумел рассмотреть незнакомца. Мягкие мокасины, брюки и рубашка из бизоньей кожи, длинные волосы, перехваченные ремешком. На смуглом лице вокруг глаз — отпечатки ладоней, нанесенные черной и белой краской, а само лицо... «Я — это ты,» — пришел безмолвный ответ. «Я был бы таким, как ты, если бы был чистым сеанти, а не полукровкой?» «Откуда мне знать, каким бы ты был,» — пожал плечами тот, что сидел напротив. — «Ты — и сеанти, и блеклый. А я — это ты.» Не успел Уве ответить, как полутьму прорезал серебристый свет луны. Он задрал голову и успел заметить, как тает, растворяясь в густом темно-синем небе крыша. Оглянувшись в панике, увидел, как исчезают стены дома, как с одной стороны вырастает черная стена леса, с другой — расстилается прерия, холодная и безмолвная... О, нет. Только не опять. Внизу зашелестела темная вода. «Нет!» — беззвучно закричал он, впившись глазами в своего двойника. — «Пожалуйста! Останови это!» «Это то, чего ты хотел.» «Я не... я не знал! Я не знал, что произойдет!» «Тебя предупреждали.» — спокойно ответил другой Уве. Пламя костра задрожало, задохнулось черным дымом, и вместе с ним растаял и он. — Нет! — он наконец обрел голос. — Не уходи! Не оставляй меня с ними! Помоги! Помоги мне!.. Тишина, плеск воды и холодный, острый, как клинок лунный свет. — Не уходи! — Кто ты? Они уже были здесь. Духи реки, леса и прерии бесстрастно смотрели на мальчика и ожидали ответа. Он стиснул зубы, яростно замотал головой, хотя и знал, что это ничего не изменит. — Я... Уве Две Души. А потом, в тысячный раз, сон взорвался болью и ужасом. Духи заглянули вглубь его разума, сочли Уве достойным стать видящим и получить новое тело. Но сначала нужно было уничтожить старое. Его снова терзали и разрывали на части толстые ветви, копыта гигантского бизона дробили кости, водяные хлысты обвили горло и сдавили. Нечем дышать. Нечем дышать... Нечем дышать! Уве вырвался из сна, но удушье не отпускало. Попытался вскочить и не смог — на ноги навалилось что-то тяжелое, а горло будто сжали тиски — ни вздохнуть, ни позвать на помощь. Его охватил слепой ужас. Руки — благо, хоть они оказалось свободными — инстинктивно взлетели вверх, к шее, и наткнулись на чьи-то жесткие, покрытые волосами пальцы, что сдавливали все сильнее и сильнее. Уве попытался разжать их, но безуспешно. В глазах стало темнеть, но он сумел разглядеть нависшую над ним рожу со шрамом и, сделав отчаянное усилие, ткнул пальцами в глаза душившего его человека. Жиль крякнул, отпустил Уве и отступил, мотая головой. Он резко сел, с хрипом втягивая в себя воздух; оказалось, что за ноги его держал Дюпри, который теперь, увидев, что его приятель выведен из строя, растерянно хлопал глазами. Уве попытался было стряхнуть его, но тут Жиль снова вцепился ему в горло. Хватка становилась сильней, сильней, а потом вдруг ослабла и вовсе исчезла — разбуженный возней Доминик спрыгнул с верхней койки прямо на голову громиле и, не тратя слов, принялся охаживать того кулаками. Дюпри метнулся в темный угол. Уве сел, держась за горло и пытаясь отдышаться. В полумраке слышались глухие звуки ударов, тяжелое дыхание, ворчание и возня начинающих просыпаться от шума обитателей барака. Доминику помощь вроде бы была не нужна — он уклонялся от сильных, но неуклюжих кулаков Жиля (тем более что тот еще не пришел в себя после тычка в глаза), и наносил свои удары, быстрые и точные. Мальчик покачал головой. Это из-за пары сапог Дюпри так взбеленился, что приказал своему приятелю задушить его? Или причиной было публичное унижение? Вот же идиот... Скаля зубы, Дюпри вынырнул из темноты, замахиваясь чем-то. Уве еле успел увернуться, и метла с треском сломалась о деревянную раму койки. Хмырь на секунду застыл, глядя на обломок, что остался в его руке, потом замахнулся снова. И тут Уве рассердился по-настоящему. Он опять увернулся от удара, подхватил с пола второй обломок черенка и, не вставая, огрел Дюпри по колену. Тот взвизгнул, выронил свое оружие, захромал прочь, но Уве шел за ним, нанося удар за ударом. У него в руках будто снова оказалась шпага, а с ней обращаться он все-таки умел. По плечам, спине, по бокам, снова по коленям, пока Дюпри не упал, всхлипывая и зовя на помощь. — Я говорил — оставь меня в покое, — бросил Уве. — Тебе стоило послушаться.

Глава 6. В темноте

За ночную потасовку они отправились в карцер на неделю. За завтраком Доминику и Уве пришлось довольствоваться хлебом и водой — как и за обедом и ужином, — а после работы надсмотрщики отвели их в крохотную каморку, что располагалась в подвале главного строения. Голые каменные стены, ни коек, ни даже матрасов на полу, ни светильников; если бы не деревянное ведро в углу, комнатушка была бы совсем пустой.

Правда, у кого-то из начальства хватило ума, чтобы понять, что на воде и хлебе тяжелым молотом особо не помашешь, поэтому на время отбытия наказания их определили на другую работу. Доминик сначала обрадовался — делов-то, весь день сиди и расплетай на нитки просмоленные веревки, — но потом заметил кровавые мозоли на пальцах работавших рядом угрюмых стариков и калек. К концу дня его собственные пальцы кровоточили и так болели, что он с трудом мог удержать в них кусок хлеба.

— Что за гадское место, — вздохнул Доминик вечером, растянувшись на полу. Под голову он подложил сложенный вдвое камзол, чтобы было хоть чуточку удобней. — Надеюсь, драка того стоила. Может, эти два козлопера весь день чистили выгребные ямы или что-нибудь в этом роде.

— Их не наказали, — тихо возразил Уве. Он сидел, прислонясь к стене, и дул на покрытые кровавыми ссадинами пальцы. — Я заметил Дюпри в во время завтрака. Ему дали ту же еду, что остальным.

— Почему, хотел бы я знать. В следующий раз, если на то пошло, сломаю ему или этому его амбалу нос. Хоть не так обидно будет, когда снова сюда загремим.

— Не лезь к ним, прошу, — покачал головой тот. — Все, что нам нужно — дождаться конца месяца, получить деньги и уплыть отсюда. Нам ни к чему неприятности.

Доминик приподнял голову и негодующе уставился на него.

— Ты сдурел? Это Дюпри к тебе лез, на случай, если тебе память отшибло! Не вмешайся я, тебя бы задушили к чертям!

Уве долго не отвечал.

— Да. Ты прав. Извини. Просто... может, стоило отдать ему сапоги. Это же всего лишь обувь. Нечего страшного не произошло бы. Тебе не пришлось бы... Не было бы никакой драки.

— Точно сдурел! — Доминик, забыв про усталость и боль, сел и повернулся к товарищу. — Я таких типов, как этот урод Дюпри, знаю. Отдай ты ему сапоги, все, он бы от тебя не отстал, изводил бы все время. Ты все правильно сделал!

— Может... может, ты прав, — совсем уж еле слышно сказал Уве. Его плечи поникли, руки безвольно висели вдоль тела. Лица Доминик в темноте разглядеть не мог. — Извини. Просто я устал.

— Ну ясный день, устал. Вчера не ел ничего, сегодня на хлебе и воде, да еще то молотом им маши, то эти гадские веревки расплетай. Тут кто угодно...

— Я не про это. То есть и про это тоже, но ты... ты можешь хоть ночью отдохнуть. У меня с этим... трудности.

— Я заметил, — буркнул Доминик. — Но это же от тебя ее зависит. Слуга твой снится?

— Да. И они.

— Они? Ты про бесов?

— Духи, — сказал Уве. Его голос еле заметно дрожал. Рука снова вцепилась в ворот рубашки, будто он задыхался. — Тиаса, Селу, Ийнан. Они... они...

Его дыхание участилось; Доминик напряг зрение и увидел, как глаза Уве остекленели, на лбу выступила испарина, а протянув руку, чтобы успокоить товарища, почувствовал, как дрожит его ладонь.

-Эй, ну все, — грубовато сказал он. Утешать кого-то (если этим кем-то не были расстроенные симпатичные девицы) Доминик совершенно не умел, и поэтому рассердился — большей частью на себя. — Все, говорю. Все хорошо будет. Не трясись ты так, ну...

Через какое-то время Уве глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Извини, — снова сказал он. — Я, наверное, не такой сильный, как ты.

— Это ты-то не сильный? Да с чего ты...

— Я просто хочу поскорее заработать эти треклятые деньги, сесть на корабль и вернуться домой. Не ввязываясь ни в какие неприятности, ни с кем не дерясь. Я... просто хочу домой.

И, прежде чем Доминик успел ответить, он улегся лицом к стене и затих.

Через неделю, когда они вернулись, Доминик был даже немного рад. Под конец пребывания в карцере он уже физически стал ощущать, как давят стены, ему надоела кромешная тьма, да и спать на каменном полу было удовольствием ниже среднего — после него даже соломенный матрас в бараке казался удобным и мягким.

На всякий случай он настоял, чтобы Уве перебрался на верхнюю полку — так, если на него снова попытаются напасть ночью, это было бы невозможно сделать, не разбудив Доминика, — но с Дюпри, похоже, хватило прошлого раза. Теперь он ограничивался злобным ворчанием в их адрес, да постоянно назначал товарищей дежурными, так что теперь каждый вечер им приходилось еще и подметать пол.

О том, почему Дюпри и его подручного со шрамом на лице не наказали, он узнал от Ноэля, того самого темнокожего парня, которому Уве в первый день уступил свой ужин.

— Откупился, конечно, — пожал плечами он. — Деньги-то есть. Дюпри же обычный вор, здесь от тюрьмы прячется. Договорился с начальством, заплатил, сколько нужно, его и главным по бараку сделали, и работой не нагружают. Еще для дружка своего поблажки выбил.

Разговор происходил в воскресенье, единственный день недели, когда обитателей дома трудолюбия Сен-Пьера не загружали работой и позволяли свободно общаться. Доминик, воспользовавшись этим, успел перезнакомиться с половиной людей, что делили с ними барак (и по ходу дела выяснил, что тут существовали две партии, недолюбливавшие друг друга — коренные шарлианцы и «понаехавшие». «Понаехавшими» местные считали не только приезжих из колоний, но даже их детей и внуков, что родились на острове), и, обойдя весь двор, вернулся к Уве, что сидел у стены центрального здания и тихо разговаривал с Ноэлем.

— Вам повезло, — улыбаясь во весь рот, заметил чернокожий. — Карцер и неделя на воде и хлебе это, конечно, не праздник, но я так понял, ребята, что вы хотите заработать денег и убраться отсюда, так что в вашем случае лучше такое наказание, чем штраф. Платят тут — кот наплакал, но месячного заработка, наверное, хватит, чтобы вас взяли на борт какого-нибудь корабля. И пришли вы сюда сами, а не в сопровождении стражи — это тоже плюс. Значит, можете уйти, когда захотите. Завидую я вам...

— А ты разве не можешь? — удивился Доминик. — Ты же не преступник какой-то. Сам говорил, у тебя лавочка была...

Улыбка Ноэля померкла.

— Была, да. От отца досталась. Только она и при нем на ладан дышала, а тут оказалось, что я в делах разбираюсь еще хуже, чем мой старик. Ну и конкуренты постарались, конечно... Обанкротился, дом пришлось продать, чтобы с долгами рассчитаться, а там нам дорога только сюда и оставалась.

— Нам?

— Ну, мне, Хлое и Лилу. Я женат, не говорил, нет? И дочке четыре года.

— Поэтому ты не можешь уйти отсюда, — кивнул Уве.

— Ну а что мне, бросить их здесь, что ли? И то сказать — решу уйти, вечером того же дня стража притащит меня обратно, как бродягу. А так — я работаю, Хлоя тоже без дела не сидит. Шьет, прядет, пуговицы выделывает. Через год, даст Бог и святые покровители, накопим денег, чтобы снять хоть какой-нибудь угол в городе, а там, глядишь, может и работа человеческая подвернется...

— Так женщин на той половине держат? — спросил Доминик, указав на рассекающую двор надвое каменную стену, из-за которой раздавался многоголосый гомон, окрики, взрывы заливистого смеха.

Ноэль кивнул.

— Нас разделили, как только мы сюда явились, в первый же день. Хлою с малышкой — на женскую половину, а меня сюда. Видимся раз в неделю — вот сегодня как раз, — по полчаса. Хотелось бы больше, но все-таки лучше, чем ничего. — он снова широко улыбнулся. — Лилу растет, прямо как цветок на солнце, я ее и не узнаю иногда...

Они просидели под стеной еще некоторое время — Ноэль рассказывал о своей жизни до Сен-Пьера, об устройстве дома трудолюбия. Оказалось, что не только мужчин, женщин, стариков и калек здесь содержали отдельно друг от друга, но по достижении семи лет в отдельный барак переводили детей и тоже приставляли к работе — они должны были молоть кости на удобрения. Ноэль надеялся, что его семье удастся покинуть это место прежде, чем такая участь постигнет Лилу. «Мало того, что воняет там хуже, чем в нужнике, так еще костяная пыль в глаза лезет,» — проворчал он. — «А иногда и осколок какой в лицо прилететь может. Бывали уже случаи...»

Разговор прервал звук колокола, который давал знать о том, что пора на обед.

Дни тянулись, похожие один на другой. Едва начинало светать, как в дверь барака барабанили дубинками надзиратели, злые и сами невыспавшиеся. Молитва, которую Доминик повторял в полусне заплетающимся языком, толком не вникая в ее содержание, потом не очень сытный завтрак, и долгие часы за дроблением камней (он долго недоумевал, для чего они нужны, пока его не просветили — мелкими камешками здесь мостили дороги); обед из жидкого рыбного супа, снова работа до вечера, и все это во влажной, липкой жаре. Доминик худо-бедно справлялся, но его беспокоил Уве. Он не жаловался — наоборот, еще больше ушел в себя и теперь из него было трудно и полслова вытянуть — но было видно, что тяжелая работа и жара выматывают его до предела. Он похудел еще сильнее, под глазами залегли темные тени, а почти каждую ночь, несмотря на усталость, Уве мучился кошмарами. Доминик пытался помогать ему, как мог, но помочь было особо нечем — разве что делиться своей порцией во время еды, от чего тот вежливо отказывался, да отгонять Дюпри, который взял моду в те вечера, когда Уве был дежурным, ходить за ним по пятам, отпускать ядовитые комментарии, находить на полу несуществующие пылинки и заставлять беднягу мести одно и то же место по нескольку раз. С Домиником такой номер не прошел — он сразу предупредил этого хмыря, что произойдет и откуда будет торчать метла, если Дюпри не отстанет, и он теперь отыгрывался на Уве. А тот молчал, уткнувшись красными от усталости глазами в пол, и делал вид, что ничего не слышит.

— Потерплю, — сказал Уве в один из вечеров, когда Доминик в очередной раз посоветовал послать старшего подальше. — Доминик, нам не нужны неприятности, особенно сейчас. Если я правильно считал, корабль в Нойкастелль отплывает через три дня. Думаю, мы заработали достаточно, чтобы купить себе места на нем. Пусть даже в каком-нибудь углу в трюме, плевать.

На его осунувшемся бледном лице появилась улыбка.

— Осталось всего ничего, и мы отправимся домой.

«Ты отправишься домой», про себя поправил товарища Доминик. «А мне до дома еще ой как долго добираться...»

Мысль мелькнула и тут же исчезла, уступив место радостному волнению. В ту ночь он долго не мог заснуть, но на следующий день, несмотря на усталость, работал молотом как заведенный. Наконец-то они уберутся из этой дыры! В Нойкастелле можно будет отдохнуть и хоть немного отъестся — на бобы, окру и водичку с плавающей в ней рыбьей головой, которую здесь называли супом он уже смотреть не мог. Первым делом нужно будет отправить родителям письмо, сообщить, что все в порядке...

Три дня пролетели быстро. Утром за завтраком Уве обратился к одному из надзирателей и сообщил, что они хотели бы получить расчет и покинуть дом трудолюбия. Тот пожал плечами и жестом приказал следовать за ним.

— Мсье Лабуше! Эти двое просят расчет.

Печальный чиновник посмотрел на Доминика и Уве из-за стола сонными глазами и протяжно зевнул.

— Просят — будет им расчет, — проговорил он. — Сейчас...

Лабуше принялся копаться в бумагах на столе, достал из-под груды листов папку и уткнулся в нее носом.

— Как зовут?

Они назвали себя. Мурлыча под нос «Борга и делла Камберо... Борга и делла Камберо...», чиновник некоторое время рыскал глазами по бумаге, потом кивнул сам себе, достал из стола ключ, и, кряхтя, поплелся открывать окованный железом ящик, что стоял в углу.

Доминик почувствовал, что от волнения у него вспотели ладони, дыхание перехватило.

«А вдруг мы не заработали достаточно? Вдруг...»

Нет, они же почти целый месяц пахали, как проклятые, дни напролет. Уве прав, хоть на какой-нибудь угол в трюме хватит. Беспокоиться не о чем.

Лабуше вернулся и бросил на стол перед ними две медные монетки. Доминик моргнул.

— Что это?

— Ваш заработок. Десять лиардов каждому.

Не веря своим глазам, он медленно оторвал взгляд от темных кругляшей и уставился на чиновника. Десять лиардов. Десять лиардов! Кофе, которое он покупал тем девицам, стоил пять лиардов за чашку!

— Постойте, — донесся до него растерянный голос Уве. — Господин... это какая-то ошибка, наверное?

— Никакой ошибки, — ответил Лабуше. — С вас, как и со всех остальных, вычитались деньги за ночлег и еду. Плюс штраф за нарушение дисциплины — вы же в первый день, как здесь оказались, устроили драку. Плюс штраф за порчу имущества...

— Какого имущества?..

— Гийом Дюпри был избит обломком черенка от метлы, так? Вот здесь написано — обломком. Следовательно, вы сломали метлу. Вот за это и штраф. Итак, если вы не передумали уходить, давайте оформлять бумаги...

— Мы же неделю отсидели в карцере, — севшим голосом проговорил Уве. — На хлебе и воде. Разве это не было наказанием?

Лабуше закрыл глаза и потер переносицу пальцами, всем видом говоря: «как же вы мне надоели...».

— Если бы это была обычная драка, мы ограничились бы карцером и лишением пищи. Но вы избили старшего по бараку. И не забывайте про сломанную метлу. За такие проступки...

Доминик почувствовал, как его руки сами собой сжимаются в кулаки. В глазах стоял красный туман, от клокочущего в груди гнева стало трудно дышать.

— Была бы у меня сейчас эта метла, я бы знаешь куда тебе ее засунул?..

Чиновник захлопал глазами.

— Что-что?

— Чего уставился, козел, морда жирная?! — заорал Доминик. — Ты издеваешься?! Какой, к чертям, штраф?! Его, — он ткнул пальцем в Уве, — Чуть не убили в первую же ночь, и ты его же за это штрафуешь?!

Лабуше побагровел и принялся колотить кулаком в стену.

— Погромче постучи, а то вдруг не услышат!

Уве бросился к Доминику, повис на нем, пытаясь оттащить подальше от чиновника.

— Успокойся, успокойся, пожалуйста, — он был бледнее обычного, слова вылетали тихой, быстрой скороговоркой. — Не провоцируй их... Это не последний корабль, мы успеем заработать еще... Пожалуйста, просто успокойся!

— Да отвали ты! — Доминик оттолкнул его и снова обернулся к Лабуше. — Что, не слышат тебя, а? Ну давай я помогу!

Зарычав от натуги, он с грохотом перевернул стол. Во все стороны полетели бумаги. Чиновник вскочил, вжался в стену, со страхом глядя на наступающего на него парня.

— Десять лиардов! Да за десять лиардов я твою мамашу в веселом доме..!

— Доминик, пожалуйста! — взмолился Уве. — Ты только хуже сделаешь!

— Да заткнись! — заорал он. — За тебя же заступаюсь, ты...

В кабинет ворвались трое в синей форме и с дубинками в руках. Уве обернулся к ним.

— Подождите! Дайте мне успокоить его, пожалуйста, он не... он...

Его отшвырнули в сторону. В следующее мгновение надзиратели сбили Доминика с ног и стали охаживать пинками и ударами дубинок. Он сжался, пытаясь защитить голову и лицо, но тщетно. Сквозь заливающую глаза кровь он увидел, как Уве поднимается, делает было шаг к ним, и застывает в нерешительности.

— Хочешь получить то же, что и твой приятель? — прошипел Лабуше. Уве открыл было рот, но ничего не сказал, потупился и мотнул головой.

— Отлично. Этого — в карцер. На две недели.

«Трус,» — хотел закричать Доминик, но его опять ударили по голове и вокруг сомкнулась темнота.

Темнота окружала его все следующие дни — давящий мрак камеры, от которого становилось трудно дышать и хотелось выть и лезть на стены, и распирающая изнутри мрачная темная ярость. Ярость, которая сопровождала Доминика постоянно, и днем, заставляя в кровь раздирать пальцы, остервенело выдергивая нити из толстых смоленых веревок, и по ночам, когда в своих снах он избивал кого-то, душил, чуть ли не рвал на куски.

В столовой он старался сесть куда-нибудь подальше от входа, потому что при виде стоящего у двери надзирателя Доминику хотелось наброситься на него и вцепиться в горло. Он даже не был уверен, был ли этот тип одним из тех, что избили его — хватало просто вида синей формы. Уве бросал на Доминика беспокойные, виноватые взгляды, один раз даже решился заговорить с ним.

— Слушай, я... я виноват. Я должен был... — тихо начал было он, когда, выходя из столовой, они случайно оказались рядом.

— Разговорчики! — прикрикнул надзиратель. Доминик, даже не взглянув на Уве, оттолкнул его плечом и пошел дальше.

Через две недели он вернулся в барак, осунувшийся и все еще злой, как черт. Дюпри открыл было рот, чтобы отпустить очередную гадость, но что-то в потемневшем лице Доминика заставило его промолчать и даже отступить на пару шагов. Доминик проигнорировал Ноэля, который заговорил было с ним, упал на койку лицом вниз и закрыл глаза. Страшно хотелось плюнуть на все и просто отключиться, но засыпать было нельзя.

Через несколько минут он почувствовал, как кто-то присел рядом.

— Пшел вон.

— Я виноват, — сказал Уве. — Я знаю. То, что я сделал... то есть не сделал... Ты не должен прощать меня. Просто я хотел сказать...

— Пшел вон, — процедил Доминик, не открывая глаз.

— Мы еще сможем отсюда убраться. Ничего страшного не случилось, если подумать. Просто нужно подождать следующий корабль и постараться пока не высовываться.

— Сейчас я посчитаю до трех. Если, когда я закончу, ты все еще будешь здесь, получишь в морду.

— Дом, но я просто... — тихим, растерянным голосом проговорил Уве.

— Раз.

Вздох. Койка скрипнула и Уве скользнул к себе наверх.

Вскоре погасили светильники. Доминик лежал тихо, борясь с дремотой, слушал, как вокруг ворочаются, устраиваясь удобней, люди, как где-то за окном пели сверчки. Постепенно все затихло, даже этот трусливый хлюпик на верхней койке молчал. Сделал подлость и спит спокойно, даже кошмары его не мучают. Ладно. Пусть остается здесь, пусть об него все ноги вытирают. Ему это нравится, похоже. А у Доминика были другие планы.

Он подождал еще немного, потом, стараясь не шуметь, встал. Выскользнул за дверь в душную ночь. На мгновение застыл, настороженно оглядываясь по сторонам. Вроде бы все тихо. Хорошо.

Стараясь держаться в тени, Доминик прокрался к главному зданию, вынул из кармана заранее заготовленную щепку. Сам он двери щепками никогда не вскрывал, но Джованни как-то хвастался, как сбежал таким образом из-под домашнего ареста, и судя по его словам, это было легче легкого. Сейчас и проверим. Доминик глубоко вздохнул и склонился над замком.

— Ты что задумал?

Он вздрогнул, чуть не выронив щепку, и резко обернулся.

— Совсем с ума спятил? Что ты там забыл? — сердито спросил Уве. Доминик оскалил зубы. Испуг прошел и в нем снова начала закипать злоба.

— Шпионишь за мной?

— Я не мог заснуть, — ответил тот. — А потом услышал, как ты встал. Что ты задумал?

— Не твое дело. Давай, вали обратно в барак, тебе завтра с утра кувалдой махать.

— Доминик, ты опять нарываешься на неприятности. Ты же только вышел из карцера. Пожалуйста, не нужно...

Он плюнул под ноги Уве.

— Пошел ты знаешь куда? Я сваливаю отсюда, а ты продолжай сидеть и дрожать от страха, раз тебе так больше нравится. Может, Дюпри тебя своим мальчиком на побегушках сделает.

— Куда ты собрался?

— В Аргонию, в Альбион, хоть в Ширам, тебе-то какое дело?

Уве покачал головой.

— У тебя и денег нет. Никакой капитан не согласится... — тут он осекся, его глаза расширились. — Ты... ты что, задумал их обокрасть?

— Это мои деньги, которые я честно заработал! — огрызнулся он, сам того не замечая, повысив голос. — У этого толстомордого в ящике целые кучи серебряных монет. И золото тоже, я успел разглядеть. Ключ он держит в столе. Я открою его кабинет на раз-два, заберу то, что мое, и только меня и видели. К утру уже буду на каком-нибудь судне.

— Доминик, это очень опасно, Не делай глупостей, пожалуйста! Еще пару недель поработаем и сможем спокойно уйти сами!

— Ты сам ныл, что хочешь домой! — взорвался он. — Что с тобой случилось?! С чего ты стал таким трусом?! Ты же первый должен был на Лабуше броситься, когда он нас с деньгами обдурить хотел!

— Тише! — прошипел Уве. — Да, хотел! И сейчас хочу. А чем тебе помог разгром, который ты устроил? На тебя теперь, наверное, столько штрафов повесили, что ты их и за год не отработаешь!

— Вот поэтому я убираюсь отсюда. А ты оставайся, раз боишься. Все, дуй обратно в барак и не мешай мне!

Уве схватился за голову.

— Какой же ты идиот! Если тебя поймают, то карцером не отделаешься! Это уже настоящее преступление, тебя отправят в тюрьму!

— Не поймают, если ты тревогу не поднимешь. Хотя от тебя можно всего ожидать, ведь так?

— Дом, пожалуйста! — взмолился он. — Не делай этого! Отработаем, сколько нужно, и уйдем отсюда. Уплываем в Нойкастелль, и...

— Заткнись!

Доминик отвернулся и снова занялся замком, но товарищ схватил его за рукав.

— Ну пожалуйста!

— Отвали! — прорычал он и ударил Уве в лицо. Из-за ссадин на пальцах Доминик не смог даже толком сжать руку в кулак, но сила удара свалила Уве на землю.

Забыв про замок, Доминик рванул дверь на себя, и к его удивлению она поддалась. Эти лопухи даже не запирают главное здание на ночь! Если это не счастливый знак, то что тогда? Он чуть ли не бегом пересек темный коридор, поднялся этажом выше, и без труда нашел кабинет Лабуше. На всякий случай подергал дверь, но эта оказалась заперта. Ладно... Присев на одно колено и прикусив от усердия язык, Доминик принялся возиться щепкой в замке. Нужно было действовать быстро, но чертов замок никак не открывался. Джованни же говорил, что справился за пару минут! Вот трепло... Он ругался, на чем свет стоит, несколько раз ронял злополучную щепку, а потом вроде бы услышал тихие шаги за своей спиной. Доминик стал было поворачиваться на звук, но тут его схватили за волосы и приложили головой о дверь. Перед глазами взорвались фейерверки, в уши ворвался высокий тонкий писк. Он неловко опрокинулся на спину, чувствуя, как из носа хлещет горячая кровь, попытался приподняться, и тут на голову Доминика обрушилась дубинка. Он снова рухнул на пол, а сквозь писк в ушах доносился топот и голоса:

— Ну, где ты там? Почему так долго?!

— Да туточки я, мэтр Клод. Видели, как я его угостил?

— Ты один, что ли? Где Дидье?

— За остальными побежал. Мсье Лабуше сейчас будут, Массар с Шапелем тоже...

Голос вроде бы принадлежал привратнику, который еще ругался насчет обеда, когда они с Уве пришли сюда. Снова топот, будто по лестнице поднимались сразу несколько человек. Доминик приподнял было гудящую голову.

— Не двигаться, мерзавец! — рявкнул мэтр Клод.

— Что случилось? — паникующий голос Лабуше.

— Извольте полюбоваться, Эжен, этот молодчик хотел вломиться к вам и обокрасть. На наше счастье Леблан услышал шум и помчался будить меня.

— Леблан?..

— Точно так, мсье Лабуше. — снова привратник. — Делаю я обход, слышу, этот тип кому-то расписывает, как собирается вскрыть кассу и с деньгами удрать. Мои деньги, говорит, я их честно заработал. А тот, другой, его вроде отговаривает.

— Кто такой?.. Ну, что застыли? Шапель, Массар, поднимите-ка его!

Доминика рывком поставили на ноги, руки заломили за спину. Он слабо дернулся и получил дубинкой по ребрам.

— Вот тебе, прохвост! Второго я не разглядел, мэтр, виноват, темно было. Выговор у него какой-то странный...

— Черт с ним. Хорошо, Леблан, я обязательно отмечу и награжу твою бдительность, а теперь бегом давай за городской стражей. Нам такой смутьян здесь не нужен, хорошего понемногу. Сдадим его с рук на руки, пусть у стражи голова болит.

Ох, черт. Надо же было так вляпаться. Дурак ты, Дом. И главное, нет сил, чтобы вырваться и оприходовать хоть кого-нибудь из них на прощанье.

Снова шаги на лестнице.

— Погодите!

Доминик с трудом поднял голову и разглядел темную расплывающуюся тень, но голос... голос принадлежал Уве.

— Тебе чего надо?

— Это был я.

— Что — ты? — не понял мэтр Клод.

— Это был я, — повторил Уве. — Я его подучил залезть сюда. Это была моя идея.

Глава 7. Клеймо

— Ты совсем тронулся, — повторял Доминик снова и снова. Смотрел на Уве ошалевшими глазами, качал головой и твердил, как заведенный, и по дороге в тюрьму Нового Бурбона, и когда они оказались в камере: — С ума сошел. Совсем тронулся...

Уве молчал.

Камера, одна из нескольких на первом этаже небольшого кирпичного строения, внезапно оказалась довольно просторной — возможно потому, что в воображении он рисовал себе что-то вроде карцера в доме трудолюбия, а может из-за решетки, что заменяла собой выходящую в коридор стену. Когда тюремщик, звеня ключами, стал отпирать ее, единственный обитатель камеры приподнялся на локте, взглянул на новоприбывших, щурясь от света фонаря, и снова улегся на груду тряпок и соломы, бывшую когда-то циновкой.

Оказавшись внутри, Уве нашел в углу еще одну такую, дырявую и покрытую пятнами плесени. Он был слишком вымотан и подавлен, чтобы воротить нос, сел на циновку и устало прикрыл глаза. Сон не шел, только болела и кружилась голова и все еще ныла от удара скула.

А тут еще Доминик, который никак не мог угомониться, Он мерял камеру шагами, то и дело запуская пятерню в волосы, и не переставая бормотал: «Тронулся... Ну точно тронулся!»

— Эй, пацан, заткнись, а? — проворчал их сосед, но Доминик проигнорировал его. Он продолжал ходить взад-вперед, потом остановился напротив Уве:

— Какого черта ты это сделал? — спросил он. — Я с самого начала видел, что ты чудик, но так себя подставить... Кто тебя за язык тянул?

Уве попробовал собраться с мыслями.

— Ты старше меня на год, но иногда... часто ведешь себя, как ребенок. — наконец сказал он. — Кто-то должен за тобой присматривать, иначе ты точно свернешь себе шею. Или тебе ее свернут.

— Но тебе-то это зачем?! После того, как я тебе по лицу съездил!.. Ты не обязан был...

Уве снова медлил с ответом, пытался найти нужные слова.

— Я в какой-то мере виноват перед тобой. Я должен был вступиться за тебя тогда. Толку от меня, наверное, не было бы никакого, но просто, чтобы... — он опять ненадолго замолчал, потом продолжил: — У меня, если по-хорошему считать, никогда не было друзей. Понимаешь, когда твои родители правят целым графством, ты с самого детства окружен одними взрослыми. Учителя, слуги, охрана. С кем-то своего возраста завести знакомство трудно, да и времени на это нет. В деревне сеанти были Шайена и Ало, но потом мне пришлось вернуться домой. Кроме них ты единственный, кого я мог бы назвать другом, и мне... мне не хотелось бы потерять тебя.

Он открыл глаза и увидел, как кривится лицо Доминика. Тот изо всех сил стискивал зубы, сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, оставляя белые следы. По его щекам покатились слезы; Доминик попытался смахнуть их рукавом, но только размазал по лицу.

— Заткнись... Несешь всякую ерунду, — хрипло проговорил он, потом все-таки не выдержал и опустился на колени, поникнув и всхлипывая. — Не виноват ты ни черта. Это я... я виноват. Это я деньги потерял, из-за меня мы в той дыре оказались... из-за меня твой слуга погиб... тебе бежать пришлось... все из-за меня! И я еще тебя ударил!

— Тише, тише, — Уве протянул руку, положил ему на плечо. — Успокойся, пожалуйста.

Доминик поднял на него мокрые глаза.

— Ты простишь меня?

— Конечно, — сказал Уве. — Все хорошо. Не плачь.

— Вот повезло, — буркнул из своего угла их сосед. — Подселили голубков каких-то. Вас одних оставить?

— Завали! — вскинулся Доминик. — Ты кого голубками назвал? Тебе нос сломать?!

Уве покачал головой:

— Именно поэтому я и говорю — за тобой кто-то должен присматривать, — с улыбкой сказал он.

Утром всех троих накормили какой-то мешаниной из овощей, а потом надели на руки кандалы и повели куда-то.

— Похоже, только вас здесь и ждали, — хмыкнул Андре, человек, что делил с ними камеру. — Я тут уже неделю прохлаждаюсь, а стоило вам появиться — сразу созвали судей.

— Нас будут судить?

— Нет, умоют, постригут, подарят чистую одежду, поцелуют в лобик и на все четыре стороны отпустят. Судить, ясное дело!

— Быстро... — пробормотал Доминик. Андре кисло усмехнулся.

— Не местные, ясно. Лезут и лезут сюда, будто у нас тут медом намазано, а сами даже законов толком не знают.

— Разговорчики, — пробурчал один из конвоиров, но, видимо, просто для проформы.

— Да ладно, Жак, дай я этим молокососам расскажу, как здесь все устроено. И им полезно, и мне хоть какое развлечение.

— Болтаешь много...

— Зато если у господ судей настроение будет подходящее, ты меня лет пять не увидишь и не услышишь.

— И то верно, — согласился тот. — Ладно, давай, трепись. Тебя все равно ведь не заткнешь.

Андре повернулся к Уве и Доминику:

— Хорошо, малышня, слушайте. Я без понятия, откуда вы взялись, и мне плевать, если честно, но у нас в империи в тюрьме долго никого не держат. За всякую мелочь вроде попрошайничества отправляют в дом трудолюбия, за убийство — на виселицу, а за все остальное положена каторга. В шахты там послать могут, в каменоломни...

— Опять, — простонал Доминик.

— Но это на материке, а у нас здесь плантации. Рис, хлопок, сахарный тростник. Приятного тоже мало. Вот, допустим, присудили тебе три года — сидишь и ждешь, пока какой-нибудь хозяин плантации не обратится в тюрьму, мол, продайте человечка, а то работать некому. Асшантийцы-то к таким идти не особо хотят, все больше в город прутся. Ждать обычно не долго приходится. Вносит он плату, и все, на три года ты его собственность. Разве что убить он тебя права не имеет, хотя и то сказать — запорет до смерти, а потом заявляет, что каторжник хилый попался, умер от лихорадки. Проверять все равно не будут...

Андре откинул с лица длинные спутавшиеся волосы. На его лбу и левой щеке — повыше, чтобы нельзя было скрыть под бородой — синели знаки в виде гауллонской буквы «В».

— Ну и еще такую вот отметину ставят. Вор, в смысле...

Уве почувствовал, что его начинает бить дрожь. Боли он не боялся, но получить клеймо вора на лицо... Он скорее бы согласился на повешение!

— У вас ведь это первая ходка, так? — продолжал Андре. — Вам, значит, руки пометят. Сейчас правую, если второй раз загремите сюда — левую. А мне вот больше попадаться нельзя. Сегодня клеймо на вторую щеку поставят, а в следующий раз уши отрежут. А я как-то к ним привык уже... Слышь, Жак, последний раз я у вас гощу. Вернусь с каторги, остепенюсь, достойную жизнь начну.

— Ага. У Сен-Пьера разве что, — возразил конвойный. — Тебя ж с твоей рожей никто на работу не возьмет. И вообще, заткнулся бы, а? Малышню своими рассказами напугал, теперь их, наверное, всем вместе держать во время клеймения придется, чтоб не дергались.

Тут они и пришли, оказавшись перед двухстворчатой деревянной дверью в самом конце коридора.

— Ну давай, Клебер, ты первый, — сказал другой тюремщик и подтолкнул Андре в спину. — Жаль, на язык тебе клеймо не поставить, может, трепал бы им поменьше.

— Ну извини уж... — начал было тот, но дверь открылась, и его очередным толчком загнали внутрь.

Уве постарался успокоиться и унять дрожь, но получалось не очень. Позорная отметина на руке, конечно, не так страшна, как на щеках или лбу, но все-таки... Кроме того, нарисованная вором картина жизни на плантациях ничего хорошего не предвещала. И неизвестно еще, на сколько лет их туда отправят...

Он взглянул на товарища и заметил, как тот побледнел и нервно кусает губы. Уве слегка ткнул его в бок, попытался ободряюще улыбнуться. Доминик улыбнулся в ответ, но вид у него был испуганный и несчастный.

Ладно. Нужно успокоиться. Дышать глубоко и ровно. Ничего страшного. Обжигаться ему приходилось и раньше — неприятно, больно, но не смертельно. А судьи, может, учтут их возраст и на первый раз будут снисходительны. Может...

Из дверей, пошатываясь, вывалился Андре Клебер. Он прижимал к лицу пропитанную кровью тряпку, грязно ругался — так, что Уве не понял и половины, да он и не пытался разобрать. И все? Это весь суд? Андре же пробыл внутри минуты две, не больше.

— Десять лет, — возмущенно ревел он. — За какую-то несчастную шкатулку с побрякушками — десять лет! Да я сдохну там, на этой чертовой плантации!

Конвоиры подхватили его под руки и силой усадили на стул у стены.

— А ты что думал, снова троечкой отделаться? — сказал тот, которого звали Жаком. — Ты же тут всем глаза намозолил, господа судьи тебя уже видеть не могут.

— Ну не десять же лет! — простонал Андре. — Пять еще куда ни шло, но десять-то за что?

— Не ной, сам виноват. Сиди и не дергайся, сейчас промоем... Ну, малышня, вперед! Вам особое приглашение нужно?

Уве схватили за плечи и втолкнули в открытую дверь. За ним, чуть не упав, последовал Доминик. Не успел он понять, что происходит, как возникшие с двух сторон тюремщики подхватили его и подтащили к стоящему посреди комнаты столу. Уве перекосило — темное дерево было покрыто вьевшимися в него пятнами, в нескольких местах алели капли свежей крови вперемешку с какими-то мелкими черными горошинами. Он поспешно поднял глаза и встретился взглядом с тучным господином в темном сюртуке, что сидел за другим столом напротив. Второй господин, сидящий рядом, рассматривал Уве в монокль. Насмотревшись вдоволь, он что-то сказал своему товарищу, тот взял со стола бумагу и пробежался по ней глазами. Снова несколько тихих фраз — Уве разобрал «...взлом...», «...на первый раз...», «...вовремя, Перрен как раз просил троих...». Потом тот, что с моноклем, монокль отложил и, глядя куда-то поверх головы мальчика, отбарабанил, будто читал наизусть молитву, не придавая значения ее содержанию:

— Вы, называющие себя Уве Борга и Доминик делла Камберо, будучи обвинены в попытке ограбления дома трудолюбия Сен-Пеьра, сим признаетесь виновными. Приговор — год каторги и сверх того клеймение литерой «В» в правую руку. Наказание будете отбывать на плантации господина Луи Перрена.

Он еще не закончил говорить, как один из тюремщиков схватил Уве за руку и рывком заставил вытянуть ее на столе. От неожиданности он дернулся, попытался было вырваться, но тюремщик держал крепко, да еще буркнул: «Не трепыхайся, только хуже себе сделаешь.»

Все произошло очень быстро. Кривым ножом вспороли рукав его рубашки, рывком обнажили руку. В кулаке второго тюремщика мелькнула штука, напоминающая штемпель с длинными стальными иглами, взлетела и опустилась. Предплечье обожгло болью; Уве с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы, а на коже стали наливаться кровью ранки, образующие букву «В». Секунду спустя кровь побежала ручейками и закапала на стол, но руку все еще не отпускали. Тюремщик принялся что-то втирать в предплечье, отчего боль стала еще сильнее, а по доскам стола покатились те самые черные горошины. Уже потом Уве сообразил, что это был порох, а пока он изо всех сил стискивал зубы, чтобы не закричать. Наконец его отпустили, сунули в целую руку тряпку и толкнули к выходу.

— Промой и перевяжи, а то воспалится, — бросил ему вслед один из тюремщиков. — Так, теперь второй...

— Сбегу ко всем чертям, — тихо, чтобы не услышали сопровождающие их люди помещика, ворчал Андре. — Десять лет горбатиться на плантации я не согласен. Не на того напали. В первый же день сбегу...

Уве рассеянно слушал его, глядя по сторонам. Повозка неспешно ползла по дороге, которую то и дело пересекали змеящиеся корни деревьев; озерца и болота, растущие прямо из воды огромные кипарисы, серебристо-серые, похожие на мох растения-паразиты, что оплетали их ствол и свисали с веток, как пряди седых волос. Небо еле просвечивает сквозь кроны, тонко пищат москиты, кричат птицы. И одуряющая влажная жара, от которой трудно дышать.

— И хоть бы попали к хорошему хозяину, — не унимался вор. — В позапрошлый раз, помню, отправили меня в Рассветные Луга, к дедуле одному, дай ему Бог долгих лет. Работать, конечно, приходилось по-черному, зато кормили там от пуза, не били ни разу, а если кто-то заболевал, этот дед за свои деньги его выхаживал. По воскресеньям, когда работы не было, позволял в соседний городок ходить. Не поверите, как срок закончился, я возвращаться в Новый Бурбон не хотел. Решил было остаться в Лугах наемным работником, да в последний момент передумал. До сих пор жалею...

— А этот, который нас купил — он какой? — осторожно поинтересовался Доминик.

— Всяко хуже того дедули, — пожал плечами Андре. — Я про этого типа мало что слышал, поместье его на другом конце острова. Туда большей частью народ из тюрем, что в ближайших городках, сгоняют. Хотя есть у меня приятель, а у приятеля знакомый, так вот он знал одного парня, что загремел на плантацию к Перрену, а вернулся без глаза и с изуродованным лицом. Собаками затравили, наверное. И еще умом тронулся, нес какую-то дичь...

Повозку тряхнуло, кандалы на руках и ногах звякнули, и Уве вздрогнул от боли. Украдкой сдвинул повязку, бросил взгляд на место, куда пару дней назад поставили клеймо, и нахмурился. Кожа вокруг отметины отекла и покраснела, каждое движение отзывалось пульсирующей болью. У его товарищей по несчастью раны вроде бы заживали хорошо, а вот Уве, кажется, не повезло. Он пытался убедить себя, что наверное у него этот процесс просто проходит медленней, но уже следующим утром оказалось, что это не так.

Уве проснулся от того, что повозку в очередной раз тряхнуло и рука взорвалась такой болью, что он не выдержал и застонал. Доминик, который о чем-то разговаривал с Андре, обернулся.

— Ты чего?

— Все хорошо, — пробормотал Уве и неуклюже попытался сесть. Голова гудела и кружилась, все тело горело, как при лихорадке.

Доминик нахмурился.

— Точно? На тебе же лица нет.

Тут вор отстранил его и пересел поближе к Уве.

— Покажи руку.

— Честно, — еле шевеля губами сказал он. — Я в порядке.

— Руку покажи, кому говорю!

Не дожидаясь ответа, он задрал рукав мальчика и снял повязку. Одного взгляда хватило, чтобы Андре помрачнел и покачал головой.

— Дурак. Рану расчесывал?

— Я...

— Расчесывал или нет?

Уве понурился.

— Дурак, — повторил Андре. — Я же говорил — терпи, не трогай.

— Что с ним теперь будет? — встревоженно спросил Доминик.

— Ничего хорошего. Врач ему нужен, а где ты его возьмешь...

Доминик окликнул одного из охранников, что неторопливо трусил за повозкой, надвинув широкополую шляпу на лицо и жуя травинку, и спросил, есть ли поблизости какой-нибудь городок, куда можно было бы заехать, чтобы обратиться к врачу. Тот от подобной наглости даже потерял дар речи на несколько секунд, а потом рассмеялся:

— Да как скажите, ваша светлость! А потом снимем ему номер в гостинице, чтобы отдохнул до вечера, а то вашему приятелю, наверное, по жаре ездить непривычно... Жером, ты слышал этого клоуна?!

— Моему другу плохо совсем!

— А мне какое дело? Главное, чтобы дотянул до Светлого Озера, а дальше не моя забота.

— Ну хоть воды дайте, мсье Гарсиа, — попросил Доминик. Охранник скривил смуглое лицо, но все-таки снял с пояса флягу и бросил ему.

Уве дали напиться, остатками воды как могли промыли рану. Стало чуть лучше, но ненадолго. Большую часть дня он провел в тяжелом полусне, а когда пришел в себя, солнце уже клонилось к закату. На фоне горящего алым неба, приподняв голову, Уве разглядел большой опоясанный верандами двухэтажный дом на холме. Через пару минут повозка проехала мимо дерева с прибитым к нему указательным знаком «Светлое Озеро», повернула и покатилась вдоль заросшего камышом берега. Он снова закрыл глаза; вскоре послышался стук копыт, будто кто-то догонял их.

— Пораньше не могли приехать? — сварливо спросил чей-то голос. — Хозяин хотел их сразу на поле отправить, а теперь уже темно, остальные вот-вот вернутся.

— И я рад видеть твою рожу, Поль, — проворчали в ответ — кажется, Гарсиа. — Соскучился, вот прямо сил нет.

— Смешно, морда ты аргонская. Я этим одежду привез, ловите.

На дно повозки что-то упало.

— Где их поселить, сами найдете, — продолжал Поль. — А завтра с утра пусть выходят на работу.

— У этого тощего с рукой что-то, — подал голос другой охранник. — После клейма воспалилась, что ли.

— Сообщу хозяину, но ты же его знаешь. Скажет, мол, протянет денек, ничего с ним не случится. В выходной с этим разберемся.

— Ну, как скажешь...

Уве услышал, как Доминик было пытается протестовать, но догнавший их человек не стал слушать и ускакал обратно. Вскоре повозка остановилась, снова заставив Уве заскрипеть от боли зубами. Он с трудом поднялся и вслед за Андре и Домиником выбрался наружу. Гарсиа, спешившись, ловко снял с них кандалы и сунул в руки каждому по паре брюк и рубахи из грубой, выгоревшей добела на солнце ткани.

— Вы двое давайте туда, — он указал на первую в правом ряду хлипких деревянных хибар. — Вроде бы там место еще осталось. А ты — налево, третья хижина, если отсюда считать. Считайте, что вам повезло, сегодня горбатиться не пришлось... Ну, вперед!

Уве сделал пару шагов и едва не упал, но Доминик вовремя подхватил его. От жара, боли и слабости мальчика шатало, в ушах шумело так, что он с трудом расслышал слова, которые бросил им вслед охранник:

— И сразу предупреждаю, ворье, если кто-то из вас подумывает сбежать, пусть лучше сразу прыгнет в озеро с камнем на шее, быстрее отмучается. Хозяйка Мерседес все видит, запомните это!

Глава 8. Служанка и госпожа

Солнце стоит высоко в раскаленном добела небе. В руке длинный широкий нож. Удар. Стебель сахарного тростника с тихим шелестом падает на землю, к сотням — или уже тысячам? — таких же. Считать нет времени и тем более смысла. Глаза заливает пот. Поднять руку с ножом. Ударить. Поднять. Ударить.

— Эй, Дафни, не зевай, быстрей ножом махай! — взвился над зеленым морем тростника чей-то голос.

— Хо-о, Дафни, хо-о! — протяжно ответили несколько десятков голосов по всему полю. От неожиданности Доминик вздрогнул.

— Эй, Дафни, не зевай, быстрей ножом махай!

— Хо-о, Дафни, хо-о!

Как у местных хватает сил еще и на пение, Доминик не понимал. Вообще какие-то странные — каждый второй с клеймом вора, грабителя или насильника на лице (у некоторых их по два и по три), здоровые, заросшие, свирепые на вид мужики — и все тихие, покладистые и мирные, как овечки. Вчера вечером, когда эта толпа вернулась с поля, с друзьями поделились ужином, а один асшантиец, который по-гауллонски знал, может, слова четыре, сбегал к озеру за водой, чтобы промыть раны Уве. Разговаривали здешние мало и тихо, и совсем не о том, что могут обсуждать преступники. Никаких сальных историй, никаких баек об удачных грабежах и кражах, даже почти не сквернословили. Никто не стал расспрашивать, за что Доминик и Уве загремели на каторгу. А один из соседей по хижине, огромный светловолосый тип по имени Реми, перед тем, как улечься на земляной пол и заснуть, буркнул: «Вы это... не болтайте тут особо. А то ведь хозяйка Мерседес узнает.»

Или вот даже сейчас. Человек тридцать-сорок работников, из них только половина асшантийцы, что сами нанялись сюда, остальные — каторжники, у всех в руках ножи; казалось бы, ничего не стоит справиться с тремя надсмотрщиками, которые объезжали поле, вооруженные только хлыстами и пистолетами. Плантация довольно далеко от усадьбы, лес — напротив, совсем рядом, и ни у кого и в мыслях, похоже, нет попытаться сбежать. Старательно рубят тростник и поют себе. Доминик уж точно давно рискнул бы и бросился в темнеющую совсем рядом чащу, если бы не Уве.

Эй, Дафни, не зевай, стебли собирай, Хо-о, Дафни, хо-о! Эй, Дафни, не зевай, стебли собирай, Хо-о, Дафни, хо-о!

Доминик оглянулся. Уве работал в десятке шагов от него, неуклюже орудовал ножом одной рукой, вторая висела вдоль тела. Он пошатывался, еле слышно постанывал от боли. Вот же гады. Какого черта его выгнали на работу? Уве же на ногах не стоит, того и глядишь, свалится. Доминик открыл было рот, чтобы окликнуть его, но в это время появился надсмотрщик на коне — тот самый Гарсиа, что сопровождал их от Нового Бурбона. — Живее давай! — прикрикнул он на Уве. — Живее! Или тебя кнутом взбодрить? И, не дожидаясь даже, когда его приказ будет выполнен, хлестнул его по спине. — Что ты как муха сонная! — Эй! — Доминик шагнул было к надсмотрщику, но человек, что рубил тростник рядом, перехватил его и попытался оттащить назад: — Не ввязывайся, парень, себе же хуже сделаешь... — Шевелись! Еще один удар кнутом, и Уве упал на колено. Гарсиа замахнулся снова. Доминик, выругавшись, оттолкнул держащего его, рванулся к надсмотрщику и схватил за руку. — Отстань от него! — Щенок, — прошипел Гарсиа, вырвался и снова занес кнут, на этот раз уже над головой Доминика. — Мигель, что у тебя тут? Поднимая пыль, к ним приближался всадник в богатом синем с желтым камзоле. Высокий и поджарый, с тонкими черными усами, он смотрел на происходящее со смесью недоумения и брезгливости. Доминик заметил, как работающие вокруг люди склонились в глубоком поклоне; сам Гарсиа поспешно сдернул с головы шляпу. — Новенькие бузят, мсье Перрен. Вон тот работает медленно, а его приятель так вообще вздумал руку на меня поднять. — Да ну? — протянул тот. — А ты не в состоянии их вразумить? — Почему же не в состоянии, — стал оправдываться тот. — Сейчас я их обоих... Помещик, не слушая его, наклонился в седле. — Ну и что тебя не устраивает, мошенник? Приходится трудиться вместо того, чтобы обворовывать честных людей? Так привыкай, ты тут надолго. — Моему другу плохо, — ответил он. Перрен нависал над ним, положив руку на висевшую на поясе плеть, но Доминик, не отступая, глядел прямо ему в лицо. — У него жар, он вообще здесь находиться не должен, а Гарсиа его еще бьет! Помещик нахмурился. — А, точно. Поль вроде бы упоминал что-то этакое... Завтра у вас свободный день, пусть им кто-нибудь займется. А сейчас работать! Здесь вам не богадельня какая-нибудь. — Да он не может работать! Посмотрите на него, он на ногах еле держится! — Но держится же, — ухмыльнулся Перрен. — Вот пусть и не отлынивает. Норма сама себя не выполнит. Уве тем временем поднялся, сделал несколько шагов к ним. — Дом, не нужно, — еле слышно пробормотал он. — Я в порядке... Тут его колени подогнулись и он упал бы снова, если бы не метнувшийся к товарищу Доминик. — Видите?! Ему совсем плохо! Я эту чертову норму за двоих выполню, дайте ему отдохнуть! Перрен приподнял бровь. — Да ну? — повторил он. — А плети, что ему положены, не желаешь тоже на себя взять? — За что?! — возмущенно закричал Доминик. — Медленно работал. Мне плевать, болен твой дружок или нет, отлынивать я никому не позволю. Так каждый начнет притворяться хворым... — Дом, пожалуйста, не нужно, — прошептал Уве. Он мотнул головой. — Ладно, черт с вами. Плети так плети. — Отлично. Значит, пять ударов за твоего приятеля и десять за то, что поднял руку на надсмотрщика. И считай, что легко отделался на первый раз. Доминик мрачно кивнул. — На том и порешим. Тебя высекут, а потом продолжишь рубить тростник, пока не выполнишь двойную норму. А этот, так и быть, на сегодня свободен... Мигель! Гарсиа, спрыгнув с коня, схватил его за шиворот и потащил к растущему у дороги дереву. Помещик шагал за ними, на ходу доставая из-за пояса плеть. Краем глаза Доминик успел заметить, как двое работников уводят Уве подальше, в тень. — Повезло тебе, щенок, — проворчал надсмотрщик. — Мсье Перрен сегодня в хорошем настроении. В другой раз он бы вам обоих отдал хозяйке... ну, что встал? Снимай рубаху и упрись руками в ствол! Он подчинился и замер, зажмурившись и опустив голову. Подумаешь, напугали своими плетьми. Ерунда. Зато Уве... Кожаные хвосты со свистом вспороли воздух и впились в кожу. Доминик закусил губу, чтобы не взвыть в голос. — Раз. Бил Гарсиа. Перрен стоял рядом и считал удары. — Два. Лука Покровитель, больно-то как. По подбородку побежали струйки крови. — Три. Кровь заструилась по спине. Он изо всех сил впился в дерево, чтобы не упасть. — Четыре. Снова свист, снова обжигающая, как пламя, боль. — Пять. — Стой! Стой, мерзавец! Издалека, кажется с другой стороны поля, послышались крики. — Убегает! — Стой! Грохнул выстрел, потом еще один. — Мсье, кажется, кто-то сбежать пытается, — подал голос Гарсиа. — Да что ты говоришь! Брось этого молокососа, потом с ним закончишь! За мной! Судя по топоту, Перрен и надсмотрщик бросились к своим коням. Через секунду раздался постепенно удаляющийся стук копыт. Не открывая глаз, Доминик сполз на землю и наконец позволил себе взвыть от боли.

Он возвращался в поселок далеко заполночь, с трудом передвигая ноги. В глазах двоилось от усталости, спина горела огнем, а к рукам, казалось, привязали по здоровенному камню. Гарсиа, недовольный тем, что ему пришлось остаться на поле, чтобы проследить за Домиником, всю дорогу обратно ругался и стегал его по ногам, чтобы пошевеливался. Мысли в голове путались и не было сил даже злиться. Проверить, как там Уве, глотнуть холодной воды и спать. Упасть на солому, закрыть глаза и отключиться лет этак на двести... Надсмотрщик в последний раз грязно выругался, пришпорил коня и ускакал в сторону хозяйского особняка на холме. Когда лачуги были уже совсем близко, в пронзенной молочно-голубым лунным светом темноте что-то мелькнуло. Что-то... белое? Доминик не успел рассмотреть толком, но вроде бы чья-то тонкая фигурка в белом платье выскользнула из домика, где поселили их с Уве, и тут же растворилась во мраке. Только что ее было ясно видно а секундой спустя она исчезла, как призрак, бесследно и бесшумно. Доминик был слишком вымотан, чтобы удивляться. Пригнувшись, он перешагнул через порог, осторожно, стараясь не наступить на храпящих, лежа вповалку людей, пробрался к своему месту. Склонился над Уве; тот спал, дыша тихо и глубоко, на руке белела откуда-то взявшаяся свежая повязка, а на лбу — влажный кусок ткани, видимо, чтобы сбить жар. Кто-то о нем позаботился. Хорошо. Доминик глотнул воды из очень кстати оставленного кем-то кувшина, рухнул на пол и мгновенно провалился в глубокий сон.

— Вставай. Вставай, ты! Эй! Его трясли за плечо. Доминик буркнул что-то, не открывая глаз, уткнулся лицом в сгиб локтя и тут же снова отключился. — Вот же бревно... Проснись! Голос был тихим, сердитым, нетерпеливым... вроде бы женским? Чья-то рука снова встряхнула его. Доминик вынырнул из уютной темноты сна. Какого черта? Несколько женщин здесь есть, асшантийки, что приехали на заработки с мужьями, но те разговаривали со страшным акцентом, пересыпали речь словами из их языка, а эта настырная дамочка, кем бы она не была, честила его на чем свет стоит на чистом гауллонском. — Серьезно, сейчас плюну на все и уйду. Дел у меня больше нет, как с ним возиться! Вот и иди. А я сплю. — Прости. Я бы помог, но рука... Еще чей-то голос, кажется Уве. Не разобрать. Дайте поспать, ну... — Да вижу... Просыпайся, чтоб тебя! — Иди к черту, — промычал Доминик. Раздосадованный вздох, крепкое ругательство, а потом эта приставала принялась стаскивать рубашку у него со спины. Следы от вчерашней плети немедленно отозвались болью, и тут Доминик окончательно проснулся и разозлился. Он перекатился на спину (снова вспышка боли, взбесившая его еще больше), попытался схватить ее, но та проворно увернулась. — Дом! — укоризненно воскликнул Уве. — Тебе помочь пытаются! Он сел, мотая головой и протирая горящие от недосыпа глаза. — Чтоб тебя, дамочка, и матушку твою, и всех твоих предков так и растак... Через несколько секунд зрение прояснилось, и Доминик разглядел сидящую рядом девчонку примерно его возраста. В чертах лица что-то асшантийское, но кожа светлее, цвета кофе с молоком, волнистые темные волосы собраны в пучок на затылке, черные глаза сердито смотрят на него.

— Мать я почти не помню, а предков не знаю, — холодно сказала она. — Но считай, что я обиделась, если тебе от этого легче. Снимай рубашку.Доминик моргнул. — Зачем? — Он всегда такой идиот? — обратилась она к Уве. Тот выглядел немного лучше, сидел, аккуратно придерживая заново перевязанную руку и наблюдая ними. — Не злись, Лаура, — невольно улыбнулся он. — Дом просто еще не пришел в себя. Вчера он допоздна... — Да знаю, знаю, — проворчала девушка. — Ну, снимай рубашку, чего ты на меня уставился? — Зачем? — Ты мне понравился, и я хочу заняться с тобой любовью прямо сейчас. Доминик слегка оторопел. — П-правда? Она вздохнула и помахала перед его лицом бутылкой, в которой плескалась темно-янтарная жидкость. — Тебя вчера высекли. Нужно обработать раны, а то будет то же, что у твоего друга с рукой. — А... да, конечно... Доминик наконец стянул злополучную рубаху и лег на живот. — Будет больно, — предупредила Лаура. — Ничего, потерплю, — отозвался он. Через секунду спину обожгло, как огнем, и Доминик зашипел сквозь зубы. — Не дергайся, уже почти закончила... Краем глаза он смотрел, как Лаура прячет бутылку в холщовую сумку, что висела у нее через плечо. — Это что, ром? — Бренди, — коротко ответила она. — Дашь глотнуть? — Разбежалась. Лежи смирно. Достав из сумки кусок чистой ткани, девушка легкими, аккуратными движениями вытерла раны на спине Доминика и нанесла на них какую-то мазь. Боль стала утихать почти мгновенно. — Все, одевайся, — бросила она. Пока Доминик натягивал рубашку и неуклюже бормотал слова благодарности, девушка повернулась к Уве: — Сегодня лучше сиди здесь, отдыхай. Вечером постараюсь заглянуть еще раз. Если не получится, сам сменить повязку сможешь? Чем перевязать я оставлю. — Конечно, — кивнул тот — Еще раз спасибо, Лаура. Она отмахнулась. — Да было бы за что... Ладно, мне возвращаться нужно. Узнают, что я здесь была — влетит по первое число. Девушка встала, зашуршав подолом белого платья, шагнула было к выходу, но в дверях появилась чья-то заросшая густой бородой физиономия. — Лаура, не высовывайся, слышь! Жером сюда едет. Сиди тихо. — Да чтоб тебя! — в сердцах пробормотала она. — Именно сейчас? Бородач встал, загородив собой вход, и полутемная и без того хибара погрузилась в темноту. Снаружи послышался приближающийся стук копыт; шум голосов, что звучали на единственной улочке поселка, смолк, и раздался громкий окрик надсмотрщика: — Вы, там! Ближе, ближе подходите! А то будете потом оправдываться — не слышали, не знаем... — Мы слушаем, мсье Леру, — отозвался нестройный хор. — Вчера один молодчик подумал, что сможет сбежать с плантации, — объявил тот. — Поэтому мсье Перрен решил, что всем вам нужно освежить память и показать, что бывает с такими вот умниками. Так что давайте, ноги в руки и вперед к хозяйскому дому. Все ясно слышали? — Так Ндале и Анри сейчас рыбу на обед ловят... — робко произнес кто-то. — Это же совсем рядом, тупица! — ответил Жером. — Будешь идти — завернешь на озеро и передашь им хозяйский приказ. — А что с тем мальцом, которого хозяин вчера от работы освободил? — подал голос человек, что загораживал собой вход. — Я-то ему передам, мсье Леру, только как бы он по дороге не свалился. Потом хлопот с ним... — А, этот, — протянул надсмотрщик после секундной паузы. — Да черт знает, насчет него хозяин ничего не говорил. — Совсем хворый, мсье Леру. Если его не трогать, может, к утру и оклемается немного, в поле выйти сможет. А так... — Ну ладно, пускай валяется, — наконец решил Жером. — Уж он-то в ближайшее время точно никуда не убежит. А остальные давайте, марш к хозяйскому дому! Минуту спустя, убедившись, что надсмотрщик ускакал, бородач обернулся к ним. — Вроде пронесло, а? — Рискуешь, Ив. — покачала головой девушка. — Если она узнает... Тот улыбнулся, и его звероподобное лицо с отметинами на щеках и лбу стало мягче. — Ради тебя же, Лаура, не просто так... Ладно, давай, бегом возвращайся, пока тебя не хватились. Она улыбнулась в ответ, потрепала бородача по руке и выскользнула вон. Он некоторое время смотрел вслед девушке. — Если Бог существует, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — Пусть присматривает за ней и от хозяйки Мерседес бережет. Золото, а не девчонка. Будь моя дочка жива, ей теперь столько же было бы... — Кто она такая вообще? — подал голос Доминик. — Лаура-то? Она в большом доме живет, прислугой при хозяевах. Ну и нам помогает, как может. Еду таскает иногда, лекарства, если кто-то заболел. Вчера вон, от кого-то услышала, что твоему приятелю плохо совсем, пришла посреди ночи. Будто и не боится... — Кого? — Вот сейчас и узнаешь, кого, — проворчал Ив. — Давай, парень, пойдем. После полутемной лачуги дневной свет бил в глаза. Доминик, щурясь и держа руку козырьком разглядел, как работники бредут, группками и по одному, по пыльной дороге, что вела к усадьбе на холме. Совсем уж далеко, дрожа и расплываясь в горячем воздухе, маячила тонкая фигурка в белом платье. — Эй! — заорал он. — Эй! Лаура! Подожди! — Совсем сдурел? — зашипел на него Ив. Люди оглядывались, на их лицах читались недоумение и испуг. — Замолкни, пока беду не накликал! — Лаура! Доминик припустил бегом, поднимая пыль. Когда он был уже в двух шагах, девушка обернулась и обожгла его холодным взглядом. — Не ходи за мной. — Я просто... просто... — он никак не мог отдышаться, глотал слова. — Я... я хотел извиниться... Лаура вскинула брови. — Извиниться? — Ну, за то, что обругал тебя... и... — Ты ради этого бежал? Дурак. Хорошо, извинения приняты, а теперь отстань. Не ходи за мной. — Ни черта не приняты, я же вижу! Ты злишься. Слушай... — Да отвяжись от меня! — закричала девушка. — Вот же дурак! Она узнает! Разделается с тобой сама или расскажет хозяину! Тебе же хуже будет! — Да кто узнает?! — взорвался Доминик. — Как узнает?! Все отстали, здесь вокруг и нет никого! Что за дьявольщина у вас тут творится? — Отвяжись! Он упрямо продолжил идти рядом, не отставая. Девушка зашагала быстрее, ускорился и Доминик. Вдруг она остановилась, молча посмотрела на него, хмурясь и кусая губы. Потом вздохнула. — Ты же не отстанешь, верно? Он покачал головой. — Ну и дурак, — повторила она. — Ну и ладно. Я тебя предупредила. С минуту они шли молча, потом Лаура заговорила тихим, мягким голосом: — Ладно. Все и так о ней знают. Никто о ней не говорит, но все знают. Хозяйка Мерседес. Колдунья. Чертова треклятая колдунья. — Колдунья? Лаура бросила на него быстрый взгляд. — Ты заметил, может быть, какие у вас в поселке все кроткие и благочестивые? Как никто не ругается, не дерется, никаких историй про свои прошлые делишки не рассказывает? На сорок мужиков от силы пять женщин, и никто, кроме мужей, на них и глаз не поднимет? — Вообще-то да, заметил, — пробормотал он. — Я еще удивился... — Никто уже несколько лет не пытался бежать отсюда, — продолжала девушка, будто не слыша. — Вчера только какой-то недоумок попробовал... наверное, тот, которого привезли с вами, он еще порядков не знает. Но ты сейчас увидишь. Увидишь, что с ним будет. — Андре? — Все из-за колдуньи. Она каким-то образом узнаёт. И если ты сделал, сказал, даже подумал что-то, что не по нраву ей или хозяину, она узнает, и тебя накажут. Может, она слышит, как мы разговариваем прямо сейчас. — Так тебе из-за меня может влететь? Чего же ты не сказала сразу, я бы не стал... Лаура снова взглянула на него, в ее глазах плескалась печаль. — Дурак ты, — в который раз повторила она. — Она накажет тебя. Мне в поселке бывать запрещено, но иногда удается пробраться туда так, чтобы колдунья не узнала. В любом случае, мне она ничего сделать не посмеет, хозяин ей запретил. Он разбирается со мной сам... по-своему. На секунду на ее лице отразился тоскливый ужас. Мелькнул — и тут же исчез. Но Доминик понял. — Он что... — Не хочу об этом говорить. — Погоди, он тебя... — Не хочу об этом говорить! — отрезала девушка, и не давая ему продолжить, завела разговор о других вещах. Расспросила Доминика о том, как он и Уве угодили на каторгу, и казалось, совсем не удивилась, узнав их историю. — Верю, — пожала плечами она. — А почему нет? Всякое бывает. Говорите вы по-леонийски, у твоего друга акцент еще такой смешной. Почему бы ему не быть кронландским графенком? Тут Лаура оборвала себя, оглянулась по сторонам. Холм с усадьбой был уже совсем рядом. — А вот теперь точно — не ходи за мной. Может, все еще обойдется, и она ничего не узнает, но если дальше пойдем вместе, нас точно увидят. — сказала она. — Ты поднимайся вон по той дорожке, выйдешь прямо во двор. — Погоди, а ты? — Есть один ход, не волнуйся. Пока я не загремела сюда, очень хорошо умела залезать в дома так, чтобы никто не заметил. Ну, что встал? И она легонько подтолкнула Доминика к петляющей по холму гравиевой дорожке. Он хотел было сказать что-то , сам не знал, что, в голове у него была полная неразбериха — страх, жалость, чувство вины, негодование -, но девушка бесшумно скользнула в высокие кусты, что росли у дороги, и исчезла. Доминик был так погружен в мысли о том, что рассказала ему Лаура, что даже не заметил, как передний двор усадьбы заполнился народом. Очнулся он лишь когда кто-то, стоящий рядом, ткнул его локтем в бок. — Кланяйся! Доминик поспешно склонил голову, а подняв глаза, увидел, как на крыльце появился их хозяин. Скривив губы в усмешке, Луи Перрен оглядел толпу в выгоревших рубахах, брезгливо поморщился. — Жером, я так понимаю, уже растолковал вам, зачем вы здесь, но давайте-ка я повторю, на всякий случай. Один прохвост прибыл сюда позавчера, а вчера уже попытался сбежать. Я объяснил ему, а теперь объясняю вам, если вы вдруг забыли — вы, сброд, принадлежите мне. Ворье и насильники, которых я выкупил из тюрем, асшантийские обезьяны, что пробрались к нам в нарушение закона и которых я приютил по доброте душевной, вы все принадлежите мне. Я вас кормлю, даю вам крышу над головой, и вы уйдете отсюда, когда истечет срок вашего наказания, или когда я вам разрешу. И ни днем раньше. Я понятно выражаюсь? — Да, хозяин, — отозвались унылые, тихие голоса. — Рад слышать. Но я не люблю много болтать, поэтому давайте-ка сразу к делу. Просто напомню вам, что бывает с теми, кто пытается сбежать. Ребята, начинаем! Он хлопнул в ладоши. Двое надзирателей притащили из дома длинную скамью, поставили ее у крыльца, потом еще один привел Андре Клебера. Вор шел, опустив голову, хромал, на голом торсе виднелись свежие кровоподтеки. — Ему почти удалось удрать, — шепнул кто-то за спиной Доминика. — Сам видел. Парень оторвался от Поля, хозяин и Гарсиа были еще далеко, а лес в двух шагах. Только собрался в чащу сигануть, как что-то его сшибло на землю, а потом за ноги вздернуло в воздух, представляешь? Так и провисел, пока Поль не подбежал. — А чего мне представлять, — ответил угрюмый хриплый голос. — Видел такие представления, и не раз. Ты здесь сколько? — Полгода... — А я уже пятый мотаю, салажонок. Успел насмотреться. Пару лет назад это началось. То ли эта баба Дьяволу душу продала, то ли... Тем временем Андре уложили на скамью лицом вниз и прикрутили веревками. Тот был будто в трансе и не сопротивлялся, только тяжело дышал и испуганно стрелял глазами из-под спутанных волос. На крыльце произошло какое-то движение. Доминик поднял взгляд и увидел, как стоящие за спиной Перрена домашние слуги (вроде бы среди них он успел заметить и Лауру?) расступаются в стороны. В дверях появилась высокая статная фигура в темно-красном — длинное платье и тюрбан цвета вина, золотые кольца в ушах, на запястьях блестят браслеты, на длинной шее- цветные бусы и ожерелья. Женщине на вид было лет сорок, кожа чуть темнее, чем у Лауры; лицо скрывалась под искусно нанесенным белой и черной краской гримом, изображающим череп.

— Чави... Чави мбайя...- сверля ее глазами, прошептала стоящая рядом с Домиником асшантийка, и тут же осеклась, прикрыла рот рукой. Женщина не торопясь спустилась по ступенькам и остановилась перед растянутым на скамейке вором. Взглянула на него сверху вниз, покачала головой. — Зря... зря ты попытался сбежать, глупый ты человечек, — она говорила низким, грудным голосом, негромко, но так, что ее слышали все собравшиеся. — Теперь маме Мерседес придется тобой заняться. Андре выгнул шею, пытаясь оглянуться на нее, его лицо было белым от страха. — Дамочка... хозяйка, это лишнее, честное слово. Я все понял. Я... — Ш-ш-ш... Женщина приложила палец к губам, заставив его замолчать, потом поманила одного из слуг. Тот поспешно сбежал с крыльца, держа в руках трепыхающуюся черную курицу. Достав из кармана платья маленький узкий нож, хозяйка Мерседес вспорола ей горло, почти отделив голову от шеи. Доминика передернуло, но почему-то он не мог оторвать глаз от разворачивающегося перед ним. Алые брызги полетели во все стороны, но второй слуга ловко подставил миску и собрал в нее куриную кровь. Когда миска наполнилась, женщина окунула в нее деревянную палочку и стала что-то рисовать в пыли у себя под ногами, выводя при этом негромкую гортанную мелодию. Она обошла скамейку кругом, время от времени макая палочку в кровь, и вскоре оказалась стоящей в центре странного рисунка — изображения змей, кинжалов, полумесяцев, опутанные и соединенные вместе тонкими линиями. Потом снова взялась за нож, быстрым движением срезав прядь волос с головы Андре. Тот дернулся и испуганно вскрикнул, но хозяйка Мерседес не обратила на это внимание. Она извлекла из кармана маленькую куклу из туго набитой чем-то мешковины, с пуговицами вместо глаз, ловко засунула срезанные волосы под бечевку, которая служила кукле поясом. — Ифе ми, — пропела хозяйка Мерседес и подняла руки с зажатыми в них ножом и куклой высоко в воздух. Ее глаза смотрели в пустоту, будто она обращалась к кому-то невидимому. — Ма ифе ми се! Лезвие вонзилось в мешковину, и привязанный к скамейке вор истошно завопил. На его спине возникла и засочилась кровью глубокая рана. По толпе работников прошел испуганный вздох, какая-то женщина приглушенно вскрикнула. Нож продолжал впиваться в тельце куклы, а на коже Андре появлялись все новые алые линии, он бился и кричал от боли, и затих лишь когда вся его спина оказалась залита кровью и та закапала в пыль. — Довольно, — окликнул с крыльца Перрен. Все это время он стоял, скрестив руки на груди, и бесстрастно наблюдал за происходящим. — С него хватит, Мерседес. Женщина склонила голову Теперь ее голос тек, сладкий, как мед: — Как скажешь, любовь моя. — Я надеюсь, то, что вы увидели, — обратился Перрен к работникам, — Напомнит вам, что со мной лучше по-хорошему. Вы это и так хорошо знаете, но чтобы не забывали, вот вам, любуйтесь. Знаком приказав Мерседес следовать за собой, он скрылся в доме, и над двором усадьбы повисла мертвая тишина. Доминику показалось, что он слышит, как падают в пыль капли крови.

Глава 9. На той стороне

Страх.

Доминик еще не закончил свой рассказ, а Уве почувствовал, как холодный липкий страх окутывает его, оплетает своими щупальцами и сжимает, заставляя сердце бешено колотиться, не давая вздохнуть.

-...кажется, он был жив, когда его отвязали. Может, еще выкарабкается, — говорил Доминик, потрясенно качая головой. — Но представляешь, она Андре и пальцем не тронула, все колола эту куклу, а раны появлялись на нем. В жизни такой жути не видел! Она...

Страшно. И страшно даже не то, что эта женщина сделала с несчастным вором... то есть, и это, конечно, тоже, но вовсе по другой причине его вдруг пробрала дрожь и пересохло во рту. Уве будто наяву увидел застывшую с зажатыми в воздетых руках ножом и куклой фигуру в красном, увидел, как тает вокруг нее залитый беспощадным солнцем двор, увидел клубящиеся у нее за спиной тени.

Никакая хозяйка Мерседес не колдунья. Колдовской силы у нее нет. Все гораздо хуже и страшнее. Это они. Снова они.

Вот что страшно. Вот отчего на лбу выступает холодный пот, отчего накатывает тошнота, а стены лачуги, кажется, сдвигаются вокруг него, грозя раздавить.

«Я должен выбраться отсюда!»

Уве вскочил на ноги, дико озираясь по сторонам. Доминик осекся на полуслове, озадаченно взглянул на него.

— Эй, что с тобой? Ты...

Не слушая, он выскочил из хибары, по пути ударился рукой, но даже не заметил этого. Свет полуденного солнца ударил в глаза, ослепил его, и Уве бросился бежать, не разбирая дороги. Его вроде бы кто-то окликал, чьи-то руки схватили его за плечи, мальчик вырвался и помчался дальше. Ветер бил в лицо, свистел в ушах, под ногами взвивались облачка пыли, и через какое-то время ему стало легче. По лицу продолжал катиться пот, дышал Уве все еще тяжело, но уже от бега, а не из-за приступа мучительного страха. Он перешел на шаг, потом остановился и осмотрелся вокруг, стараясь отдышаться.

Уве стоял посреди ведущей к хозяйскому дому дороги. По одну сторону от него еле слышно шелестело волнами озеро, на глади воды вспыхивали искорки; по другую тянулась к небу выгоревшая на солнце трава. Со стороны поселка раздавался чей-то голос, зовущий Уве по имени. Кажется, Доминик.

Уве тихонько выругал себя. Устроил сцену, повел себя, как ребенок. Самому противно. И как теперь...

По дороге, направляясь от холма, навстречу ему шагал человек. Странный человек. Очень высокий, в необычного вида шляпе с круглыми полями, украшенной перьями и косточками мелких животных, и черном сюртуке, руки непропорционально длинные, кисти в белых перчатках огромные и тяжелые. Кожа на открытой груди тоже черная, не темная, как у асшантийцев, а иссиня-черная, блестящая на солнце, а лицо, наоборот, белое, разукрашено под череп... или это...

Новая волна ужаса накатила на Уве, приморозив его ноги к земле.

Это не грим. Череп. У него череп вместо лица!

«Нет,» — мысленно взмолился он, сам не зная, к кому обращается. — «Ну пожалуйста! Не надо! Пусть он исчезнет!»

Уве зажмурился, снова открыл глаза, но существо никуда не делось. Оно шло прямо на него, вертя в руках посох, с которого свисала какая-то дребедень — косточки, колокольчики, длинные пучки красной и желтой шерсти.

«Не просто существо», — услышал Уве чей-то голос. Он будто звучал у него в голове, знакомый, похожий на его собственный, но все-таки немного другой. Голос двойника, что сидел напротив во время ритуала дарования тайного имени. — «Это дух. Даже произнести это слово не можешь? Не будь ты такой тряпкой.»

«Я боюсь,» — простонал он. — «Не хочу его видеть! Пусть он исчезнет!»

«Хочешь или нет, но ты его видишь. И он сейчас об этом догадается. Так что хватит ныть и думай, что делать дальше.»

«Я боюсь! Я...»

«Ты видящий. И перестань бежать от этого.»

Дух был уже близко. Лицо-череп равнодушно взглянуло на Уве, и вдруг он сбился с шага, замер на месте, а в черных глазницах вспыхнули оранжевые огоньки. Они застыли друг напротив друга; дух озадаченно наклонил голову, а в следующую секунду издал хриплое рычание, взмахнул посохом и обрушил его на Уве. Тот еле успел отскочить назад; в воздух поднялась пыль, и Уве, воспользовавшись на миг образовавшейся завесой, развернулся, чтобы бежать. Страх исчез — бояться просто не было времени. Он сделал всего несколько шагов, и тут солнце померкло, чья-то тень пронеслась над головой и дух, ухмыляясь, преградил дорогу к отступлению.

— Стой! — крикнул он. — Подожди! Давай...

Новый взмах посоха, Уве отшатнулся, едва не упал, но успел уйти из-под удара.

— Давай поговорим!

Лицо-череп оскалило белые зубы.

— Нет уж, мелкий гаденыш, — хриплым грубым голосом прокричал дух. — Разговоры разговаривать — это не мое. А вот башку тебе проломить..!

Тяжелый посох вновь закрутился в его руках, зазвенели колокольчики, сухо защелкали кости. Уве уворачивался, пригибался, бросался то в одну сторону, то в другую, с трудом, но пока уходя из-под ударов.

— Шустрый, — удивленно прохрипел дух.

— Постой!..

— Заткнись!

Новая атака. Нападающий на удивление ловко обращался со своим оружием, легко вертя его в огромных, кажущихся неуклюжими руках, а Уве вскоре начал уставать — сказывалась слабость и не до конца прошедший жар, да и рука все еще отдавала болью чуть ли не при каждом резком движении. В какой-то момент он не успел вовремя среагировать, и черепоголовый сумел достать его. От удара по колену Уве покатился на землю. Нога тут же онемела. Он попытался вскочить, не сумел, и ему оставалось только отползать, неуклюже опираясь на здоровую руку,а дух неторопливо шел за ним, ухмыляясь и похлопывая посохом о ладонь.

— Допрыгался, гаденыш, — сказал он. — Сейчас ты получишь свое.

Огонь в глазницах вспыхнул, залив их ядовито-оранжевым, руки в белых перчатках поудобнее перехватили оружие и пошли вверх...

Закричав от боли, Уве сгреб полную пригоршню пыли и мелких камешков с дороги и швырнул их в лицо-череп. Дух хрюкнул, выронил свое оружие, замотал головой, сыпя такой грязной руганью, которой мальчик не слышал и в доме трудолюбия. Он попытался вскочить и тут же снова упал из-за пронзившей ногу боли. Попробовать спрятаться в растущей у дороги высокой траве? Уве стал быстро, как мог, отползать, но дух уже приходил в себя. Он хлопал огромными руками по земле, пытаясь нащупать свой посох, и уже почти дотянулся до него, когда над ними вновь пронеслась тень, на этот раз огромная и длинная. Уве задрал голову и замер: делая круг за кругом все ниже к земле, над ними парил крылатый змей. Долго на него смотреть было невозможно, до того слепила переливающаяся и вспыхивающая в солнечных лучах бирюзовая чешуя, но он успел разглядеть широко раскинутые белоперые крылья.

Раздался свист, и Уве инстинктивно откатился в сторону, едва увернувшись от посоха черепоголового. Глаза слезились, перед ними плавали цветные круги, и он понял, что следующий удар его достанет, увернуться не получится.

— Бвон! — женский голос, негодующий и громкий. — Бвон, не смей!

Нависший над Уве дух уставился в небо, заворчал. На мгновение опустил свое оружие, потом выругался и снова взмахнул им.

— Бвон!

Змей, крыльями поднимая ветер, от которого стелилась трава и по озеру пошла рябь, приземлился на дорогу. Блестящее тело свилось в кольцо вокруг Уве, будто желая защитить его, из нависшей над черепоголовым духом пасти вырвалось шипение. Тот яростно закричал в ответ, посох замер в его высоко поднятых руках.

— Бвон, я кому сказала?!

Уве увидел, как со спины змея легко спрыгнула женщина... наверное, женщина. Длинные, пышные огненно-рыжие волосы, струящиеся из-под косынки, на золотистой коже лица, шеи, рук, плеч, даже живота, который не прикрывала легкая белая блуза, темнеют отметины в виде колечек — Уве вдруг вспомнились большие хищные кошки, которые жили в саваннах Асшантии. Даже в лице и в горящих гневом глазах было что-то кошачье.

— Ты что удумал? — воскликнула она и вырвала посох из рук духа. — Сказано же, сегодня больше никого не трогать, даже если она прикажет! Тебе Рет уже не указ?!

— Он меня увидел, — прохрипел Бвон. — А я не знаю, что в таких случаях делать. Решил прибить для верности.

— Не ври! Не знает он! Тебе лишь бы прибить кого-нибудь!..

Змей изогнул шею и его огромная голова, покрытая бирюзовой чешуей с золотистыми разводами, оказалась напротив Уве.

— Он говорит правду? — голос тоже оказался женским, но мягким, успокаивающим, совсем не похожим на шипение, которое минуту назад остановило Бвона. — Ты видишь нас?

Он кивнул, от потрясения не в силах выдавить ни слова.

— Не бойся, — сказал дух, и Уве вдруг понял, что действительно больше не боится. Руки у него дрожали, сердце колотилось, но это был не страх, а еще не отпустившая его горячка боя. Не дающий дышать ужас перед духами ушел.

— Ты совсем свихнулся! — продолжала тем временем кричать золотистая женщина. — Тем более, если он тебя увидел! Рет же приказал, если такого встретишь — сразу к нему! Чучело ты пустоголовое!

Бвон оскалился.

— Ты такая красивая, когда злишься.

— Зубы мне не заговаривай! — огрызнулась она. — Если окажется, что ты его покалечил, я сама с тебя шкуру спущу, Рету ничего не оставлю!

— Да ладно, Брижет, я только...

Не слушая его, женщина быстрыми шагами направилась к Уве.

— Ты цел? — спросила она, озабоченно хмурясь. — Прошу прощения за моего муженька-идиота, для него, если ни с кем не подрался, день зря прошел.

— Я... да, думаю, да, — ответил он. Попытался подняться, но колено подогнулось и Уве упал бы, не подставь крылатая змея свой чешуйчатый бок.

— Бвон! — оборачиваясь к черепоголовому, гневно закричала Брижет. Змея покачала головой и прошелестела: «Ты права, он точно идиот.»

— Заткнись, ящерица! — огрызнулся тот.

— Бвон!!

— Все, ладно, молчу...

Золотистая снова обратилась к Уве:

— Мне, правда,очень жаль...

— Я в порядке, — ответил мальчик. Со второй попытки ему удалось подняться на ноги. — Просто ушиб. Ничего страшного.

Она кивнула.

— Рада, что так. Я Брижет. Мою подругу зовут Айзана.

Уве назвал себя.

— Ты унган, Уве? — спросила она.

— Унган?

— Он бледнокожий, — вмешалась крылатая змея. — Он не знает язык людей из Хас-Шаанти. Наверное, у бледнокожих унганы называются по-другому.

— Ты видишь нас, но тебя кто-то обучал? Ты можешь ходить между мирами?

— Видящий, — наконец сообразил Уве. — В племени, где я учился, таких называют видящими. Да, умею... или умел... я давно не пробовал переходить в мир духов.

Брижет удовлетворенно кивнула.

— Умеешь. Таким вещам нельзя разучиться. Большая удача, что мы встретили тебя, Уве. Наш правитель...

— Погоди, — снова вмешалась Айзана. Она опустила голову, поймала взгляд мальчика. — Скажи, Уве, ты служишь женщине по имени Мерседес?

Зеленые с золотыми искрами глаза змеи не отпускали его, гипнотизировали.

— Нет. Я еще даже не встречал ее, — покачал головой он. — Только мой друг рассказывал...

Айзана отвела взгляд.

— Он не врет, Брижет — сказала она. — Извини, я должна была убедиться. Продолжай.

— Ты все правильно сделала. — та выглядела испуганной, захваченной врасплох; даже золотистая кожа слегка побледнела. — Как я не подумала об этом сама? Если она узнает...

— Кто-то из вас служит ей, — сказал Уве. — Один из духов. Местные считают, что эта женщина колдунья и может при помощи магии расправиться с человеком, но колдуний не бывает, и магии никакой нет. Мой друг рассказал, что сегодня она запытала до полусмерти работника, который пытался бежать, но на самом деле это не была не она. Какой-то дух мучил этого человека за нее.

Брижет и Айзана переглянулись.

— Ты догадлив, — ответила крылатая змея. Ее голос теперь звучал мрачно и виновато. — Ты все правильно понял. Мы все служим ей, но против своей воли. Поэтому наш правитель и ждал, когда появится еще один, такой, как она. Тот, кто видит нас и сможет помочь.

— Помочь? Как я могу...

— Ты должен пойти с нами, — сказала Брижет. — Наш правитель все тебе объяснит.

Перейти на ту сторону? С тех пор, как Уве прошел посвящение, одна мысль о мире духов отзывалась внутри парализующим ужасом; сейчас же он обнаружил, что его больше страшит нечто другое.

— Я не знаю, смогу ли помочь вам, — неуверенно проговорил он. — То есть, я попытаюсь, но не знаю, что я могу сделать.

— Рет обо всем расскажет тебе, — мягко повторила золотистая и дотронулась до его руки. — Пожалуйста, пойдем с нами.

— Ну... ну хорошо.

— Мы ждем на той стороне, — шепнула Айзана и исчезла в дрожащем от жары воздухе. Следом растаяла Брижет, ухватив за воротник черепоголового Бвона, и Уве остался посреди дороги. Он попытался вспомнить, чему учила его бабка. Перейти в мир духов, если один раз сумел, просто. Представь, что стоишь на берегу реки. На той ее стороне и обитают духи. Нужно только представить, как переплываешь ее. На самом деле, конечно, никакой реки нет, просто так проще. А со временем можно обойтись и без этого, просто вспомни блеск солнечных зайчиков на водной глади, прикажи себе перенестись, и...

В самый последний момент Уве кольнуло страхом — а вдруг это ловушка? Но было уже поздно; мир вокруг него вдруг вспыхнул яркими красками и он понял, что уже находится в мире духов. Дорога так же убегала вдаль, небо над головой было таким сочным, что, казалось, сейчас прольется на землю прохладным синим потоком; вдоль дороги шелестели заросли изумрудной травы, среди которой прятались огромные цветы с лепестками пестрыми, как крылья бабочек. Озеро оказалось больше, чем в мире людей, его волны разбивались чуть ли не у самых ног Уве. В отражении он увидел себя — серебристая кожа, брюки вроде тех, что носили сеанти, блестящий металлический панцирь будто прирос к груди и животу, став частью тела, вокруг глаз отпечатки ладоней, нанесенные белой краской.

— А он изменился, — донесся до Уве озадаченный голос Бвона.

— Потому что он унган, пустоголовый ты болванчик, — раздраженно ответила Брижет. — А ты чуть не убил его. Погоди, Рет тебе устроит...

Она неслышно подошла к Уве, коснулась его плеча, знаком попросила следовать за собой по огибающей озеро широкой тропе. Крылатая змея ползла рядом, а замыкал шествие совсем присмиревший Бвон.

— Вы только Рету не говорите, а? — попросил он. — Слышь, унган, как тебя там? Я это, извиняюсь. Рету не говорите, а то он сегодня злой, и вправду на мне все сорвет.

Уве пропустил слова духа мимо ушей. Он озирался по сторонам, с радостным удивлением рассматривал место, в которое попал.

Красиво и совсем не страшно. Искрящаяся прохладная вода подбиралась к самым ногам, ласкала босые ступни и откатывалась обратно. В какой-то момент на поверхности озера показался панцирь вроде черепашьего, огромный и играющий под солнцем разными цветами. Вокруг него, извиваясь, поднялись несколько щупалец; секунду спустя существо вновь ушло в глубину.

По другую сторону тропы высоченные деревья тянулись вверх, переплетаясь ветвями и скрывая в тени приютившиеся под ними маленькие аккуратные хижины. Их жителей Уве не увидел, но, задрав голову, разглядел быстрые юркие тени, мелькающие среди зеленых крон.

— Сейчас здесь почти никого нет, — проследив его взгляд, пояснила Айзана.- Все собирают плоды или траву для дымного зелья.

Чуть дальше, у самой кромки леса, стояло строение, напоминающее большой, очень длинный шатер. Крыша была устелена глянцево блестящими продолговатыми листьями, несущие столбы из гладко обструганных древесных стволов, вместо стен — чуть колышущаяся под ветерком легкая цветная ткань, покрытая узорами — сердца, извивающиеся змеи, кресты, полумесяцы и солнца, вышитые тонкими переливающимися в солнечных лучах нитями.

Уве был так увлечен, что только сейчас понял, что при переходе в мир духов боль ушла — не ныла рука и шел он, не прихрамывая от полученного от Бвона удара по колену. Но не успел он толком удивиться, как навстречу им поднялся сидящий у чуть приоткрытого полога шатра дух.

Невысокий и сгорбленный, с очень темной, чуть отливающей зеленым кожей и длинной седой бородой, в которую были вплетены цветы, одетый в одну набедренную повязку, в узловатой руке посох, тоже увитый цветами. Из-под падающих на лицо густых белоснежных волос неприветливо блеснули колючие глаза.

— Рет не велел никого пускать, — объявил он. — И вообще, вы должны обход совершать, чего всей толпой приперлись? Еще и притащили с собой кого-то...

— Не ворчи, Леква, — сказала Брижет. — Мы нашли его. Нашли унгана, понимаешь? Дай пройти.

— Да ладно!

Привратник даже откинул волосы с лица и наклонился ближе у Уве, чтобы лучше рассмотреть его. Сделал он это странно — двигалось туловище, а ноги почему-то остались на месте. Маленькие черные глазки Леквы с любопытством изучали мальчика, и тут Уве заметил еще один цветок, растущий прямо посредине лба духа. Приглядевшись, он увидел, что и остальные цветы не вплетены в бороду, а растут прямо из нее, а кожа Леквы, грубая и изрезанная морщинами, больше напоминает кору дерева. Прочитав изумление на его лице, привратник широко ухмыльнулся.

— Он что, из новеньких? — спросил он. — Ну тогда другое дело, заходите, конечно. Только все одно всех вместе не пущу. Да Айзана вон и не поместится там внутри.

Змея кивнула.

— Хорошо. Я вернусь в мир людей. Только Брижет, потом обязательно обо всем мне расскажешь.

— Э, так это... я могу вернуться, а вы оставайтесь, — встрял было Бвон, но змея, взмахнув крыльями, уже взмыла в небо.

Все так же отклоняясь на неподвижных ногах, Леква откинул полог и жестом пригласил их внутрь. Уже делая шаг в полутемную прохладу шатра, Уве заметил, в чем была странность — ступни и длинные, змеящиеся как древесные корни, пальцы привратника уходили в землю.

После яркого дневного света глаза мальчика не сразу привыкли к царившему в шатре полумраку. Под ногами была мягкая трава, слегка колыхались матерчатые стены; посреди комнаты стоял длинный стол, а в его дальнем конце сгорбилась в резном кресле, темная фигура, рассеянно вертя в руке деревянную чашу.

— Рет! — позвала золотистая.

Он не пошевелился, даже не взглянул в ее сторону.

— Зачем вы пришли?

Голос был глубокий и сильный, в нем звучала печаль, и как послышалось Уве, сдерживаемая ярость.

— Вы должны быть в поселке людей. Я приказал сегодня никого не трогать, но это не значит... Уходите. Убирайтесь отсюда.

— Рет, мы привели унгана, — сказала Брижет. — Того, кого ты все это время ждал. Рет!

Раздался треск. Чаша раскололась в резко сжавшейся руке предводителя духов, в воздух взлетело красноватое облачко тумана, и до Уве донесся странный, пьянящий запах, от которого на мгновение закружилась голова. Рет резко встал, чуть не опрокинув свое кресло, и луч, пробившийся в щель между завесами, упал на могучую высокую фигуру в длинной просторной тунике, коричневой с бело-черными узорами. Уве даже не удивился, когда увидел вместо лица львиную морду, обрамленную золотой гривой.

Рет в два шага оказался рядом с ними, но успел взять себя в руки, и, когда он заговорил снова, его голос звучал спокойно и ровно:

— Благодарю, Брижет. Можешь просить для себя с мужем любой награды. Я исполню все, что пожелаете.

— Лучшей наградой будет избавление от змеерукой, — ответила она. — Ты и сам знаешь. Человеческого ребенка зовут Уве. Я рассказала ему о нашей беде, в общих чертах, конечно, и он согласен помочь.

Янтарные глаза предводителя духов пристально взглянули на него, изучая.

— Благодарю и тебя, юный унган. Мы долго ждали твоего появления — долго по вашим меркам, но все же...

— Я постараюсь помочь вам, — сказал Уве. — Но не знаю, смогу ли. Вы хотите, чтобы я убил эту Мерседес? Я никогда никого...

Бвон за его спиной издал сдавленный смешок. Лев перевел на его взгляд, и он тут же замолк.

— Садись, — пригласил Рет, жестом указав на ряд кресел вдоль стола. — Брижет, Бвон, вы тоже. Я прикажу, чтобы вам принесли поесть.

Он хлопнул в ладоши — Уве заметил сильные пальцы и мощные черные когти — и спустя минуту из темной глубины шатра неслышно появилась невысокая фигура, с головой укутанная в плащ.

— Накрой на троих, Ямаджа.

Фигура кивнула и так же неслышно скользнула прочь.

— И дымного для меня захвати! — крикнул вслед Бвон.

Рет снова уселся, сложил руки на столе перед собой, и некоторое время молчал. Потом поднял голову и снова взглянул на Уве.

— Убить... — сказал он. — Не проходит и дня, чтобы я не убил змеерукую в своих мыслях. Сколько раз Бвон просил разрешения прикончить ее, я и сосчитать не могу. Убить Мерседес можем и мы сами, но не это сейчас важно.

— Тогда какой помощи вы ждете от меня?

— Сейчас расскажу, Уве. — Рет снова ненадолго погрузился в молчание, будто собираясь с мыслями. — Мы — мой народ и я — не всегда жили на этом острове. Наша родина — Лагвинеа, земля, которую в вашем мире темнокожие люди называют Хас-Шаанти, а бледные — Асшантией. Сто пятьдесят лет назад по вашему исчислению там случился великий голод, и мой побратим, унган по имени Думиса, вместе с многими людьми из его племени отправился на север, переплыл море и поселился на этом острове. Я решил сопровождать его, мой народ захотел последовать за мной. Мы обосновались здесь. Думиса служил прежним хозяевам дома, что на холме. Потом он умер...

Фигура в плаще тихо возникла из теней, поставила перед каждым из них несколько круглых деревянных чаш и исчезла. Уве заглянул в одну из них — на дне плескался зеленоватый искрящийся туман. Он в растерянности поднял глаза.

— Никогда не пробовал нашу пищу? — чуть улыбнувшись, сказала Брижет. — Просто вдыхай то, что внутри. Смотри, как я.

Она поднесла свою чашу к губам, сделала вдох и втянула в себя синее облачко. Уве опасливо последовал ее примеру, и рот наполнился свежим, кисловатым вкусом, немного похожим на яблочный. Увидев удивление на его лице, Бвон расхохотался, вдохнул беловато-серый туман из своей чаши и выпустил его в воздух большими кольцами.

— Я не знал, что духи нуждаются в пище, — сказал Уве.

— Не нуждаемся, — покачала головой Брижет. — Это просто для удовольствия.

Предводитель духов тоже улыбнулся, глядя на мальчика. Потом продолжил:

— Думиса умер, но через какое-то время к нам пришла эта мамбо. Раньше я считал, что говорить с нами могут только люди из Хас-Шаанти, но она была темнокожей только наполовину. Ее отец, как она рассказала, был из народа аргонцев. Ее звали Мерседес, то ли жена, то ли любовница нынешнего хозяина этих мест. И она...

Лев снова замолк, опустил голову, его пальцы впились в подлокотники кресла, и так покрытые глубокими царапинами от когтей. Глубоко вздохнул, будто стараясь сдержать кипящий внутри гнев, и продолжил спокойным, бесстрастным голосом:

— Мерседес всегда была добра и ласкова с нами. Особенно привечала Эрзу, мою подругу. А потом предала нас. Моя Эрзу, она всегда любила драгоценные камни. Эта женщина заманила ее в ваш мир обещанием показать изумруд, который купил ей Перрен, каким-то образом уговорила ее вселиться в камень, и заперла его в бронзовой шкатулке.

— Металл, — сказал Уве. — Думаю, я понял. Духи не выносят металл, так что Эрзу теперь в ловушке. Она захватила вашу подругу, а теперь шантажирует вас.

— Лживая тварь, — яростно прошипела Брижет, оскалив белые зубы. — Трижды проклятая лживая тварь!

— Брижет, — мягко укорил ее Рет. — Пожалуйста... Она сказала, что у нее самой нет выбора. Что она делает это ради своего мужчины. Что боится потерять его и хочет удержать любыми средствами. Поэтому она заставляет нас шпионить за людьми, что работают на него, доносить ей обо всем, что увидим и услышим, наказывать провинившихся. То есть... Айзана, Бвон, Брижет, все остальные только следят или могут припугнуть. Бвон вчера поймал человека, что пытался бежать. Но кровь всегда пускаю я.

— Рет, я же говорила, ты не обязан сам... — снова попыталась вмешаться золотистая, но он остановил ее поднятой рукой.

— Нет. Не хочу, чтобы вы занимались этим грязным делом. Если когда-нибудь придется держать ответ, то пусть это буду только я.

— Давно это произошло? — спросил Уве.

— Два года назад. По нашим меркам — совсем недавно, но... — руки духа сжались еще сильнее, еле слышно затрещало дерево. Львиная морда оставалась бесстрастной и непроницаемой, но мальчик ясно видел горе и боль в глазах Рета. — Эрзу не такая, как Брижет. Не сильная. Она хрупкая и нежная, и ей страшно. Она плачет и зовет меня, а я ничего не могу сделать. Эта женщина всякий раз обещает, что скоро отпустит ее, но всегда обманывает.

— Вы хотите, чтобы я выпустил ее. — кивнул Уве. — Но ведь вы сами можете в любой момент вселиться в Мерседес и заставить ее открыть шкатулку, разве не так? Бабка рассказывала мне, как ее наставницу...

Дух на секунду потерял самообладание. Его зрачки расширились, казалось, он даже попытался отпрянуть назад, откинувшись на спинку кресла. Потом он мрачно покачал головой.

— Нет. Не могу. Это страшное преступление. Один из главных наказов Создавшего Миры — отнявший у другого тело, будет проклят вместе со своими близкими и всем своим народом. Грози проклятие мне одному, я бы в тот же день спас свою подругу, но что толку, если оно падет и на нее?

— Рет несколько проникал в большой дом, — добавила Брижет. — Пытался сам открыть шкатулку, но не смог. Многие из нас пытались, но... металл, понимаешь? Против него мы бессильны.

Она подняла руки, и Уве увидел старые следы от ожогов на ее ладонях.

— Рет не велел никого пускать, — раздался снаружи голос привратника, почему-то робкий, чуть ли не заикающийся.

— Меня он примет, — женский голос, вкрадчивый и негромкий. — Брось, Леква, ты же знаешь, что я могу входить к нему, когда захочу.

Предводитель духов окаменел в своем кресле.

— Это она, — еле слышно, сквозь зубы проговорил он. — Спрячьтесь. Быстро.

Не успел Уве опомниться, как Брижет обогнула стол, схватила его за плечо и увлекла за собой, вглубь шатра. Краем глаза он заметил, как Бвон, пятясь задом, вываливается наружу, а секундой спустя очутился в маленькой темной комнатке, которую отделяла от обеденной залы лишь тонкая занавесь.

— У тебя гости, Рет? — грудной женский голос раздавался совсем близко.

— Бвон, Брижет и Айзана вернулись раньше обычного. Я дал им немного отдохнуть и отправил обратно к людям.

— Именно сегодня, после того, как ты покромсал того осла? Неблагоразумно. Все твои должны патрулировать поселок до вечера.

— Я отправил их обратно, — спокойно повторил дух. — И ты зря беспокоишься. Люди боятся тебя. Ничего не случится.

— Надеюсь, — промурлыкала Мерседес. Уве осторожно взглянул в щель. Женщина стояла у входа в шатер, темная тень в черном платье и тюрбане, только глаза, мертвые и пустые, блестели белизной, как две жемчужины. — В любом случае...

Она скользнула было к одному из кресел в конце стола, но внезапный рык духа заставил ее остановиться.

— Это ее место. Не смей.

— Как скажешь, — пожала плечами Мерседес. Уве вначале не понял, откуда исходит голос — губы женщины, да и все лицо, оставались неподвижными, как маска. Она уселась в кресло рядом, и тогда он разглядел ее руки. Одна была обычной — смуглая и изящная, с тонким золотым браслетом на запястье. Вторая, покрытая пятнистой чешуей, оканчивалась головой змеи.

— Думаю, он не выживет, — сказала змея, покачиваясь над столом. — Ты перестарался, выпустил ему слишком много крови.

— Я нанес столько же ударов, сколько и ты, — возразил Рет. — Если ты не хотела его смерти, не нужно было так колоть куклу.

Брижет заставила Уве отойти от занавеси.

— Может заметить — шепнула она.

— Сейчас девчонка пытается спасти его, но не думаю, что у нее что-нибудь выйдет, — продолжала Мерседес, проигнорировав духа. — Мерзкая девчонка... Постоянно лезет, куда ее не просят. Я больше не могу терпеть ее, Рет. Поэтому, собственно, я и пришла.

— Ты говорила, что Перрен запретил вредить ей.

— Да, запретил, — Уве показалось, что в голосе змеерукой женщины зазвучала горечь. — Два года, Рет. С тех пор, как он привез паршивку эту Нового Бурбона, меня... меня будто становится все меньше и меньше. Будто я таю и становлюсь невидимой, а Луи видит только ее. Первое время он просто смотрел, но потом... Сейчас Луи больше не притрагивается ко мне. Каждую ночь он зовет ее. Она прикидывается, что не хочет этого. Ты бы видел, какие сцены разыгрывает эта мерзавка. Плачет, отбивается... Но я знаю. Маму Мерседес не проведешь. Я знаю, что она задумала. Хочет, чтобы Луи выгнал меня, а самой занять мое место.

— Ты хочешь, чтобы я посочувствовал тебе? — ровным голосом спросил дух.

— Нет. Ты и не станешь... и мне не нужна твоя жалость. Я хочу, чтобы эта сучка Лаура исчезла.

— Перрен запретил вредить ей. — возразил Рет.

— Знаю. Я долго терпела, но у всякого терпения есть границы. Убей ее. Я хочу, чтобы она сдохла.

— Перрен...

— Насчет него не волнуйся, Луи я возьму на себя. Что-нибудь придумаю. Он поймет. Он должен понять.

— Хорошо, — судя по звуку, Рет тяжело поднялся со своего места.

— Сядь, — приказала женщина. — Не сейчас. Через несколько дней Луи и я едем в Новый Бурбон... не поверишь, чего мне стоило уговорить его... убей ее тогда. Я дам тебе знать.

Дух помолчал.

— Если я выполню то, о чем ты просишь, ты отпустишь Эрзу?

— Возможно.

— Мерседес, пожалуйста...

— Делай, что я говорю, Рет. Просто делай, что я говорю, и когда-нибудь я верну ее тебе.

— Мерседес...

— Я дам тебе знать, — повторила женщина и, встав, выскользнула из шатра.

Глава 10. Бунт

Доминик не на шутку перепугался, когда Уве вдруг вскочил и выбежал вон из хижины, и еще больше, когда, бросившись следом, увидел, что тот вытворяет посреди дороги. Издали он увидел, как товарищ перешел на шаг, остановился, потом вдруг стал метаться то влево, то вправо, упал, потом встал, прихрамывая, заговорил с кем-то невидимым. Черт, он что, действительно видит бесов? У Доминика сердце ушло в пятки, он на секунду замешкался, но потом, пробормотав заученный еще ребенком оберег «Не оставьте меня, Господь и Лука Покровитель», припустил дальше. И когда он был уже в нескольких шагах от Уве и хотел было окликнуть его, тот вдруг упал в пыль, как подкошенный.

Он был жив, дышал, но не отзывался и не открывал глаза, сколько бы Доминик не тормошил его. Промаявшись так с четверть часа, Доминик взвалил Уве на плечи и, тихонько ругаясь, потащил обратно в поселок. Этого еще не хватало! Кто его знает, когда он придет в себя и придет ли вообще! А завтра с самого утра их снова выгонят в поле, и неизвестно, что надсмотрщики сделают с Уве, если он к тому времени не очнется... Паника все больше охватывала его, и Доминик даже не сразу заметил, как товарищ похлопывает его по плечу.

— Эй... эй! Опусти меня. Все хорошо, я могу идти сам.

— Ты... ну ты и... какого черта ты творишь?! — заорал он, не зная, радоваться ему или злиться. — Я чуть умом не тронулся, думал, тебя бесы забрали, или... или еще что... и с чего ты такой тяжелый вообще?! Кожа да кости, а я надорвался тебя тащить!

— Дом, — Уве невольно улыбнулся. — Все хорошо. Извини, что напугал тебя. Послушай...

— Еще как напугал! Еще раз такое выкинешь...

— Дом!

— ... я не знаю, что с тобой сделаю! Попробуй только...

— Дом, Лаура в опасности, — сказал Уве, и Доминик поперхнулся словами.

— Ч-что?

— Пойдем, — сказал он. — Я расскажу по дороге.

Уве говорил долго, начав с того, как в тринадцать лет увидел морского змея у нойкастелльского берега, как провел год в деревне сеанти, о том, как тамошние духи даровали ему новое тело, при этом в ходе долгого и мучительного обряда уничтожив старое. Доминика поразило, как спокойно Уве рассказывал обо всем этом — ведь он помнил, как совсем недавно только при упоминании этих существ товарищ начинал задыхаться и дрожать от ужаса.

— Я сам удивился, — пожал плечами тот. — Когда мне встретился на дороге здешний дух, пугаться не было времени, а потом уже стало не до того, наверное.

В то, что здесь совсем рядом обитают духи, или бесы, или кто они там, Доминик поверил сразу. Он и раньше не слишком усердно посещал церковь, разве что на праздники, и никогда особо не вдумывался в природу бесов, ангелов и тому подобное; твердо он знал только то, что Бог и Лука Покровитель могут отогнать Дьявола, если их об этом попросить, а со всем остальным можно и самому разобраться. Раз Уве говорит, что видел и разговаривал с ними, то с чего бы ему врать? И в том, что эта жуткая тетка на самом деле никакая не колдунья, а использует этих существ, чтобы держать в страхе работников, есть смысл.

— Она просто разыгрывает спектакль, — сказал тот. — Все, о чем ты рассказывал — кукла, рисунки кровью, раскрашенное лицо — все это для вида. Амтиола говорила, что ее наставница учила ее тому же — если нацепишь на себя побольше всяких побрякушек и споешь что-нибудь непонятное, люди скорее поверят, что ты обладаешь силой.

— Ну ее, — отмахнулся Доминик. — Ты сказал, что Лаура в опасности.

— В опасности из-за Мерседес. Если я правильно все расслышал, она ревнует Перрена к Лауре. Считает, что та хочет хитростью занять ее место...

— Он же ее насилует! Какой, к черту, хитростью?! Что за бред?!

— Да, вот и я так понял, — мрачно кивнул Уве. — Но в любом случае, Мерседес потребовала, чтобы Рет убил ее... не сегодня, успокойся. Успокойся! — ему пришлось встряхнуть Доминика за плечи. — Время еще есть. Можно что-нибудь придумать.

— Да что придумать-то?!

— Успокойся, пожалуйста, — попросил он. — Пойдем в поселок. Думаю, я знаю, что можно сделать.

Первым делом они нашли Ива. Сам сидящий, как на иголках, Доминик в недоумении наблюдал за тем, как товарищ тихим, спокойным голосом рассказывает бородатому верзиле о духах и об опасности, нависшей над Лаурой. Похоже, у него действительно был какой-то план. Ив выслушал его, нахмурился и покачал головой:

— За Лауру мы разнесем там, на холме, все по кирпичику. Но пацан, насчет всего остального... бесы, духи, как их там... ты уверен, что тебе все это не привиделось? Лихорадка-то тебя еще не отпустила.

Уве сдержанно улыбнулся.

— Понимаю. Позвольте доказать вам, что я говорю правду, только не пугайтесь.

— Чего?

— Один из духов сейчас стоит у вас за спиной.

В следующую секунду невидимая сила подняла Ива в воздух, завертела то влево, то вправо. Он заорал от неожиданности и испуга, да и сам Доминик вытаращил глаза, потеряв дар речи.

— Бвон, пожалуйста. Этого достаточно, — мягко произнес Уве. Бородач опустился на землю и потрясенно заморгал.

— Пацан, ты... ты что, колдун, как эта... как Мерседес? — прохрипел он.

— Нет. Я же говорил вам, это не колдовство. Мерседес заставляет духов служить ей. Без их помощи она бессильна. И если мой план сработает, мы не только спасем Лауру, но и сможем освободить всех остальных, и духов, и людей. Нужно подождать до вечера. Тогда...

— Да что ты задумал вообще? — не выдержал Доминик. Ив поддержал его:

— Если все так, как ты говоришь, то тут и ждать нечего! Сейчас соберу всех наших, вломимся в хозяйский дом и вызволим девчонку. Даже если Жером, Гарсиа и Поль начнут стрелять, ну, положат они двоих-троих, а дальше

мы их числом задавим.

Уве покачал головой:

— Именно поэтому я прошу — подождите. Дом, Ив, поймите, пожалуйста, сегодня Лауре ничего не угрожает. И вы правы, если прямо сейчас идти штурмовать усадьбу Перрена, скорее всего вам это удастся. Духи вас не тронут, потерь будет немного. Но можно обойтись совсем без жертв, хотя бы попытаться.

— Это как?

— Вечером Лаура собиралась пробраться к нам, так? Я поговорю с ней. Она тоже может помочь. Если она согласится, я дам вам знать, а вы расскажите остальным. Если нет, — он пожал плечами. — Придется действительно вламываться в усадьбу. Но мне, правда, очень хотелось бы, чтобы все обошлось без жертв.

— Ну мне-то хоть можешь сказать, что ты задумал? — нетерпеливо спросил Доминик, когда они возвращались в свою хижину.

— Лаура может нам помочь, — повторил Уве. — Она ведь живет в усадьбе. Я очень надеюсь, что она знает, где Мерседес держит эту шкатулку и сможет открыть ее.

Доминик насупился.

— Это опасно. Она что-то говорила о том, что умеет без шума залезать в дома, но если ее поймают? Получше ничего не мог придумать?

— А чтобы ее не поймали, нужны все остальные, — терпеливо объяснил тот. — Как подстраховка. Если всей толпой явиться во двор и поднять шум, это отвлечет Перрена и надсмотрщиков. Просто пошуметь, ничего больше, не нужно провоцировать их на стрельбу. Скорее всего, Мерседес тоже вмешается, попробует нас запугать и заставить разойтись. А у Лауры будет время пошарить в доме.

— Да, так, наверное, лучше, — после недолгого молчания согласился Доминик, — Ей и так здесь достается. Не хватало, чтобы она еще и из-за нас пострадала.

Лаура появилась только ночью, злая, с опухшими глазами и пылающим красным пятном на щеке.

— Рубашку снимай, — бросила она Доминику, копаясь в сумке. — А ты разматывай повязку. Сейчас по-быстрому намажу ему спину и тобой займусь.

— Послушай...

— Ну, скорее! — прикрикнула она. — Нету у меня времени с вами возиться.

— Лаура, послушай... — снова попробовал Уве, но та отмахнулась, быстро осмотрела Доминика и буркнула «хорошо заживает».

— Уве тебе должен кое-что рассказать, — попытался он. — Присядь на минуту, а?

— Я сказала, у меня нет времени! — огрызнулась девушка.

Доминик дотронулся до ее руки.

— Лаура, пожалуй...

— Не трогай меня!

Она отшатнулась, яростно сверкнув глазами. Несколько секунд спустя ее плечи поникли, из груди вырвался вздох.

— Извини... я... извини. Ну что у вас тут такого срочного?

Уве заговорил. Лаура, что тем временем занялась его рукой, вначале слушала рассеянно, но потом стала все чаще и чаще останавливаться, и наконец уставилась на него широко распахнутыми глазами. Доминик наблюдал, как мелькают эмоции на ее лице — недоверие, изумление, потом что-то вроде детского восторга, когда Уве рассказывал о пришедших к нему на помощь Брижет и Айзане, а затем...

— Вот же сука! — взорвалась она. — Она еще воображает, что мне все это нравится?! Что я... да я сама убью ее к чертям! Обоих их порешу, этой же ночью!

Лаура вскочила и заметалась из стороны в сторону, как разъяренная кошка.

— Дослушай до конца, пожалуйста, — попросил Уве.

— Возьму на кухне нож и прирежу этих сволочей прямо в постели!

— Пожалуйста, — он мягко заставил ее усесться и взял руки девушки в свои. — Никого не нужно резать. Если ты сможешь найти и открыть эту шкатулку, духи больше не будут подчиняться Мерседес. Сбежать после этого будет гораздо проще.

Лаура тяжело дышала, сжимая кулаки. Потом, немного успокоившись, кивнула.

— Я эту шкатулку сто раз видела, — сказала она. — Стоит у нее на столике рядом с зеркалом. Сейчас вернусь, проберусь к Мерседес в комнату и открою ее. Дел-то!

— Сейчас не нужно, — возразил Доминик. Она недоуменно взглянула на него. — Что, если она проснется и поймает тебя? Не рискуй. Завтра с утра...

— Проснется? — фыркнула девушка. — Да чтоб ты знал, в Новом Бурбоне я за пять минут могла влезть в дом через окно, собрать все побрякушки и убраться, пока хозяева сны смотрят!

— Но однажды тебя все-таки поймали, — сказал Уве. — Иначе как бы ты здесь оказалась? Доминик прав, Лаура, не нужно рисковать. Мы все продумали. Завтра с утра мы устроим шум во дворе у Перрена, все отвлекутся, а ты тем временем сможешь спокойно проникнуть в комнату Мерседес.

— Мы — это кто? — не поняла она.

— Да все, кто есть.

Они обернулись. В дверях, пригнувшись, стоял Ив.

— Хорошо придумал, пацан, — сказал он. — Только ты уж извини, после того, как Лаура выпустит ту, как ее... в общем, мы тут с ребятами решили все-таки Перреном и его бабой заняться. Вы, если не хотите, не участвуйте, а только у нас к ним свои счеты имеются, понимаешь?

Уве вздохнул.

— Хорошо. Это ваше дело. Я не имею права указывать вам, как поступать.

— Вот и отлично, — осклабился бородач. — Выходите-ка все трое сюда, я тут всех собрал. Еще раз расскажешь нашим эту свою историю, ну и решить нужно, как завтра все это дело проворачивать будем.

У хижины, оказалось, собрались все работники, пришли даже женщины-асшантийки. Уве снова описал утренние события, местных обитателей той стороны и беду, в которую все они попали из-за Мерседес.

— А не врешь? — перебил его кто-то из толпы. — Что-то слишком чудная история выходит.

— Это кто там такой умный?! — рявкнул в ответ Ив. — Не врет он, я сам поручиться готов!

— Он не врет, — подал голос стоящий в первом ряду высокий и худой, как скелет, чернокожий. Он говорил медленно, на плохом гауллонском, запинаясь и подолгу подбирая слова. — У нас в Хас-Шаанти есть... есть такой люди... называть ганга. Есть еще одна Земля, Земля над нами, там живут как люди, как звери, часть на часть... мануката. Ганга их видят и могут с ними говорят. Мы не знали, что есть белые люди тоже ганга... думали, хозяйка Мерседес злая чави... колдунья. Раз новый мальчик может переманил к себе мануката, раз хозяйка больше нет силы, мы поможем. Мы, конечно, поможем.

Еще один асшантиец что-то робко возразил на своем языке, но говоривший парой слов заставил его замолчать и еще раз повторил: «мы поможем». Остальные чернокожие согласно закивали.

— Все слышали? — грозно оглядел толпу Ив. — Завтра с утра заявимся к хозяйскому дому и отвлекаем его и его громил, пока Лаура не откроет шкатулку. А потом — гуляй, рванина. Валим всех, обносим дом и разбегаемся кто куда... и чтобы никто не вздумал свалить посреди ночи, поняли? Мы это не только для себя, но и для Лауры делаем. Узнаю, что кто-нибудь сбежал раньше времени, найду и башку откручу. Вы меня знаете.

Его слова возымели действие — за ночь никто не решился покинуть поселок, хотя теперь все работники знали, что, попытайся они бежать, духи не тронули бы их.

Еще затемно явился Жером, стал трубить побудку, но не успел он опустить горн, как на него набросились выскочив из хижин, человек пять, стащили с коня и отобрали оружие.

— Вы идиоты, — хрипел надзиратель. Он не пытался сопротивляться, только ошалело крутил головой и стрелял по сторонам расширившимися от страха глазами. — Не понимаете, что с вами теперь будет? Хозяйка со всех вас шкуру спустит, если вы...

— Это уже не твоя забота, — ответил Ив. — Реми, дай-ка мне его кнут. И держите его покрепче, сейчас дергаться будет.

«Они что, высечь его вздумали? — недоуменно подумал наблюдавший за всем этим Доминик. — Нашли время!»

Здоровенный, как медведь, Реми покачал головой.

— Может, не стоит, Ив? Этот-то как раз старался с нами помягче, не то, что остальные...

— Так и мы с ним помягче, — отрезал тот. — Увидишь, Гарсиа и Поль так легко не отделаются.

— Так может, лучше из пистолета?

— Лишний шум. Все, Реми, держи его...

Ив присел над надсмотрщиком, тот захрипел и забился и Доминик наконец сообразил, что происходит. Он поспешно отвернулся и столкнулся нос к носу с подошедшим Уве.

— Что там случилось?

— Ничего. Пойдем.

Уве и сам все понял, заглянув за его плечо. Он побледнел, сжал зубы и кивнул:

— Да, пойдем.

А потом все пошло наперекосяк. Застать Перрена врасплох не вышло. На полпути в усадьбу им встретился всадник, спешащий в сторону поселка — Гарсиа, судя по широкополой шляпе. Увидев на дороге толпу, он развернулся, пришпорил коня и помчался назад.

— Дьяволов потрох! — яростно выругался Ив. Он выстрелил вслед надсмотрщику из отобранного у Жерома пистолета, но промахнулся. — Бегом, бегом, ну! Шевелитесь!

Но было поздно. Окна первого этажа усадьбы оказались наскоро забаррикадированы мебелью, а как только первые бунтовщики, из самых шустрых, вбежали во двор, загремели выстрелы и они мешками повалились на землю. Толпа взревела; на фасад дома обрушился град камней, двое или трое бросились к дверям и упали, сраженные новыми выстрелами.

На мгновение над усадьбой повисла мертвая тишина.

— Что вам нужно, негодяи? — раздался голос Луи Перрена. — Вы осознаете, что вы творите? Внутрь вам не проникнуть, а если вы...

— Выходи, сучонок! — проревел Ив. — Прикажи своим сложить оружие и выходи вместе с ними! Тогда вы умрете легко и быстро. На всех у вас пороху не хватит, а когда мы ворвемся внутрь, я лично тебя, ублюдка, выпотрошу! Живьем кишки выпущу!

Тот нервно рассмеялся.

— Мы и не станем тратить на вас порох, сброд. Стоит Мерседес сказать слово, как все вы сдохнете в мучениях. Если вы сейчас же не разойдетесь, пеняйте на себя!

Доминик залег у забора и напряженно вглядывался в окна. Видно было плохо, но он рассмотрел две или три фигуры, кажется с пистолетами и ружьями. Потом появилась еще одна, женская, на мгновение скрылась, появилась снова, что-то втолковывая кому-то... кажется, самому Перрену.

— Она здесь, — шепнул он Уве, который притаился рядом. — Внизу. Сейчас Лаура должна...

Тот кивнул, не сводя глаз с верхних окон усадьбы.

— Да, я знаю. И они тоже пришли.

— Они?

— Духи. Ты их не видишь, но они тоже здесь. Рет, Бвон, Брижет. Вроде бы еще несколько, не знаю их имен. Они...

Дверь дома открылась. На крыльце появилась хозяйка Мерседес — в одной ночной рубашке, с растрепанными волосами.

— Убирайтесь! — грозно крикнула она. — Даю вам один шанс! Разойдитесь или погибните все до единого!

В ответ ей раздались гневные вопли и полетели камни. Женщина свирепо блеснула глазами, воздела руки.

— Ну все, падаль! Вы все умрете! Сейчас...

И тут глаза Доминика укололись о крошечный блестящий предмет, что висел на цепочке на ее смуглой шее. Ключ. Маленький ключ.

— Ох, черт... — прошептал он.

— Убейте их! — кричала Мерседес. — Я приказываю! Рет! Я приказываю! Убей их всех!

В окне второго этажа возник силуэт Лауры.

— Она заперта! — отчаянно прокричала она и подняла руку с зажатым в ней небольшим продолговатым предметом. — Я не знаю, как ее отпереть! Все перерыла, не знаю, где ключ!

— Я приказываю! — продолжала бесноваться хозяйка. — Как ты смеешь не слушать меня, Рет?! Ты не знаешь, что я могу...

Тут она осеклась, и ее взгляд метнулся наверх, к открытому окну. Мерседес издала яростный вой.

— Тварь! Маленькая шлюха! Положи шкатулку! Положи, слышишь?!

Снова полетели камни, но еще до того, как они ударились о стены, она бегом бросилась обратно в дом. Уве вскочил на ноги.

— Бросай ее! Бросай и прыгай сама! Быстрей!

Девушка, размахнувшись, метнула шкатулку, и та, блеснув в лучах только что взошедшего солнца, несколько раз перевернулась и упала в пыль. Вновь загрохотали выстрелы, а из глубины дома раздавались вопли Мерседес:

— Сучка! Я убью тебя! Я убью тебя, слышишь?!

Лаура вскочила на подоконник. Доминик бросился через двор, не обращая внимания на свистящие вокруг него пули, и в последний момент успел поймать ее.

— Ух ты, — выдохнула девушка. Ее руки, которыми Лаура обнимала его за шею, слегка дрожали. — Чуть не попалась!

— Бежим, бежим, бежим!

Доминик схватив ее за руку, потащил обратно, по дороге ухитрившись подобрать шкатулку. Из дома продолжали палить, но они успели невредимыми добраться до ворот и скрыться за ними.

К ним бросились с десяток человек:

— Вы целы?

— Лаура, ты как?

— Они тебя не задели?

— Все... все хорошо, — задыхаясь от бега, прохрипел он. — Мы в порядке. И вот эта чертова шкатулка, но ключ...

Стрельба продолжалась; в те моменты, когда выстрелы затихали, до них доносились вопли хозяйки Мерседес. Уве чуть ли не силой выдрал шкатулку из руки Доминика, схватил камень и стал что есть силы бить им по крышке. Он закусил губу, что-то шипел на своем языке, но металл не поддавался...

— А ну-ка отойди, пацан, — прогудел Реми. Он поднял с земли огромный кусок валуна, поднял его над головой и обрушил на злополучную шкатулку. Один раз, второй, а потом крышка раскололась.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом со стороны усадьбы раздался грохот. Стены трещали и покрывались вмятинами, будто невидимый великан колотил по ним чем-то тяжелым, потом дверь слетела с петель, взмыла в воздух и улетела куда-то за ограду.

Ив оскалился.

— Ну все... За мной, ребята!

Сначала несмело, медленно, потом переходя на бег и подбадривая себя яростными воплями, бунтовщики бросились к зданию. Оттуда еще успели сделать несколько выстрелов, двое или трое упали на бегу и остались лежать, но остальные ворвалась внутрь, послышались грохот и звон разбитого стекла, крики, женский визг.

Толпу было уже не остановить.

Глава 11. Ночь в "Гран Гри"

Когда шкатулка разбилась, перед глазами Уве мелькнуло что-то розово-белое, голову на мгновение закружил слабый цветочный аромат, будто он попал в облачко пыльцы, а потом он увидел ту, кого Рет называл своей подругой. Хрупкая светловолосая девушка в бледно-лиловом повисла в нескольких шагах над землей, за ее спиной трепетали крылья в розовых, белых и золотых разводах, легкие, как у мотылька. Она зажмурилась и заметалась, ослепленная утренним светом. - Эрзу! - громовой рык предводителя духов на мгновение перекрыл хлопанье выстрелов. Он бросился к ней через двор широкими шагами. Девушка-мотылек обернулась на голос. - Рет?.. Рет, где ты?! Я ничего... ничего не вижу! Рет! - Эрзу! Он уже был рядом, прижал ее себе, так, что в первые секунды Уве испугался, как бы огромные руки духа не причинили подруге боль. Но та лишь всхлипнула и прильнула к Рету, спрятав лицо на его груди и обняв за шею. Раздался грохот, треск и звон разбитого стекла. Бвон, хрипло хохоча, колотил своим посохом по фасаду дома так, что в воздух летели обломки дерева и красная кирпичная пыль. Брижет и еще какой-то дух - огромное продолговатое лицо, напоминающее жуткую маску, шесть длинных рук и ног - сорвали дверь с петель и забросили ее высоко в воздух. Из глубины дома раздавались испуганные крики, а потом толпа ворвалась внутрь и они зазвучали еще отчаяннее... Через несколько минут из окна верхнего этажа выбросили изуродованное мертвое тело - кажется, одного из надсмотрщиков. Потом во двор вытащили троих. Уве помнил, как их заставили встать на колени, как подавленно молчал бледный, как призрак, Гарсиа, как что-то жалобно лепетал Перрен. Кажется, предлагал схватившим его золото в обмен на свою жизнь. Ив пнул его ногой и расхохотался. Золото мы и так возьмем, сказал он, а потроха тебе Лаура сейчас выпустит. - Не смейте, вы, подонки! - закричала Мерседес. Она рвалась из удерживающих ее рук, шипела, как разъяренная кошка, сыпала проклятиями. - Не смейте трогать Луи! Грязные ублюдки, вы не... Бвон, привлеченный ее воплями, обернулся к женщине и оскалился. В глазницах черепа вспыхнул оранжевый огонь. - Рет?.. - хрипло окликнул он. Тот на секунду оторвался от своей подруги, бросил быстрый взгляд на происходящее и коротко кивнул. - Отойдите от нее! От Мерседес! - успел крикнуть Уве. - Отойдите, быстро! Бвон в два прыжка оказался рядом с женщиной, хохоча схватил ее и поднял в воздух. Одна рука обхватила Мерседес поперек туловища, другая вцепилась в затылок; она успела издать короткий вскрик, потом раздался хруст и тело со свернутой шеей упало в пыль. Бунтовщики приветствовали ее смерть восторженным ревом. Потом подозвали Лауру и кто-то сунул ей в руку нож. Перрен принялся ныть еще сильнее, униженно умолял пощадить его, от страха заикаясь и захлебываясь словами. Лаура с минуту смотрела на него, ее смуглое лицо кривилось то ли от гнева, то ли от отвращения. Потом протянула нож Иву, развернулась и зашагала назад к тому месту, где стояли Уве и Доминик. - Ну его к черту, - бросила она в ответ на их взгляды. - Не хочу к этому скоту лишний раз прикасаться. Пусть сами с ним разбираются. Немного помявшись, она добавила: - Не умею благодарить, честно... как-то большую часть жизни было некого и не за что. В общем, если сумею когда-нибудь вам, ребята, помочь - в лепешку разобьюсь, но помогу. А все эти красивые слова говорить - не мое, вы уж извините. Уве кивнул и улыбнулся в ответ. - Куда ты теперь? - спросил Доминик. - Вроде бы ты говорила, что попала сюда из Нового Бурбона... - Ну да. Туда и постараюсь вернуться. А что мне в этой глуши делать? Вы ведь тоже здесь задерживаться не собираетесь, так? Тот ухмыльнулся. - Не собираемся. Только нам не в город, нам куда как дальше... На плечо Уве легла чья-то рука. Он обернулся и увидел стоящих перед ним Рета и Эрзу. Девушка-мотылек все еще жалась к предводителю духов, робко глядя на Уве все еще мокрыми от слез глазами. - Думаю, в отличие от этой девочки я смог бы найти тысячу слов, чтобы отблагодарить тебя, юный унган - сказал Рет и склонил голову. - Но, как я понял, тебе и твоим друзьям сейчас нужны совсем не слова. Я помогу вам вернуться домой. Вернее, не я, а... Он указал вверх, и, проследив за его взглядом, мальчик увидел кружащую в небе крылатую змею. Уве первым взобрался на переливающуюся бирюзой и золотом спину. Лаура последовала его примеру, кажется, совсем не робея, а вот Доминик долго не мог решиться, ворчал, что безопаснее было бы добраться до Нового Бурбона на своих двоих, а там дождаться корабля, что идет в Кронланд. - И заплатить чем у нас есть, - добавил он и достал из кармана сверкающий зеленый камень. - Это из шкатулки. Если его продать, можно целый месяц спокойно прожить в городе, а там... - Просто признайся, что боишься, и все, - хитро улыбнулась Лаура. - Я боюсь? - возмутился Доминик и, ругаясь себе под нос, со второй попытки уселся на спину Айзаны. - И камешек отдай, - добавила девушка и ловко выхватила изумруд из его руки. - Эй! - Что "эй"? Вы дальше полетите, а мне в городе на что-то жить нужно, нет? Никто не заметил, как они взлетели. Уве взглянул вниз, на быстро уменьшающийся двор и суетящихся людей. Над крышей усадьбы уже поднимался столб черного дыма. Он поднял глаза к расстилающемуся над ними синему небу. Страшно почему-то не было, будто он всю жизнь только и делал, что летал на крылатых змеях. Все беды остались позади. Дом трудолюбия, тюрьма, каторга, побои, а главное - страх. Даже рука почти перестала болеть. Теперь все будет хорошо. Он слушал, как Лаура перечисляет, сколько домов в Новом Бурбоне она обчистила, прежде чем по глупой случайности - в открытое окно с крыши влезла бродячая кошка и всех переполошила - попалась и была отправлена на каторгу, как Доминик, вцепившись в спину Айзаны так, что побелели пальцы, ругается на чем свет стоит и грозится, что если упадет, то прибьет ее, и чувствовал, как грудь распирает от облегчения и радости... Доминик внезапно замолк и легонько толкнул Уве в спину - Ты что, рассмеялся сейчас? - Я? Да... наверное, да. А что? - Первый раз слышу, как ты смеешься. - озадаченно сказал он.

Новый Бурбон показался уже вечером - скопление ярких огней посреди мглы лесов и болот, которые окружали город. - Ты не устала? - склонившись к голове Айзаны, спросил Уве. - Я - нет, - ответила она. - Могу лететь еще долго. Но раз уж ты спросил, может быть вам нужен отдых? Или кто-то из вас голоден? Он передал друзьям слова духа. Лаура оживилась: - А она дело говорит. Мы с утра ничего не ели, да и как вы ночью собираетесь лететь? Кто-нибудь из вас, чего доброго, уснет и свалится. Можно заночевать в городе, запасетесь едой, а утром отправитесь дальше. Вам ведь до самого Кронланда добираться. - Вспомнили... - отозвался Доминик. - Я бы сейчас целую корову съел, только на какие деньги мы ее купим? И ночевать-то есть где? Уве слегка повернул голову и заметил, как в сгущающейся темноте блеснула улыбка девушки. - Я же обещала вам помочь, забыл? Есть одно местечко, где можно залечь до утра. Доверьтесь мне. - Хорошо, - прошелестела Айзана, которая слушала их разговор. - Пусть девочка покажет, куда лететь. Отдохните, а утром я вас заберу... Они опустились на окраине Нового Бурбона, в квартале, где вдоль узких петляющих улочек ютились деревянные домики и совсем уж тускло горели масляные фонари, и Уве сразу вспомнил веселый квартал ди Зингаро в Леонии. К счастью, час был поздний и их никто не увидел. Айзана попросила встретить ее утром на этом месте. - Не нравится мне этот город, - заметила она, прежде, чем скользнуть в темноту ближайшей рощи. - Слишком много металла. Но если понадоблюсь, я буду рядом. - Ну, куда теперь? - нетерпеливо поинтересовался Доминик. Лаура жестом пригласила их за собой. - Пойдем, тут совсем рядом. - сказала она и добавила чуть тише, будто про себя: - Надеюсь, он еще не окочурился. - Что? - Да живет тут дед один... пойдем, ну, чего вы на месте топчетесь?.. живет один дед, Ренье зовут, он мне здорово помог, когда я совсем мелкой на улице оказалась. Жила я у него одно время. Если еще в ящик не сыграл, можно будет у него переночевать. Уве хотел было поинтересоваться, что они будут делать, если этого Ренье уже нет в живых, но тут оказалось, что Лаура была права, и идти было всего ничего. Они остановились у притаившегося под широко раскинувшим ветви деревом маленького домика, невзрачного и потемневшего от времени. С карниза свисали гирлянды пряно пахнущих трав и какие-то амулеты, над дверью - грубо сделанная вывеска с аляповатой надписью "Гран Гри". - Нет, похоже, с ним все в порядке, - заметила Лаура. Взойдя на крыльцо, она дважды стукнула в дверь, выждала несколько секунд, постучала еще два раза, снова выждала, снова постучала дважды. Минуту спустя изнутри раздался громкий сердитый голос, предлагающий ночному посетителю не ломиться в дверь после закрытия лавки, а идти дальше, и даже объясняющий, куда именно. Уве заметил, как девушка с трудом сдерживает улыбку. Она покачала головой, снова начала было стучать, но из-за двери уже раздавались торопливые шаги. - Лаура, плутовка, ты что ли?! На пороге появился коренастый чернокожий человек в одних брюках, с всклоченной седой бородой и огромной копной волос, то ли свалявшихся, то ли специально скрученных в косы. - Чтоб меня на том свете черти вилами драли! - проревел он, но тут же спохватился и понизил голос: - Лаура! Я думал, тебя в живых нет! Он схватил девушку в охапку и прижал к своему внушительному животу. Та скорчила недовольную гримасу, но было видно, что и она рада встрече. - Пусти. Пусти, ну! - она шлепнула Ренье по руке. - Знаешь ведь, я не люблю все эти обжиманцы. В дом пригласишь или так и будешь на всю улицу пузом светить? Старик расплылся в улыбке. - Да заходи, конечно... А эти двое с тобой? - Будто сам не видишь, - буркнула Лаура и проскользнула мимо него в дом. Ренье, прищурившись, оглядел Уве и Доминика. - Ну и вы заходите, каторжане, раз пришли. Тоже у этого... как его... дай Бог памяти, в мои-то годы... Парена горбатились? - У Перрена, да, - кивнул Уве. - Как вы догадались? - А то я по молодости на плантации не попадал, - ответил тот. - Одежда на вас самая что ни на есть каторжная, такую всем работникам выдают. Я больше скажу, судя по тому, что вы до сих пор в ней, с плантации вы сбежали, потому как иначе были бы в цивильном. Так что давайте заходите, а то ведь стража у нас тут редко, но появляется... Внутри царил полумрак, еле разгоняемый маленьким светильником на прилавке. За ним виднелись полки, заставленные бутылками из мутного стекла, разноцветными свечами, какими-то деревянными фигурками и пучками высушенных трав. В другом конце тесного помещения на колченогом стуле расположилась Лаура и сосредоточенно чистила апельсин. - Есть что посерьезней, Ренье? - подняла она глаза на старика. - Проголодалась - сил нет. Тот почесал в затылке. - Откуда ж я знал, что ты нагрянешь? Сейчас гляну, - с этими словами Ренье исчез за дверью напротив входной. Уве успел разглядеть совсем уж крошечную комнатушку, в которой были только кровать, маленький стол и сундук у стены. - Не графский дворец, да, - сказала Лаура, проследив его взгляд. - Но нам ведь тут всего одну ночь перекантоваться. Можно поспать и на полу. Она разделила апельсин на дольки, протянула несколько друзьям. - Что это у него тут вообще? - спросил Доминик. - Вроде лавки? - Вроде того, да, - пожала плечами девушка. - Ренье всякие зелья и талисманы продает. - Ну, на таком много не заработаешь. Лаура хитро улыбнулась. - Он еще покупает... всякое. А потом тоже продает. Кстати, спасибо, что напомнил. Ренье! - Чего? Старик вернулся с тарелкой, на которой лежали куски хлеба и сыр. Рядом с ней он поставил на прилавок бутылку с вином. - Ну, налетай, каторжане... Чего звала, Лаура? Она протянула ему захваченный из усадьбы Перрена изумруд. - Сколько за камешек дашь? Ренье снова прищурился, наклонился, чтобы разглядеть камень получше. Потом его глаза расширились, он удивленно крякнул, схватил его и поднес к светильнику. Долго рассматривал изумруд, вертя его и так, и этак, и, наконец, вернул камень девушке. - Будь на твоем месте Жаннетт или Виктор, например, - серьезно сказал он. - Я бы сказал,что камешек - дешевка, и купил бы за гроши. Но тебе, Лаура, врать не буду. Он самое меньшее тысячу ливров стоит, а у меня сейчас таких денег нет... - Да ладно, - восхищенно выдохнула она. - Я на твоем месте сходил бы в притон к Кривому Мордехаю, он-то точно камень купит. Я слыхал, у этого паразита последнее время дела идут хорошо, так что... Лаура не дослушав, вскочила на ноги. Ее лицо сияло. - Ренье, пень ты старый, спасибо! Спасибо-спасибо! Если все выгорит - пятьсот ливров тебе отдам! - Себе оставь, пригодятся. Э, погоди, ты что, прямо сейчас туда собралась? Она обернулась уже в дверях: - А что? Я быстро, одна нога здесь... - Ты ж есть хотела! И вообще, расскажи хоть, где пропадала? Тебя на каторгу, я слышал, на год упекли, год прошел, а ты все не возвращаешься... - На год, да. Перрен, скотина эта, вместо плантации заставил меня в доме прислуживать, а как год прошел, отказался отпускать. Я один раз почти сбежала, так он поймал и обратно... ай, потом расскажу! Давай, Ренье, я быстро! - Да погоди! Завтра к Мордехаю сходишь, ничего с ним за ночь не случится. Лаура нетерпеливо топнула ногой. - Он отсыпаться до полудня будет! А этим двоим завтра с утра нужно дальше двигать, и путь у них неблизкий. Я им еще еды куплю, а то на твоем хлебе с сыром далеко не уйдешь. Все, давайте, я сейчас вернусь! - Слушай, мы не... - начал было Доминик, но она отмахнулась и исчезла за дверью. - Вот чертовка неугомонная, - с улыбкой сказал старик, глядя вслед девушке. - Совсем не изменилась. Эх... ну давайте, ешьте, что ли... Лаура действительно вернулась быстро. Ренье успел рассказать, как подобрал ее на улице пятилетней девочкой ("матушка ее в доме трудолюбия померла, а еще два года малышку даром кормить да ждать, когда она подрастет и работать сможет, никто там не собирался"), как обучил всему, что знал, и как через несколько лет она начала чистить карманы, срезать кошельки, а потом и залезать в дома. - Иногда жалею об этом, честно, - вздохнул он. - Может, лучше было бы ей просто в лавке мне помогать. Глядишь, и не угодила бы на каторгу. Ладно уж... Ну а вы-то за что туда загремели, рассказывайте. Не успел Уве открыть рот, как в лавку влетела Лаура - растрепанная, задыхающаяся от бега, с круглыми от страха глазами. - Ренье! - выпалила она. - Ты почему... ты... Антуан! Ты почему не сказал, что Антуан теперь на Мордехая работает?! Старик несколько секунд растерянно смотрел на нее, потом хлопнул себя по лбу: - Холера меня возьми! Забыл! Забыл совсем! - Он за мной гонится! Ключ! Ключ где?! Запри дверь! В следующий момент с улицы раздался топот, тяжелое дыхание, и в лавку ввалились двое парней. Один из них, высокий длинноволосый щеголь, держал в руке нож. - Лаура, тварь ты мелкая, думаешь, я забыл? - шипел он. - Думаешь, стащишь у Антуана кошелек, пропадешь на пару лет, а как вернешься, так он ничего и не вспомнит? Она испуганно мотнула головой. - Антуан, я только одолжила, честно... я отдам... - Еще как отдашь, шлюшка, еще как отдашь! Гони пятьдесят ливров, а то хуже будет! - Эй, за языком следи, - вмешался Доминик. - Ты... - Жан! - даже не взглянув на него, приказал щеголь. Его приятель молча выхватил свой нож и шагнул к Доминику, но тот схватил с прилавка еще не начатую бутылку вина и швырнул ему в голову. Раздался глухой стук; бандит со стоном прижал руки ко лбу, между пальцами заструилась кровь, и он тяжело грохнулся на пол. - Ну, сучонок! - взъярился Антуан, наконец оборачиваясь к Доминику. - Да я тебя сейчас кончу, ты... За его спиной бесшумно возникла высокая темная тень. В свете луны, льющемся в распахнутую дверь лавки, блеснуло лезвие и горло Антуана внезапно пересекла черная полоса. Он захрипел, судорожно пытаясь зажать рану, упал на колени, потом ничком на пол, несколько раз дернулся и замер. Человек шагнул на свет. Черная одежда, гладкая, как череп, голова, тонкие губы изогнуты в улыбке. - Привет, - сказал Винченцо Сассо. - Вот это называется повезло, а? Вы не скучали? Я скучал. Его взгляд упал на корку на полу. - О, у вас тут апельсины есть. Я бы сейчас руку отдал за апельсин. Не свою, конечно. Кого-нибудь другого. Время будто замедлилось, замерло, а потом вдруг понеслось, как бешеный конь. Уве метнулся к ножу, что выронил один из бандитов; в ту же секунду в и так тесную комнатушку вломились еще двое в черном и кинулись к Доминику. Одного он встретил ударом в лицо и схватился со вторым. Уве, уже сжимая скользкую рукоять в кулаке, увидел, как Сассо плавным движением выносит вперед свой кортик; он еле ушел в сторону, вскочил, сделал выпад. Наемник парировал, попытался схватить его свободной рукой, Уве снова ускользнул, отскочил к стене; в это время Лаура бросилась на Сассо сзади, повисла у него на спине, пытаясь добраться ногтями до лица. Тот крутанулся на месте, сбросив ее, но когда стал поворачиваться, Уве уже был рядом, уперев острие нож в его ребра - Бросай кортик. - С чего бы мне? - ухмыльнулся Сассо, перехватил его руку и ударом в лицо отшвырнул Уве к стене. Мальчик поднял было нож, чтобы снова атаковать, но наемник лишь стоял и улыбался. - Все, все, хватит. - сказал он. - Бросай эту игрушку, иначе твоему приятелю будет плохо. Он кивнул на Доминика, которого держали двое подручных Сассо. Кортик одного из них поблескивал у самого его горла. Нож выпал из руки Уве. В лавке на несколько секунд повисла тишина, прерываемая тяжелым дыханием. - Не поверите, мы уже больше месяца ошиваемся в этом городишке, - спокойно, даже дружелюбно сказал наемник. - Шаримся по притонам, по кабакам, выслушиваем, выспрашиваем. Я как чувствовал, что рано или поздно вы объявитесь. И вот сидим мы сейчас у Мордехая, а тут заходит эта девчонка и давай с какой-то подружкой трещать. И имена все нужные назвала, и даже сама нас к вам привела. Сама того не желая, но тут уж как... - Эй, ребята, я не знаю, кто вы такие, но не трогайте Лауру, - наконец подал голос Ренье - Я вам заплачу. - Это уже от нее зависит, - пожал плечами Сассо. - Пусть только нам не мешает, и все будет хорошо. Мы вообще-то уже заканчиваем, осталось только... Девушка с трудом поднялась на ноги. - Отпустите их, пожалуйста. У меня есть... вот, возьмите и уходите, - сказала она, протягивая наемнику драгоценный камень. Тот покачал головой. - Тогда, - голос Лауры дрожал, но она изо всех сил пыталась изобразить улыбку. - Тогда, может, вам нужно кое-что другое? Пойдем в соседнюю комнату, и... - Лаура, нет! - прохрипел Доминик. Сассо, ухмыляясь, окинул девушку взглядом. - Не интересуюсь. Вот с этим красавчиком я бы с удовольствием прознакомился поближе... Он шагнул к Уве. - ... но к сожалению... Рука наемника с зажатым в ней кортиком медленно взлетела на уровень груди. - ... насчет него у меня четкие указания. "Я же нужен им живым," - успел подумать он, а потом грудь пронзило болью и холодом и все вокруг стало погружаться в непроглядный мрак. Несколько мгновений Уве еще мог слышать отчаянный крик Лауры, еще кого-то... кажется, это Доминик... страшный грохот и треск, снова крики, а потом он умер.

Глава 12. Присутствие

В темноте зажглась крохотная точка света, и Уве понесло к ней, как упавший в ручей лист. Его охватило спокойное умиротворение, откуда-то пришло сознание того, что как только он попадет в этот свет, все станет хорошо. Просто нужно не противиться и плыть по течению...

Там и ждет Уве Тот, Кто Далеко? Амитола рассказывала, что после смерти души людей отправляются искать его, но даже у самых добродетельных из них полет через тьму должен занять какое-то время. А тут не прошло и минуты... странно.

Свет приближался. Уве почувствовал прикосновение ласковых лучей, слабый запах... вроде бы какие-то цветы? На мгновение все утонуло в сиянии, мрак отступил, и он оказался посреди зеленого луга в окружении заросших деревьями холмов. Белые и золотистые цветы в изумрудной траве, откуда-то слышен мерный плеск воды, и все вокруг пронизано льющимися с неба прозрачными лучами. Странно. Солнца нигде не видно, откуда тогда эти лучи? Думать об этом не хотелось. Это место, чем бы оно ни было, наполняло его тихой, спокойной радостью, будто разлитой в воздухе...

Доминик.

Откуда-то доносилась тихая музыка и голоса. Уве пошел на звуки по тропинке, которая вела между холмами, и она вскоре вывела его на берег широкой реки, сияющей в струящихся в неба лучах, как расплавленное золото. На той стороне раскинулись цветущие луга, а где-то на горизонте в дымке вставали белые купола и башни неизвестного города.

У самой воды сидели люди в длинных белоснежных туниках, о чем-то негромко переговаривались. Потом снова, будто из воздуха, полилась музыка, а одна из них, темноволосая женщина, запела.

Река благодати к трону течет

Когда завершится дней моих счет

Пред троном предстану, глаза опустив

Господь улыбнется, грехи мне простив...

«Река благодати». Церковный гимн, который пели по окончании службы. Уве невольно улыбнулся.

Церковный гимн? Погодите-ка...

Длинноволосый бородатый мужчина заметил Уве, улыбнулся и жестом пргласил присоединиться к ним, но тот застыл на месте, в растерянности глядя по сторонам.

Это же...

Шелест крыльев. Уве задрал голову и успел заметить промелькнувшую над ним человеческую фигуру, окутанную белым сиянием.

Это же Рай. Рай, каким его описывали пасторы Церкви, как на картинках в книге Законов Войны Господней.

Доминик.

Но... Амитола же рассказывала совсем о другом! Как же Тот, Кто Далеко? Что происходит?!

Мягкая трава ушла из-под ног. Уве почувствовал, как его поднимает и несет куда-то словно порывом ветра. Зеленый луг, река, люди на берегу мгновенно отдалились в тысячу раз, сжались в точку и исчезли.

Он оказался посреди бесконечно тянущейся во все стороны белизны... нет, не совсем так. Здесь не было сторон, не было понятий вроде верха или низа. Все вокруг было наполнено белым Присутствием, само это странное место и было Присутствием, и оно было разумным и смотрело на Уве, хотя и не имело глаз. Он задохнулся от захлестнувшего его ужаса, смешанного с восхищением и радостью.

Доминик.

— Ну что не так? — без слов спросило Присутствие. — Это не то, чего ты ждал?

— Ты... кто ты? — прошептал он.

— Я — это я, — ответило Присутствие. — А ты Уве Борга, так? Родился пятнадцать лет назад в Кронланде, в возрасте семи дней тебя омыли в благословенной воде и приняли в лоно Церкви?

-Д-да...

— Ты умер. Сочувствую, кстати. Зла натворить не успел, и вообще, вижу что паренек ты хороший. Поэтому ты попал в Рай. Что не так?

— Но... но я думал...

— А ну, погоди, — сказало Присутствие и снова окинуло его бесплотным взглядом. Потом вздохнуло.

— А, теперь вижу, ты на четверть сеанти и веришь в Того, Кто Далеко... Ну извини, вас знаешь сколько умирает каждый день? За всеми не уследишь.

— Кто ты? — снова спросил Уве. — Ты — Бог?

— Да, Бог, если тебе так проще. Бог вашей Всеобщей Церкви, Тот, Кто Далеко, Лесной Хозяин белозерцев, Великое Золотое Небо Айланской степи, Многорукая Лакшми ширамцев, Эльшаддай бней-иврим. Тебе все имена перечислить?

— Я не понимаю...

— Я — это я, — повторило Присутствие. — Стараюсь присматривать за вами по возможности. Добрых награждаю, злых наказываю. А как — это уже вы сами додумываете.

Доминик в беде!!!

Мысль, смутный образ, дрожавший где-то на самом краю сознания, вдруг вспыхнул молнией, затмил собой все остальные мысли, вытеснил из головы все вопросы, которые Уве хотел бы задать Присутствию. Почему оно допускает страдания и зло, зачем создало духов и людей — какая разница, если Сассо схватил Доминика!

— Ну так что? — спросило Присутствие. — Хочешь в Рай? Хочешь стать духом, родиться заново в вашем мире?

— Нет! — выкрикнул Уве. — Подожди! Я... верни меня назад!

— Ох, — разочарованно проговорило оно. — Снова. Ненавижу, когда о таком просят.

— Пожалуйста... ты не понимаешь... я должен...

— А ну цыц, — сказало Присутствие. — Вот вы болтать горазды... Погоди.

Снова будто бы пристальный взгляд пронзил его насквозь.

— А, ясно. Друга спасти хочешь.

Оно снова вздохнуло.

— Ты думаешь, меня раньше о таком не просили? У одного родители немощные, за которыми ухаживать некому, у другой младенец от голода умирает... а я не могу, понимаешь? Нельзя так!

— Почему нельзя?!

— Потому что одного верну, а потом все начнут об этом просить. У каждого какая-нибудь причина найдется. Так что, каждый раз вас воскрешать прикажешь? Нельзя вам вечно жить! Нельзя!

— Да я не хочу вечно! — закричал он. — Мне нужно только Дома спасти! Пожалуйста, верни меня обратно! Ты же можешь!

Присутствие молчало.

— Ну пожалуйста!

Снова тяжелый вздох.

— Мне самому после такого гадко. Плачут, просят, а я должно им отказывать. А я же не злое, просто... нельзя так.

— Послушай...

— А знаешь, что? — вдруг сказало оно и схлопнулось в крошечное пятнышко света и через секунду исчезло вовсе. Вокруг снова была темнота.

— Рана... рана затягивается, Лаура, ты глянь! — раздался ошеломленный голос Ренье. — Чтоб меня на том свете черти вилами драли!

Уве открыл глаза.

Глава 13. Клинки справедливости

Над блестящими от влаги покатыми булыжниками набережной стелился туман, липкая дымка, пронизанная неярким желтым светом фонарей, оседала каплями на одежде, коже и волосах. Улица, как и весь город, спала тревожным, настороженным сном, погруженная в тишину. Ее нарушал только тихий плеск воды в каменной ловушке канала да внезапно раздавшиеся торопливые шаги. Как кстати. Лаура нырнула поглубже в тень, слилась с ней, прижалась щекой к прохладному камню колонны. Мимо, оглядываясь и держа руки на рукоятях сабель у пояса, прошли двое в серых мундирах. Судя по напряженным лицам, они чувствовали себя не в своей тарелке и, скорее всего, были бы совсем не против оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Навстречу им выступили с полдюжины вооруженных людей. Мундиры того же покроя, но других цветов — темно-красные и зеленые, в руках пистолеты и ружья, и все они были нацелены в грудь серым. - Стоять! Те замерли на месте и, не дожидаясь приказа, задрали руки. - Городская стража? - На а кому еще по ночам тут шляться? — буркнул в ответ один из серых. - А вот сейчас проверим, — командир остановивших их людей, маленький и смуглый, одетый в зеленое, шагнул вперед, быстро обыскал обоих, вывернул карманы и сорвал медные бляхи с лацканов мундиров. Через минуту он вернулся к своим. - Ну да, вроде стража, — в его голосе звучало даже некоторое разочарование. — Кто ж вас одних отпустил в такой час гулять, родимые? - Да мы особо и не рвались, — мрачно ответил второй стражник. — Служба такая, сами знаете. - Служба у них... Давайте, двигайте отсюда. В этом квартале дон Валестра сам за порядком присматривает, не переживайте. Вмешался другой из его отряда, к темно-красном мундире: - Хорошо присматривает, если два этих клоуна сумели к самому его дому подойти. Ты же говорил, у вас караульные на каждой улице, Руммо. Что ж выходит, твои люди их проморгали? - Заткнись, — огрызнулся тот. — В караулах и твои люди стоят. Своим я вставлю фитиля, только вы, выходит, ничем не лучше. - А вот прикажет синьор Фиола нам с улиц уйти, тогда посмотрим, как твой хозяин без его помощи с делла Камберо справится. Руммо ухмыльнулся. - Испугал... Да за дона Бернардо, если хочешь знать, половина Совета готова вступиться, если что начнется. - А другая половина — за купчика, — возразил собеседник. — Кантоне, Фаццио и остальные. - Зато гильдия за нас... — не сдавался Руммо, но тут подал голос один из стражников, робко спрашивая могут ли они идти. - Вас здесь и быть уже не должно, крысы вы серые. Кыш отсюда, ну! - Так это... без блях нельзя, вещь-то казенная. Бляхи верните, а потом можете дальше мериться, у кого длиннее. — сказал второй. - Что ты там вякнул?! Вот он, момент. Лаура ящеркой метнулась в ограде дома Валестры, стараясь держаться в тени. Охранники были слишком заняты тем, что наблюдали, как начальство награждает не в меру болтливого стражника тумаками. Она бесшумно проскользнула между прутьев и в последний момент успела спрятаться за розовым кустом, так что еще один караульный, который появился из-за угла здания, привлеченный руганью и звуками потасовки, пробежал мимо. Стараясь действовать как можно тише, Лаура размотала веревку вокруг талии, бросила взгляд вверх. Слава Богу за ночную влажную жару. До шарлианской она не дотягивала, но все равно заставляла местных оставлять окна приоткрытыми... Бросок. Стальной крюк исчез в окне второго этажа, и девушка, убедившись, что он накрепко зацепился, стала ловко карабкаться вверх. И успела как раз вовремя — как только Лаура подтянулась в последний раз, уселась по-кошачьи на подоконнике и быстро смотала веревку, снизу послышались шаги и голоса — Руммо пинками выпроваживал караульного, с которым чуть не столкнулась девушка, обратно на пост. - Без тебя справились, — ворчал он. — Куда тебя понесло? - Так я подумал... - Здесь я за тебя думаю! Днем гильдейские пацана приволокли, завтра с утра синьор Бернардо его казнит. Именно сейчас нужно во все глаза смотреть, того и гляди, делла Камберо пронюхает и попытается его освободить... Короче, Марко — еще раз покинешь пост без разрешения, я лично тебе ребра пересчитаю. "Завтра?! Уже завтра?!« - Как он пронюхает? — огрызнулся Марко. — Вы ж сами сказали, пацана его только сегодня доставили, об этом, наверное, еще никто и не знает. И вообще, я слышал, торгаш этот подался в бега, дом его уже третий день пустым стоит. - Поговори мне еще! Лаура мягко спрыгнула с карниза и, оказавшись в конце длинного темного коридора, на минуту затаилась, чтобы выровнять дыхание и решить, что делать дальше. Доминик здесь. Удастся ли его вытащить — совсем другой вопрос. А все из-за нее! Не побеги она посреди ночи в притон Мордехая, Доминика бы не схватили и... и вообще, не произошло бы потом то, что произошло! Лаура вспомнила, как лысый гад в черном вонзил лезвие в грудь Уве, как тот даже не пытался защищаться, несколько секунд стоял с растерянным выражением на лице, потом изо рта у него побежали струйки крови и он сполз вниз по стене. Лысый ухмыльнулся, хотел было скомандовать что-то, а потом стена «Гран Гри» взорвалась с треском и грохотом, словно внутрь вломился кто-то невидимый, во все стороны полетели щепки и обломки досок. Ренье еле успел нырнуть за прилавок. "Айзана," — догадалась Лаура, а мгновение спустя ее швырнуло на пол. В полутьме раздавались крики, отвратительный влажный хруст, потом снова крики, резко оборвавшиеся. Поднявшись на ноги, она увидела, как на полу валяются тела подручных лысого, каждое с разорванным горлом, а сам он приставил кортик к шее Доминика и пятится прочь, прикрываясь им, как живым щитом. Глаза у убийцы были ошеломленные и испуганные, стреляли из стороны в сторону, пытаясь разглядеть напавшего на них. Лаура бросилась было к нему, но лысый повел лезвием, и на коже Доминика выступила кровь. - Не вздумай, — одними губами предупредил он, и, продолжая пятиться и тащить за собой парня, оказался на улице и исчез в темноте. Она беспомощно застыла на месте, но потом услышала шорох огромного чешуйчатого тела и что-то проскользнуло мимо нее в душную ночь. Айзана. Айзана скорее сможет спасти Доминика, чем она. А там Уве... Лаура метнулась обратно, по дороге подхватила откуда-то кусок тряпки, чтобы попытаться остановить кровотечение, но Уве уже не дышал. Девушка все равно зажимала рану, звала и тормошила его, зная, что это бесполезно. Потом она плакала, спрятав голову на груди у Ренье, тот неуклюже пытался утешать ее, но Лаура понимала, что все из-за нее, что эти двое спасли ее от Перрена, спасли ей жизнь, а она взамен погубила их обоих... - Рана... рана затягивается, Лаура, ты глянь! — вдруг прохрипел Ренье, а что произошло потом, она не понимала до сих пор. Уве резко сел, судорожно вцепившись себе в грудь, обвел их широко распахнутыми глазами и спросил только: - Где Дом? Когда девушка, с трудом оправившись от шока, рассказала, что произошло, он легко вскочил на ноги и шагнул было к проломленной в стене дыре, но вдруг остановился. - Что с Домом? Я... я в порядке, сама видишь. Жив, да... Я не знаю, как, не помню! Айзана, куда он потащил Доминика? Склонив голову, он какое-то время слушал, потом обернулся к Лауре. - Айзана говорит, что потеряла их. Сассо утащил Дома в какой-то проулок, слишком узкий и темный, она не смогла преследовать их дальше. Но через несколько минут увидела, как с одной из крыш поднялся аэрокин. Направился на север, в сторону моря. Мы с Айзаной летим за ним. - Я с вами! — выпалила она. — И не спорь даже! Я не знаю, что сейчас случилось, ты жив, и этого достаточно. Доминика мы вытащим вместе. Уве покачал головой. - Послушай, ты не обязана... Но Лаура даже не стала слушать дальше. Быстро пробежалась по лавке, собирая в холщовый узелок уцелевшую еду, и заодно заглянула в тайник в полу, где, как она помнила, Ренье всегда держал мешочек с золотом на черный день. Быстро пересчитала деньги — в мешочке оказалась сотня ливров — , сунула в руку удивленно моргающему старику злополучный изумруд, и вернулась к Уве. - Ну, полетели! Айзана скользила на широко расправленных крыльях, оседлав ветер, и уже вечером они пересекли море. Ночью спали по очереди, страхуя друг друга, чтобы не упасть. Разговаривали мало. Лаура мучилась от чувства вины и страха за Доминика, ругала себя последними словами; Уве мягко успокаивал ее, но девушка видела, что он и сам тревожится не меньше ее. Она попробовала расспросить Уве о том, что произошло с ним в «Гран Гри», но он пожал плечами: - Я и сам не знаю, что случилось. Не помню. Сассо ударил меня кортиком, было темно, а потом я очнулся. Это все. - Ты же был мертв, — потрясенно прошептала Лаура. — Ты не дышал. Я сама видела. И рана вдруг сама исчезла! - Я не знаю, что случилось, — с улыбкой повторил он. — Честно. Спустя день они были в Леонии, и Уве с трудом уговорил Айзану отдохнуть и возвращаться обратно. - Она очень устала, — пояснил он Лауре, провожая взглядом духа. — Говорит, что это не так, но я же вижу. Дальше будем действовать вдвоем. Леония, которая представлялась девушке веселым и шумным городом, на деле оказалась совсем другой. Солнце было каким-то тусклым, неярко светило с подернутого серой дымкой неба. Над улицами, площадями и каналами повисла странная напряженная тишина, изредка нарушаемая шагами редких прохожих; в торговом ряду, куда они зашли, чтобы купить еду и одежду, две или три лавки стояли выгоревшие дотла. - Мартинелли и Асторе, — проследив за взглядом Лауры, пояснил приказчик. — Вели дела с делла Камберо, вот их и того... Сидели бы вы, ребята, и дальше у себя в Империи, к нам сейчас приезжать опасно. Приказчику явно было скучно и хотелось поболтать, и, пока он рассеянно заворачивал купленную ими одежду, Лаура и Уве узнали, что уже несколько недель, с тех пор, как сынок синьора Сальво зарезал наследника дома Валестра и пустился в бега, в городе неспокойно и с каждым днем становится все хуже и хуже. - Главное, и не знаешь, кому верить, — вздохнул он. — Одни говорят, синьор Фабио с друзьями был и молодой делла Камберо убил его, защищаясь, кто наоборот, что он без оружия, а тот ему из-за угла нож в сердце воткнул. Синьор Сальво вроде клялся и божился, что там какой-то свидетель был, который видел, как на его сына напали, только пока что ни свидетеля, ни самого парня. А у дона Бернардо будто бы четыре человека из друзей покойного, готовы под присягой показать, что делла Камберо на него безоружного набросился. Как поймают парня, плохо ему придется, если отец с друзьями не вызволят... - С друзьями? — переспросил Уве. - Синьор Сальво — не последний человек в Леонии. Есть у него сторонники среди местных старых семей, даже в Совете нобилей. Только и у дона Валестры тоже союзники имеются. И у каждого своя дружина. С тех пор, как произошло убийство, они грызутся потихоньку — то там стычка, то здесь поджог. Самого делла Камберо один из его друзей чуть ли не силой у себя поселил, боится, как бы его особняк вместе со всей семьей не спалили.- приказчик мрачно покачал головой. — Только это все так, разминка. Если сынка его поймают и казнят, тогда громыхнет по-настоящему...

Лаура кралась по темному коридору, ступая мягко, почти неслышно. Где они могут держать Доминика? Это же обычный особняк, не тюрьма или крепость. В подвале, может быть? А есть ли вообще у местных домов подвалы? Они тут все на воде стоят... Ладно. Спуститься, проверить, а там... Рычание. Откуда-то снизу послышалось низкое злобное рычание. Ох, черт. Собаки. Лаура уже почти добралась до ведущей на первый этаж широкой лестницы, но вовремя успела метнуться назад. Внизу заплясали тени от фонаря, послышались голоса: - Тихо! Тихо ты, скотина тупая! Сидеть! Виноват, дон Валестра, не знаю, что на него нашло... - Ничего, Карло, не извиняйся. Данте просто хорошо выполняет свою работу... Все спокойно? - Точно так, дон Валестра. Двое из городской стражи тут ошивались, так наши их прогнали. - А этот? - А что с ним станется? Здесь он, в каморке, к стене прикован, как вы распорядились. Мы заходим проверяем, каждые четверть часа, то я, то Пьетро... Пауза, потом Валестра заговорил снова. Его голос слегка дрожал: - Не представляешь себе, Карло, как мне хотелось бы прямо сейчас... зайти туда...задушить этого мерзавца голыми руками. Звякнул металл. - Так открыть вам? Я мигом... Снова пауза. Лаура слышала тяжелое, хриплое дыхание. - Нет, нет. Убери ключи, Карло, не искушай меня. Он ответит за то, что сделал с моим мальчиком, но не так. Пусть все будет по обычаю ... Ты не видел Патрис? Я проснулся, а ее не было в постели. - Синьора поднялась к себе в будуар, дон Валестра, где-то с час назад. - Не одному мне не спится... Патрис, Патрис... не знаю, что бы я делал без нее, Карло. Ладно... Удаляющиеся шаркающие шаги. Лаура замерла на месте, переводя дух и пытаясь собраться с мыслями. Двое охранников у дверей. Можно усыпить их — флакон с зельем, заблаговременно купленный у аптекаря, лежал в кармане брюк — но она не предполагала, что будет еще и пес. Людям можно подмешать снотворное в питье, например, а с этой тварью что делать? Он ведь ее и близко к себе не подпустит. Только что, вот, учуял Лауру из коридора и сразу поднял шум. Разве что стащить на кухне кусок мяса, натереть его порошком а потом бросить этому Данте? Но ведь кухня наверняка там, внизу... Черт, черт, черт! Девушка отступила вглубь коридора, сжимая кулаки в бессильном гневе. Ну что такое?! В Новом Бурбоне она обносила дома богатеев за несколько минут, легко и быстро, а здесь провалила первое же дело? - Дорогой Жерар... Лаура вздрогнула, резко обернулась. Никого. Мелодичный женский голос негромко струился из-за двери в паре шагов от нее. - Спешу сообщить тебе хорошие новости... Гауллонский. Женщина говорила по-гауллонски. Лаура прислушалась, потом прильнула ухом к двери, потом оторвалась ненадолго, чтобы заглянуть в замочную скважину, и снова принялась слушать. Она слушала очень внимательно.

Доминик сумел задремать только к утру — ныла неудобно вывернутая рука, за которую его приковали к стене, а еще эти козлы-охранники каждые несколько минут гремели ключами, отпирая и запирая дверь. Но прошли, может быть, полчаса, и его разбудили пинком в бок. - Подъем, сопляк! — скомандовал чернявый тип в зеленом мундире. За его спиной топтались еще двое.- Поднимай свой зад и пойдем с нами. - Что, и позавтракать не дадите? — равнодушно поинтересовался Доминик. - Да тебе жить несколько минут осталось, зачем еду на тебя переводить? — хмыкнул тот и принялся освобождать его руку из железного кольца. Наверное, тут ему должно было стать страшно, но вместо страха Доминик чувствовал какое-то отрешенное мрачное спокойствие. Решили убить меня? Ну убивайте, если вам от этого легче станет, черт с вами. Его схватили за руки, рывком подняли с пола и повели куда-то. Он не сопротивлялся. Уве жалко. Вот если кто не заслужил смерти, так это он. Добрый, мягкий, постоянно прощал Доминику все его дурацкие выходки, старался помочь. Как в тот раз в доме трудолюбия, чтоб его. А этот лысый урод его кортиком прямо в грудь... - Глянь, Руммо, да он нюни распустил! Плачет, как девчонка! Хохот. А я плачу? Не заметил даже. Ну и ладно. Родителей жалко. Может, действительно, стоило поменьше бузить по тавернам и веселым домам? Сколько раз мать уговаривала его взяться за ум... а, поздно уже для этого. Одно утешение, после казни их оставят в покое. Еще успеют даже новых детей завести. Шум голосов. Доминика втащили в битком набитый людьми зал. Он глядел себе под ноги и не огрызался, когда его грубыми толчками выгнали на самую середину. - Убийца! — пронзительный, дрожащий голос. — Будешь гореть в аду за Фабио! Грязный убийца! Ха. Вроде эта... как там ее... Аличе, что ли? Еще всякие идиотские песенки про нее пел, чтобы братца позлить. Дурак. Он вспомнил Лауру. Ну хоть ее Сассо не тронул. И камень у нее остался, голодать не будет. Хотя бы у кого-то история должна оканчиваться хорошо, нет? Жалко только, Доминик больше ее не увидит. Она... ничего так. Красивая, и вообще... Он поднял голову, скользнул равнодушным взглядом по окружающим его людям. Вито Фиола, Алонзо Конти, Эмилиано Албини, еще этот... как его... да тут чуть ли не половина Совета собралась, не считая простых дворян. За спиной у каждого дружинники в цветных мундирах. Прямо напротив Доминика на возвышении в кресле сидел Бернардо Валестра. Ему и так было за шестьдесят, но казалось, смерть сына прибавила дону Валестре лет двадцать. Волосы совсем поседели, лицо стало обвисшим и дряхлым, но руки на подлокотниках кресла не дрожали, а глаза из-под густых бровей глядели твердо и холодно. Рядом, вцепившись в спинку его кресла и кусая губы, застыла заплаканная светловолосая девица в черном траурном платье. Аличе, подумал Доминик. Скоро сгорю в аду за твоего братца-идиота, которого я и убивать-то не собирался. Потерпи еще немного. По левую сторону от дона Валестры сидела, опустив глаза, миловидная белокожая женщина. Тоже одета в траур, темные волосы убрала под сеточку. Доминик скосил глаза и невольно вздрогнул. У самых дверей, небрежно опершись о стену, стоял Винченцо Сассо. Чистил апельсин маленьким ножиком, что-то насвистывал себе под нос и, казалось, не обращал никакого внимания на происходящее. Он рванулся в отчаянной глупой надежде добраться до наемника. Всю дорогу до Леонии Доминика держали связанным по рукам и ногам, так что хоть сейчас, может, получится хоть разок приложить этого ублюдка... Конечно, ничего не вышло. Дружинники Валестры держали его крепко, а Сассо вообще ничего не заметил. Спустя минуту шум немного успокоился. Дон Бернардо поднялся со своего кресла, поднял руку и стало совсем тихо. - Друзья и соратники, — неожиданно сильным чистым голосом произнес он. — Как вы видите, Доминик делла Камберо в наших руках. Он скрывался целый месяц, сумел добраться до Гауллонской империи но люди из гильдии выследили его, схватили и доставили в Леонию. Хочу поблагодарить всех вас за то, что поддерживали меня в это нелегкое время. Я... Он запнулся, глубоко вздохнул и продолжил: - Я не дождался бы этого дня, если бы не вы... если бы не моя Патрис. Мне стыдно признаться в этом, но в ту ночь, когда погиб Фабио, я... я совсем растерялся. Не знал, что делать, куда бежать, не мог даже встать и сделать несколько шагов к двери. Патрис сама обо всем позаботилась. Отдавала приказы слугам, утешала Аличе, отправила человека в контору гильдии. По залу прошел одобрительный гул. Бернардо Валестра встал, преклонил колено перед женой и коснулся губами ее руки. - Я всего лишь выполняла свой долг, дорогой, — тихо ответила она, не поднимая глаз, и кротко улыбнулась. — Ведь ты знаешь, я любила Фабио как родного сына. Его смерть не могла остаться безнаказанной. - Наказание сейчас осуществится, — сказал дон Валестра, тяжело поднявшись на ноги. Он обернулся к присутствующим, вытащил из ножен на поясе кортик, поднял его высоко над головой. — Клинки справедливости, друзья! Доминик тяжело вздохнул. Ладно, по крайней мере его не будут пытать, не утопят, не заставят долго задыхаться в петле. Клинки справедливости, почти забытый обряд, который родился в далеком прошлом, когда весь Норланд был единой империей. Родные погибшего, а затем друзья семьи, по очереди наносят пойманному убийце удар кортиком. Тело потом бросают в каком-нибудь людном месте, чтобы все видели, что возмездие свершилось. Как раз в духе пафосного дурака вроде Валестры. Люди вокруг поднимались со своих мест, обнажали оружие... - Тебе есть, что сказать перед смертью, Доминик делла Камберро? - Вы все идиоты, — устало проговорил он, просто чтобы не расходовать последние моменты жизни зря. — Фабио с дружками напал на меня первым, он был вооружен, и мы дрались. Но я не собирался убивать его. Кто-то из его компании толкнул Фабио в спину, он оступился и упал на мой кортик. Дон Бернардо медленно приближался к нему. - Ты лжешь, щенок. Прими смерть достойно, будь мужчиной хоть раз. - Да мне все равно, верите вы в то, что я говорю, или нет. Я просто рассказываю, как все произошло. - Есть свидетели... - Ну да. У меня тоже был свидетель... был друг, а этот упырь убил его, чтобы он не смог ничего рассказать. - Не знаю, о чем он говорит вообще, — невозмутимо отозвался Винченцо Сассо. — Когда мои люди схватили парня, он был один. С ним не было никаких "друзей". Ох, ладно уж. Доминик снова вздохнул и закрыл глаза. - Черт с вами. Все равно вы не поверили бы мне. Просто убейте меня, и все. Шум. Сзади, со стороны дверей, послышалась какая-то замятня. - Синьор Бернардо! Синьор Бернардо! - Ну что? — нетерпеливый, раздраженный голос старика. - Люди Фаццио... большой отряд, человек двести! Направляются сюда, чтобы вызволить этого... - Они не успеют, — твердо сказал Валестра. — Откуда такая информация? - От этих двоих. Потребовали, чтобы их отвели к вам, говорят, за наградой. Будто бы вы обещали сто цехинов, если кто-то предупредит о... - Что за чушь? Я ничего такого не обещал. - Я знаю, дон Валестра. И за Домиником никто не идет. Нам просто нужно было попасть сюда. Уве! Голос Уве! Доминик так резко повернул голову, что заныла шея, рванулся из удерживающих его рук. Уве! Живой и здоровый, разве что выглядевший очень уставшим. И Лаура с ним! Что за... как...? Он увидел, как Сассо побледнел и округлил глаза, даже выронил из рук ножик и остатки фрукта. - Что за нелепость. — фыркнул Валестра. — Выпорите обоих и гоните прочь. - Пожалуйста, синьор, — спокойно попросил Уве. — Мы действительно должны предупредить вас о чем-то важном. Вы совершаете большую ошибку. Доминик наконец обрел дар речи: - Уве! Лаура! Как вы сюда... Тот остановил его поднятой рукой. - Синьор Валестра, скорее всего вы слышали о свидетеле, которого был готов представить отец Доминика. Меня зовут Уве Борга, я наследник графа Теодора, правителя заморских земель Кронланда. Я готов показать под присягой, что Фабио толкнули на лезвие кортика. Это сделал человек из гильдии оружейников, которого наняла ваша жена. В зале повисла тишина, в которой особенно громко раздался звук удара. - Не смей порочить Патрис, щенок, — тяжело дыша, сказал Валестра. — Руммо, Гуидо, девчонку вышвырните отсюда, а его убейте. Уве приподнялся на локте и утер кровь с разбитых губ. - Пожалуйста, выслушайте меня. Ваша жена... - Замолчи! — рявкнул старик. Под нарастающий в зале шум к Уве бросились двое и схватили его. - Ваша жена спланировала смерть Фабио, — все быстрее и громче, боясь не успеть, говорил мальчик. — В ответ вы должны были бы казнить Доминика, в городе началась бы война между семьями, и это дало бы повод Гауллонской империи ввести свои войска в Леонию и захватить ее! - Замолчи... закрой свой поганый рот! — хрипел дон Бернардо. Он побагровел так, что, казалось, в любую секунду может свалиться с ударом. — Не смей лгать про мою Патрис, ты...! Доминик на мгновение перевел взгляд на Патрис Валестру. Та сидела, чуть побледнев, выпрямив спину и плотно сжав губы. - Дорогой, он несет чушь, — ровным голосом произнесла она. — Убей его, пожалуйста. Тут от стены отлип Винченцо Сассо. - Погодите-ка, — сказал он, выходя вперед. — Дон Бернардо, погодите убивать этого паренька. Я пару дней назад уже пробовал. Вогнал ему клинок прямо в сердце, но... не знаю, там такая чертовщина стала твориться... в общем, не думаю, что стоит пытаться снова. Старик моргнул. - Ч-что? Что ты несешь? - Я солгал вам, — спокойно сказал Сассо. — Когда мы поймали делла Камберо, с ним были эти двое. Насчет девчонки у меня не было никаких указаний, а этого я должен был убить... - Замолчи, — ледяным голосом произнесла синьора Патрис, но наемник не обратил на нее внимание. - В общем, оба этих пацана говорят правду. Ваша жена обратилась к нам, чтобы подстроить смерть молодого синьора Фабио. Один из наших, Сальваторе, надел маску, увязался за вашим сынком и его приятелями и в нужный момент толкнул его на кортик... Зал взорвался криками, но дон Бернардо будто не слышал ничего, кроме голоса наемника; он застыл, приоткрыв рот и впившись глазами в лицо Сассо. - В ту же ночь в контору снова прислали человека из вашего особняка. Нужно было схватить Доминика делла Камберо и доставить к вам, а его приятеля убить и по-тихому утопить тело в канале. Им удалось сбежать и добраться до самой Шарлианы, но, — Сассо пожал плечами, — Гильдия должна держать марку. В конце концов мы нашли их. - Зачем ты рассказываешь все это? — выкрикнул кто-то. Наемник обернулся на голос. - Добрый синьор, я думал, что жена дона Бернардо затеяла всю эту историю, чтобы избавиться от Фабио. У них ведь собственный ребенок подрастает, нет? Решил, что она просто хочет сделать наследником дома своего сына. А тут, оказывается, вон как все хитро закручено. Винченцо Сассо может, и дрянь человек, но помогать гауллонцам захватить Леонию — на такое я не подписывался. - Любимый, не верь ему, — снова подала голос синьора Валестра. Она все еще старалась говорить спокойно. — Его подкупили. Делла Камберо дал ему денег, чтобы... Дон Бернардо сделал пару нетвердых шагов вперед. Его губы подрагивали, лицо, еще несколько минут назад бывшее кирпично-красным, посерело. - Доказательства, — тихо проговорил он, переводя взгляд с Сассо на Уве и обратно. — Где доказательства? - Ваша жена приходится сестрой Жерару Оберту, герцогу Марсильонскому, так? — вмешалась Лаура. — Вчера ночью я залезла к вам в дом... Руммо крякнул. - Да брешет деваха, дон Бернардо. Мимо нас и муха бы не пролетела. - Ты и остальные охранники были заняты тем, что шпыняли городских стражников. Еще прибежал парень по имени Марко, а пока ты пинками гнал его обратно на пост, я взобралась в окно второго этажа. Он открыл рот, постоял так несколько секунд и закрыл его, так ничего и не сказав. - В общем, — продолжала девушка. — Я услышала голос. Эта женщина, — она кивнула на окаменевшую в своем кресле Патрис. — Перечитывала вслух письмо, которое только что закончила писать. Письмо брату. Сообщала ему, что Доминика наконец-то поймали и казнят на следующий день, а тело бросят на площади у дворца Совета нобилей. Она не сомневалась, что отец Доминика или его союзники попытаются отомстить, и как только это произойдет — первый серьезный уличный бой, покушение на дона Бернардо, или еще что — герцог Жерар обратится к императору и потребует послать войска в Леонию, чтобы защитить семью сестры. Его личная гвардия уже месяц готовится выступить к границе. И если все выгорит, Леонию присоединят к Марсильонскому герцогству. - Ложь! — наконец сорвалась синьора Валестра. — Ложь! Она врет! Они все врут, они... Аличе бросилась на нее, вцепилась ногтями в лицо и волосы: - Сука! Ты..! Из-за тебя Фабио убили, сука гауллонская!.. Но дон Бернардо, казалось, не заметил этого. - Письмо уже отправлено, я полагаю? — тихо и очень спокойно спросил он. Лаура покачала головой: - Я подсмотрела, она спрятала его в стол. То есть в саму столешницу, там сбоку тайник есть. Там еще куча бумаг была, может, переписка ее с братом... - Руммо, — приказал старик, сделав еле заметный жест рукой. Начальник охраны бросился вон из зала и вернулся через несколько минут, сжимая в руке кипу листов. Валестра взял верхний из них, пробежал по нему глазами... Его лицо становилось все бледнее и бледнее, но, когда он закончил чтение, голос старика оставался все так же тверд и спокоен. - Делла Камберо и этот, второй мальчик... отпустите их. Он повернулся и медленно направился обратно к возвышению. Слуги у дружинники уже успели оттащить сестру Фабио от Патрис, и теперь та затравленно оглядывалась, прижавшись к стене. - Любимый... они все лгут... письмо подделано... поверь мне... я бы никогда... - Дай руку, дорогая, — мягко попросил он. Женщина растерянно мигнула: - А..? - Дай руку. Бережно держа ладонь жены в своей, дон Валестра вывел ее на середину зала. Обвел взглядом стоящих вокруг. - Клинки справедливости, друзья. — объявил он. - Нет! Патрис закричала от ужаса, бросилась прямо на обступивших ее людей, будто надеялась затеряться между ними и пробраться к выходу, но ее толчком отшвырнули обратно. - Вы не смеете... вы... нет... пожалуйста, нет! Она на коленях поползла к мужу, рыдая и бессвязно бормоча: - Бернардо... умоляю... я... я не хочу умирать.... пожалуйста... наш сын.. ради нашего сына... Тот молча смотрел на нее сверху вниз, осунувшееся лицо не выражало никаких эмоций. - Пожалуйста... я... я дворянка империи! — закричала она. — Вы все поплатитесь за это! Мой брат всех вас убьет, вы... Бернардо Валестра, все также бесстрастно глядя на жену, вонзил кортик ей в грудь. Крик оборвался.

До дверей особняка их проводил сам хозяин. - Передай своему отцу, как увидишь его, — сказал он Доминику, и его голос звучал измученно и устало. — Что нам нужно поговорить. Место встречи пусть выберет сам. Нужно наконец разрешить это... недоразумение. Тот кивнул, не найдя нужных слов. В молчании они сошли с крыльца, и тут вдруг Лаура бросилась на шею Доминику, обняла его и крепко прижалась. - Черт такой, я думала, мы не успеем... думала, они тебя убьют, а мы... Она что, плачет? И снова все нужные слова куда-то улетучились. Что за напасть, чтобы Доминик делла Камберо и не знал, что сказать хорошенькой девушке? Он обнял ее в ответ, поднял глаза и увидел, как Уве улыбается, глядя на них. - Иди сюда, — Доминик одной рукой притянул его ближе. Некоторое время все трое стояли в объятиях и молчали, только Лаура изредка всхлипывала, а потом Уве сказал: - Дом, у вас же тут продается сладкий снег? Я еще на карнавале хотел попробовать, но не успел. Сладкий снег? Серьезно? Его сложило вдвое от смеха. - Сладкий снег?.. — он стонал, держась за живот, утирал слезящиеся глаза. — Ты... ты серьезно?! Сладкий снег? - В Кронланде такой не делают, — пожал плечами Уве и снова улыбнулся. — Деньги еще есть, я подумал, почему бы не попробовать? - Ну вроде бы есть в двух кварталах отсюда одна бодега, там еще фисташковый подают. Пойдемте. Жестом пригласив друзей следовать за собой, Доминик решительно направился к пересекавшему канал мосту. Нужно найти родителей и еще успеть кучу всего, но сначала он угостит Уве и Лауру сладким снегом.

- Предыдущие иллюстрации к книге-

Авторства Duran F (https://author.today/u/duranf)