Байки из-за печки

Кустроба

Когда посреди белой метельной мглы мелькнул слабый красноватый огонёк, Тим испытал ни с чем не сравнимую радость. Наконец-то им повезло выйти к деревне!

Подхватив девчонок под руки, стал продираться сквозь снежную круговерть к едва различимому маячку.

Где-то над ними прострекотала сорока, мелькнула длинной черно-синей молнией хвоста, словно приглашала следовать за собой. Откуда только взялась посреди сумерек и вьюги?

Дом вырос из сугроба скособоченным гигантским грибом, дорожка до крыльца была переметена снегом. И ребята ещё долго возились в метели, с трудом пробиваясь к крыльцу.

Простонала заиндевевшая дверь, сунулось из-за неё косматое жёванное лицо, подслеповато прищурились бесцветные глаза.

- Вы хто такие? - прокаркал старческий голос. - Люди али шваль незваная?

- Люди! Люди! Мы заблудились! - крикнул Тим и девчонки дружно подхватили-зашмыгали носами. - Заблудились, заблудились! Люди!

- Раз люди – так заходьте! В этакую-то ночку кто здеся только не шастает!

Дверь приоткрылась сильнее, и ребята поспешно нырнули в застоявшуюся пованивающую темноту.

- До печки идите. - дед брякнул засовом. - Что стали-то? Сказано вам - до печки! Ко мне как добралися?

- Огонёк увидели! – девчонки принялись отряхиваться от налипших снежных комьев.

- Сорока довела, - совершенно серьёзно ответил Тим. - Представляете? Возникла среди метели и полетела...

- Ага. Значит, она постаралась. – дед удовлетворенно кивнул. – Не раздевайтесь. Холодно у нас. Промозгло. Зимой иначе не бывает.

В домике и правда было зябковато, несмотря на гудящий в топке огонь.

В крохотном помещении гулял сквозняк, отблески пламени скользили по стенам, оставляя тёмными углы. На подоконнике едва теплился огрызок свечи, слабо подсвечивая взявшееся ледяной коркой стекло.

- Вот. На табуретовку садись. А вы обе на короб, во-о-он туда, - распорядился дед. Сам же опустился на солому, грудой сваленную на полу. – Будем вместе вечерять. Так до утра времечко и скоротаем.

- Вы здесь один живете? - Ксю брезгливо присела на краешек деревянного ларя.

- Почему один... – дед будто даже обиделся. – С чего взяла то?

- Да просто запущено всё. Грязно. Ни газа, ни электричества нет... - начала было перечислять Ксюха, и Тим с силой придавил её ногу своей, чтобы заткнулась. Не хватало ещё обидеть деда и снова оказаться среди ветра и вьюги!

- Ох, языкатая! Всё-то подметить успела. Прям один в один свояченица моя!

- Свояченица – это ваша родственница? – немедленно поинтересовалась Тася и зевнула. Теперь, когда они оказались в относительной безопасности, её потянуло в сон.

- Сестра моей хозяйки. Через два дома хата её стояла. Вот вы миновали кустробу, а ей не свезло. Злая была баба. Языкатая. Послала подальше стрешную. Ну, тем себе приговор подписала. Потом уж в лесу на кустробу набрела, но не узнала её, первой заговорила. Да и откуда было узнать, если раньше никогда не встречались?..

- Подождите! – Ксю перебила дедов монолог. – Откуда вы знаете, кого мы миновали?

- Раз до меня дошли - точно миновали. Кустроба людей не отпускает!

- Но... - Тим растерянно переглянулся с сестрой. – Ничего не знаю про эту вашу кустробу, мы только бабульку незнакомую подвезли. Она на перекрестке сошла, там, где дороги расходятся. И свернула к лесу. Я даже хотел её остановить, но девчонки не дали.

- Мы не хотели оставаться одни! – тут же откликнулась Тася.

- И правильно, что не дали! - скривилась Ксю. – Мы из-за неё заблудились! Нечего было всяких подвозить! А теперь вот завела непонятно куда, а сама смоталась. Кстати, кто такая эта стрешная?

- Стрешная-встрешная. Видать, вы её подвозили. Она вроде поводыря или препятствия. То от человека зависит. Иной раз странницей перед людьми объявляется и об одолжении просит. Помогут - и она в ответ отблагодарит. А нет - себе же хуже сделают. Когда я мальцом был, она с братцем только и ходила. Братец её - встречник – чистое зло. Вихрем для всех оборачивается. Метель нагоняет, крутит-мутит по дорогам. Одинокого путника может и по спине, и по голове огреть. А может и по воздуху помотать, а после об землю грянуть. А в настроении если – запрыгнет на спину и давай кататься! До тех пор, пока бедняга не обомрёт.

Ребята переглянулись, и Тим нахмурился. Всем вспомнилась навалившаяся внезапно метель, чьи-то грубые щипки и подножки, то и дело опрокидывающие их в сугробы. Словно среди разошедшегося снега и правда прятался кто-то вредный и злой. Забавляясь их страхом и беспомощностью, хотел поиздеваться, помучить. Если бы не огонёк и не сорока...

- Вы стрешную угощали чем? – завозился на соломе дед.

Тим не сразу сообразил - о чём тот спрашивает, и за него ответила Ксю.

- Да так, по мелочи. Чай в термосе оставался. И к нему сахар. И немного печенья. Мы рассчитывали до темноты на место приехать, поэтому ничем особенным не запаслись.

- Сахарок она любит. То-то вас мимо кустробки и провела. Свезло вам, ребятки. Ох и свезло.

Дед повздыхал, поерзал ещё немного и с надеждой поинтересовался:

- А не осталось у вас сахарка? Нам бы и кусочка хватило.

- Не осталось, - повела плечом Ксюха, а Тим пробормотал виновато. – В пакете только несколько крошек. И половинка печенья.

- Пойдёт! – дед шевельнул бородой - улыбался. - Большачонку-то много не надобно. Как раз на зубок.

- Извините, мы не думали, что попадём к вам в гости... вот... – Тим развернул смятый бумажный пакет, внутри которого сиротливо болтались половинка печенья и тонкая сахарная пластинка.

- И вот ещё! Возьмите пожалуйста. – Тася протянула деду несколько конфет на ладони. Там были две сливочные помадки и карамельки с начинкой. – Я сразу не съела, а теперь и не хочется. Потерплю до дома.

- Вот так гостинец! Вот радость-то! – обрадовался дед. - Ты положи его, добренька, к печке. Большачонок непременно откушает.

Под полом что-то грохнуло и покатилось, шум был как от Тимкиной гантели. Девушки вздрогнули от неожиданности, а дед сердито погрозил печке:

- Но, но, не перечь мне. Сказано откушать – выполняй! Давно надо было тебе гостинца! Принимай подарочек от хороших людей.

- А может конфеты вы сами съедите?

- Какое там сам. Большачонку клади.

- Прямо на пол положить? – Тася с сомнением взглянула на подгнившую солому, на кусочки коры и что-то черное, похожее на землю.

- Клади, не сумлевайся. Только скажи, что мол – для большачонка угощение приготовлено. Так надо.

Тася переглянулась с Тимом и, когда тот легонько кивнул, выполнила повеление деда. Успевшая высохнуть варежка соскользнула с колен, но она не заметила этого – отвлеклась на внезапный и резкий стук в дверь.

Ветер с шумом ткнулся в окошко, и едва различимые голоса забормотали в разнобой:

- Открывай! Открывай! Соседи пришли!

- Я впущу? - Тим с готовностью подскочил и едва не ударился головой о низенький потолок.

- Сиди! – приказал дед. – Не нужно вам с ними встречаться.

- Я как лучше хотел, извините, - смешался Тим, а голоса всё продолжали просить. - Открывай, сосед! Не томи! Чего ждёшь?

Ксю напряглась и подвинулась к Тасе.

Что за соседи такие – незваными ломятся по ночам?

Да и сам дед какой-то не такой. Слишком старый, слишком заторможенный. И запашок от него неприятный...

- Открывай! – нетерпеливо наддали снаружи и дверь надсадно простонала.

- Ведь не отстанем! – кто-то впечатался в неё со всей силы, и следом посыпались удары.

Бах. Ббабахх. Бумм. Крак...

На каждый новый удар дверь отзывалась все жалобнее, и Ксю стало казаться что ещё немного и так называемые гости снесут её с петель.

Дед ничего не предпринимал, только процокали шажочки от печи... чёрной полосой возникла перед порожком зола, и сразу всё стихло! Ни шороха, ни скрипа не раздалось в тишине, только слабое цок-цок-цок...

- Вот и ладно. – пробормотал дед. - Так про что разговор у нас?

- Про кустробу. И вашу свояченицу. – Тиму очень хотелось узнать про тех, кто ломился в дом, но он решил, что спросит о том позднее. Пусть сначала дед дорасскажет историю.

- Так... про кустробу слухайте сюда... – дед сгорбился сильнее, уткнув заострившийся нос в свалявшийся воротник древней одёжки. Речь его становилась всё более невнятной и медленной, словно у него заканчивался завод.

- Дедушка, - Тим осторожно коснулся плеча. – Вам нехорошо? Может нужно лекарство? Вы скажите, где оно – мы принесем.

- А? Нет... Время такое... тянет в сон... – дед вздрогнул и обвел всех мутным взглядом. – Так о чем мы?..

- Наверное, нам лучше уйти! - Ксю покосилась на Тима и приподнялась.

- Куда собрались? Ночка только заступила.

- К машине вернёмся. Да, Тим? Там пересидим. А утром дальше поедем.

Перспектива брести под снегопадом к машине показалась Тиму не слишком удачной, да и Тася тоже не хотела вылезать в ночь и мороз. У деда, конечно, не гостиница, но перебиться можно. Испугали её и странные гости, которых дед не велел впускать. В голову немедленно полезли мысли о маньяках или беглых зеках. Мало ли кто может прятаться в такой глухомани??

- Так вот, свезло вам мимо кустробы прошмыгнуть. Видали небось её мешок?

- Видели. За плечами его несла. Вроде ранца, как в старых фильмах... – Тим вспомнил бредущую по обочине согнутую фигуру. Он не успел тогда притормозить, и сидящая рядом бабка довольно покивала.

- А полный был мешок-то? – спросил дед.

- Не знаю, - Тим посмотрел на девчонок. – Кажется, не слишком.

- Значит недавно на охоту выбралась. Не насобирала ещё. Как полный наберёт – успокоится, в лесу костёр запалит - греться да стряпать. В мешке у неё глаза с языками. Глаза она на цацки пустит. А языки нанижет на палочки и пожарит над огнём.

- Чьи языки? – тупо поинтересовался Тим.

- Дак ваши. Людские. Она ж просто так не отпустит. Непременно глаза выдерет и язык вырвет. Кустроба за ними охотится.

- Зачем ей? – Ксю начали раздражать стариковские бредни. Как раздражали и Тася с Тимом, слушающие его приоткрыв рты – словно верили всему, что он говорит.

- Сказано же – для баловства. Из глаз бусы себе справляет, а иные игошкам на игрушки подкидывает. Катают заместо шариков по полу...

Под печкой снова негромко стукнули, и где-то в тёмном углу поскреблась мышь. Затопотали шажочки – словно кто-то быстро пробежался по комнате, чуть задев Тасю по руке чем-то пушистым и лёгким.

- Не шоргоши! – беззлобно прикрикнул дед. – Вишь, разошёлся большачонок. Это он от сытости. Понравились твои конфеты...

Свояченица моя склочная баба была, а уж языкатая – только затронь, не остановишь! И в лес попёрла из-за упёртого своего нраву – за осенними опятами. Такие еще оставались на пнях. Примёрзшими. Но вполне к еде пригодными. Мы её и так, и эдак отговаривали – мол время теперь нехорошее. Сиди у печи. Не ворохайся. Да разве ж такая послушает. Вот и пошла. Опят не собрала, вместо них набрела на костер да кустробу. Ну и осталась без глаз да языка. От кустробы целым никто не уходил.

- Извините. – Тим прокашлялся. – Но она должна была защищаться! Кустроба ваша всего лишь старуха. От неё легко отбиться. Легко убежать.

- То видимость одна. Кустроба самого сильного силача одолеет. Вот и свояченицу обработала – мы после ее по кровавым следам отыскали.

- И что было дальше?

- А ничего. Слепой да немой век доживала.

- Ужас какой! - Тася передёрнулась и перехватила выразительный взгляд Ксю. – Наверное, нам лучше уйти. Мне подышать хочется. У вас так дымно!

В избе и правда пованивало, тяжестью давило на виски.

Казалось, что стены постепенно смыкаются, и наползает из углов темнота. Ещё немного – и доберётся до них, спеленает паутинными нитями, поглотит, ничего не оставит...

Не в силах больше сдерживаться, Ксю резко подскочила и бросилась к выходу, потянула задвижку. Нехотя лязгнув, та подалась в сторону, выпуская девушку в морозную душистую свежесть.

Ксю замерла на крылечке, оглядывая белый застывший мир.

Ещё недавно она даже не подозревала, что остались такие деревни: молчаливые, едва живые, с убогими домишками, утопленными по крыши в снегу.

Метель унялась, и белыми смазанными точками проглядывали сквозь тучи дальние звезды. Рогатый месяц склонился к земле, наставил на Ксю загнутый рог, присматривался – что за букашка?

Край чёрной тучи вытянулся в острую звериную морду и - цап! – отмахнул у месяца добрую половину!

Не удержавшись, тот соскользнул вниз да сгинул где-то посреди сугробов, оставив после себя лишь слабый золотистый след.

В миг сделалось темно! Зашевелился мрак, захрупал снег под чьей-то поступью, и перед Ксю возникла фигура!

Тощая, сутулая, с мешком за спиной.

Ксю не могла рассмотреть её лицо, только лишь отдельные фрагменты: выпирающий прозрачной сосулькой нос, черные провалы глазниц, бесцветные растрескавшиеся губы...

Старуха стащила мешок и поманила Ксю, руки у неё были неестественно длинными, достающими до самой земли. Тонкие пальцы оканчивались острыми когтями, в точности как у ленивца. Одним когтем кустроба подхватила Ксю за курточку, потянула поближе, а другим нацелилась ей в глаз. Веко пронзило болью, Ксю дёрнулась и ... едва не свалилась с короба. Рядом подрагивала Тася, внимающая дедовым словам.

Кустробы нигде не было. Приснилось? Почудилось??..

- Нельзя вам наружу, глупые! – монотонно бубнил дед. - Ночь время нечистых. А ну, утянут за собой? Так и пропадёте.

Голова сделалась непривычно тяжёлой, и Ксю потёрла затёкшую шею. Всё-таки она надышалась дыма и угорела возле печки! Отсюда и все эти глюки! Да и бормочущий бредни дед поехал кукухой из-за этого. Интересно, когда он был последний раз на улице?

Нет, нужно уходить. И поскорее, пока не стало совсем плохо.

Махнув друзьям, Ксю решительно направилась к двери, и тогда из угла к ней подкатилось что-то серое да мягкое, закрутилось возле ног.

Взвизгнув, девушка прыгнула назад, и серое мягкое метнулось следом. Ксю показалось вначале, что это крыса, а оказалось – смотанный из растрёпанных ниток клубок!

- Что это? – вскрикнула Тася.

- Да хозяйка моя! Вишь, не пускает? Обождать до утра вам надо. Нельзя сейчас выходить.

- Хозяйка?

- Да жёнка моя. – покивал дед и усмехнулся. - С кикиморкой рассорилась по глупости. Та её на клубок и расплела. Хотите послушать, как всё было?

Клубочек

- Так рассказать вам про жёнку или как? – дед слегка подтолкнул клубок и тот подкатился к подпечью да замер.

- Конечно рассказать! – Тим подмигнул девчонкам. Дед похоже совсем выжил из ума, но вряд ли способен доставить им неприятности. Пускай себе треплется, даже интересно послушать.

Тася с Ксю смолчали, и дед, так и не дождавшись от них ответа, завёл новую байку:

- Кикиморка поначалу-то тихо себя вела. Прибилась к нам ранней зимой. С первопутком объявилась. Только мы и не сразу об том прочухали. Что да, то да.

Не подсадная была, не насланная – из пришлых. Такую ничем не изгонишь.

- А вы пробовали? Изгнать? – Ксю покосилась на клубочек. – После этого ваша жена... изменилась?

- Ты, дева, будто мысли мои читаешь! – удивился дед. – Может, и сама непроста? Были в роду знаткие?

- Какие? – не поняла Ксю, и Тим немедленно перевёл. – Знаткие – кто-то вроде ведьм или ворожей. Верно?

- Верно, - покивал дед и потянулся погладить клубок. – Как наша бабка Егошиха. Повитухой у деревенских бабонек была, ну, и по другой части тоже.

- По какой- другой? – Тася внимательно приглядывалась к деду, пыталась понять – серьёзно он про кикимору или привирает. Возможно, он просто одурел от одиночества и теперь пытается их хоть чем-то заинтересовать, чтобы побыли подольше.

- Да всякой... Болячки излечивала. Приколдовывала – не без того. Бывало как начнёт тучи передником отмахивать, как пойдёт мести... По надобности следы воровала да в печи сушила, на тень наговор делала, фигурки вертела для обрядов... Бывало даже месяц прятала, но то редко. После долго в себя приходила, по несколько дней не показывалась на улице.

- Месяц прятала? – ухмыльнулась Ксю. – А разве так можно?

- Знающей всё можно. – дед не обратил внимания на насмешливый тон. – Я сам сколько раз видал – вроде вот он, месяц, над головой завис, а после – раз и всё! Исчез!

- За тучу спрятался, вот и исчез. - Ксю стало смешно. Всё-таки дед плох головой, а та старуха, кустроба, ей просто приснилась.

- Какие тучи при ясном небе? – дед сердито хрюкнул в воротник. – От месяца ночью свет как днём. И вдруг – ветерок подул, и тьма! Пропал месяц! И темень такая сразу, что с дороги в миг собьёшься...

Егошиха сильная была, не от чего не отказывалась. И ржу насылала, и паршу, и проклятку. Присухой не брезговала. И чем похуже. Чего уж скрывать - всяким промышляла.

Егошиха-то с моей хозяйкой как-то разоткровенничалась – дело на праздники было, вот после полугара язык и развязался. Говорила так – вот придёт к ней больной, а как его лечить неизвестно. Так она сядет напротив него и смотрит, смотрит пристально, вроде внимание отвлекает, а в уме все ответы и всплывают, будто нашёптывает их кто-то!

Не зря бабы то деревенские шептались, что от нечистого её мать родила. От того и такая умелая. Но то, конечно, всё слухи...

- От нечистого? – шепнула Тася. – Вы про... чёрта?

- Молчи! – шикнул на неё дед. – Ночь ещё к середине не склонилась! А ну как услышит тебя и объявится? Что тогда делать станем?

Заметив, как побледнела сестра, Тим собрался отшутиться, но в двери вдруг поскреблось, а потом пошло долбить-молотить!

Жалобно задребезжало стекло, засвистало в дымоходе. От сквозняка взметнулось пламя одинокой свечи на подоконнике и сразу погасло.

- Пришёл?! – вскрикнула Тася и с силой вцепилась в Ксю.

- Да не. – успокоил её дед. - То ветер барагозит. Сиди молчи. Не мешайся!

- Извините... – пробормотала Тася, но руку подруги не выпустила. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но от безыскусного дедова рассказа нет, нет, да пробивала лёгкая дрожь.

- Так слухайте дальше. Прознали мы про кикиморку, когда стуки начались. То чашка по столу брякнет, то ножик дёрнется. Чугунок с печи слетит, пряжа перепутается. Вроде мелочь, а досада берёт. Поначалу на большачонка думали, только он у нас добренький, смирнай. А когда в ночи щелчки да свист повторятся стали – смекнули, что кикиморка с прялкой балует.

Как пойдёт жужжать да повизгивать – так мы сразу за свечку.

И тишина! И никого кроме нас в хате!

А в темноте опять принимается – «дзиу-жжж... дзиуу-ззз... дзиии-ж... ззз...»

Это кикиморка так прясть пыталась, да только хозяйке моей всю куделю попортила.

- А вы видели её? – Тим пожалел, что сотовый почти разрядился. А то бы обязательно записал на диктофон дедову складную болтовню.

- Куделю-то? – удивился дед. – Много раз видали. Тоже нашёл диковину.

- Кикимору.

- А... И её видали. Чуть погодя. Перед тем, как всему случиться. Уткой она нам представлялась. То в одном углу привидится, то в другом. То с печи кракнет, да так громко, что всё из рук валится. То у порожка объявится и давай хвостом вертеть. А иной раз пройдётся важно от стены до стены, и кряк да кряк – вроде смеётся. Ну, чистая утица, скажу я вам. И лапы с перепонками.

- Вы ее не поймали?

- Нее. Поймай такую. Задобрить пытались, врать не стану – хозяйка полы настоем папоротника мыла, в блюдце воду ей ставила с покрошенным его же корешком. Кикиморы большие до того растения охотницы. Но наша, хоть и приняла подарочек, а пакостить не перестала. Наоборот – пуще прежнего взъярилась! Мне, спящему, бороду салом топлёным обмазывала, волосья из усов щипала. А как-то глаза пыталась открыть... до сих пор помню, как меня за веки тянула! И щепочки меж ними вставить пыталась, чтобы не закрылись! Хозяйке моей часть косы серпом отмахнула! Длинная коса была, густые волоса! Как распустит – так плащом её до пола покроют! Красота несказанная! Волос гладкий, блестящий, как вода меж пальцев струился...

Дед примолк и ещё больше ссутулился. Клубок под его ладонью подрагивал – переживал.

В печи выстрелило полешко, и пламя наддало, загудело. Только тепла от него не прибавилось. Тасе показалось, что стало ещё холоднее.

На улице снова зашумело: ветер тёрся о стены, бросался в стекло колючим снегом, гонял по воздуху вихри. Дед съёжился, поник и что-то бормотал в усы, а может – храпел...

- Дедушка, а дальше-то что было? – Тим первый нарушил молчание.

- А... дальше-то? – дед зевнул. - Дальше Святки подошли. На них она и родила.

- Хозяйка ваша?

- Кикиморка. Она видать к нам в домишко потому и прибилася. И злилась всё больше от того, что брюхо росло. Ну вот... Так выло в ту ночь! Так стонало в углу! Глянем – никого, а вой оттудава идёт и идёт! Бабка Егошиха к нам не дошла - перемело ей дорогу-то. Такая вьюга тогда случилась! И желтые молнии из туч били! Пришлось своими силами справляться, а мы-то не обучены...

- Вы бабку звали, чтобы роды принять? У кикиморы?? – вытаращилась на деда Ксю.

- И для этого тоже. Но больше – чтобы шелудивых её потопить. Егошиха жёнке кое-что подсказала перед тем, как всё началося. И можжевеловой веткой снабдила, чтобы кулешат кикиморкиных исхлестать. Ну, она всё как велено сделала, только последнего упустила – так через печку и утёк.

Клубочек задёргался, закрутился юлой, и дед зажал его в кулаке, забормотал успокаивающе: «Будя, будя... Чего теперя переживать? Давно всё быльём поросло... Упустила и упустила. Всё в этой жизни бывает...»

- А как же ваша хозяйка кикимору увидела? Сами же сказали, что слышали из угла только звуки! – попыталась подловить деда на лжи Ксю.

- Так можжевельник помог. Егошиха и капелек дала в пузырьке. Чтобы моя сначала в углу покропила. А уж после, как проявится кикимора – чтобы принимала у нее кулешат и веткой их, веткой стегала! Но не пересчитывала! Так и сказала – не считай! Иначе собьёшься и худо будет. Так и случилось... Много их вышло. Целый выводок! Махонькие – с кулачок, но вострозубые! Тельца будто чем-то серым замотаны, а по нему – пёстрые крапушки. На головах вроде колпачков – красные гребешки-наросты, и вместо пяток - копытца!

Я как увидел ту картину – ослабел от страха. Ноги подогнулись, руки опустились - сижу на лавке и встать не могу.

А хозяйка моя сильнее оказалась – как пошла по ним хлестать, как пошла!

Кикиморка в вой! Визжит, извивается, а помешать не может – лезут из неё еще кулешата. И лопаются как те пузыри под можжевеловой веткой!

Как последний утёк? До сих пор не пойму! Извернулся пиявкой и в печь! Думаю, всё ж таки считала жёнка кулешат, от того последнего и упустила...

Кинулась было за ним, да куда там, разве догонишь прыткого? Так и отвлеклась, не доделала, что Егошиха велела, не вымела кикимору из дому. Вроде как той же веткой нужно было нечисть к порогу подогнать, а уж потом на лопату да в метель. Но прежде - поясок на неё накинуть, что в можжевелом настое вымочен. Егошиха и его дала, да только мы не успели...

Дед поднял клубочек, покачал его в ладонях и сунул в недра тулупа.

И еще долго вздыхал, покачивал головой, щипал себя за мохнатую бороду.

- И ваша жена сразу превратилась в клубок? – Ксю выразительно взглянула на Тима и покрутила пальцем у виска.

- Не сразу. Кикиморка после того вроде как сгинула. Ничем себя не выдавала. Мы обрадовались. Да только рано... Как-то ночью хозяйка моя прясть уселась – не спалось ей, вот и потянуло к прялке. Она в рубахе была и волосы не прибраны, отрасти успели только по плечи, но кикиморке и того хватило. Схватила её за прядку и давай меж пальцев мусолить. И запела что-то бессловесное, сначала медленно затянула, а потом всё быстрее. Я глаза протереть не успел, а жёнка моя как завертится! Ну чисто веретено! Кругом, кругом, да так скоро! И словно нитка от нее потянулась... А кикимора знай поёт, знай вращает... Так и распустила всю да смотала в клубок!

- Как можно человека распустить и смотать??

- Можно. Только проверять это не советую.

- А кулешата?..

- Шулишата иначе. Шуликуны. Пакостники мелкие! Роем летают, друг за дружку держатся. Как Святки – так вот они, рядом. Как кикиморка разродится – они через печь на улицу, а потом - в полынью. Там отсидятся годок, и на следующие Святки лезут наружу, долбят головой лёд...

- Если кикимора их мать, то кто отец? Тоже... чёрт?

- Чего не знаю – того не скажу. Да и какая вам разница?

Потрясённые рассказом, ребята примолкли, и только Ксю насмешливо морщила носик.

- Тим, Тася, вы чего? Поверили в этот бред?

- Говори тише. – попросил ее Тим. – И ничего это не бред, ты же видела клубок. Он двигался словно живой!

- Дед его и бросил в меня. И потом всё рукой касался. Подталкивал. Вы же не дети, чтобы так вестись. Тась. Тим! Ну чего вы!

- Не веришь – пойди проверь, - хрипловато хохотнул дед.

- То есть как это – проверь?

- Да так. Шуликуны нынче к домам льнут. Может какие и сюда забрели. Только выйди – враз набросятся, подцепят крюками. Потянут к проруби.

Он затрясся, заперхал от смеха, а с улицы донеслись тоненькие голоса – то ли плачь, то ли пение среди ветра. Голоса звучали неясным жужжанием, звук постепенно нарастал – словно к дому и правда приближался рой каких-то непонятных существ. И совсем скоро за окном замелькали огни, а стекло противно заскрежетало, словно по нему провели острым крюком...

Недобрый зарок

- Вона как кулешата раздухарились. – дед вяло махнул в сторону окна. – И огнём пыхают, и крюками елозят. Небось и сковороды с собой притащили...

- Какие сковороды? – Ксю подышала на стекло и попыталась отколупнуть пальцем кусочек ледяной коросты. Она не верила ни в каких шуликунов, полагала, что к ним снова ломятся дедовы соседи. Перепились и бузят. С такими лучше не связываться. Лишь бы не подожгли дом. Раньше по деревням на Святки принято было переодеваться да пугать друг друга. Наверное, здесь этот обычай сохранился.

- Какие, какие. Чугунные. – прохрипел дед. – Они на этих сковородах уголья таскают. Чугун жар дольше держит. А как остынут уголья-то – так кулешата пыхнут на них изо рта. Огонь опять и займётся...

- А зачем им угли?..

- Тебе за шиворот насыпать! – глуховато хохотнул дед и сильно закашлялся. В груди его что-то бухало и скрипело, и Тася легонько постучала деда по спине. Комнату немедленно заволокло взвившейся от тулупчика пылью, защекотало в носу, потянуло чихнуть.

- Ох... людиии... что за вопросы у вас... Сказано – нельзя на улицу! Шуликуны на дурных теперь охоту ведут, попадёшь к ним на сковороду – не спасешься.

Дед еще долго откашливался и вытирал глаза, а ребята сгрудились в сторонке – совещались.

- Я больше здесь не выдержу! Холод, пылища! И запах... вы тоже чувствуете? Как в склепе!

- Можно подумать, ты там бывала! – поддела подругу Тася. – Да, здесь неуютно и неприятно. Но до утра придётся потерпеть.

- Таська права. Альтернативы-то никакой. – Тим потянулся обнять Ксю, но та демонстративно оттолкнула его руку.

- А не надо было переть в эту вашу Мамоновку! Да еще по такому прогнозу. Могли бы в клуб завалиться, или к ребятам на квартирник. Так нет – на дачу приспичило. Экзотики захотелось. Хлебайте теперь лаптем свою экзотику, гурманы.

- Надо было в машине остаться. Заблокировать двери и пересидеть непогоду и ночь. Там хотя бы вода есть. А здесь ничего... – Тася виновато посмотрела на брата. – Прости, Тим. Это всё из-за меня...

- Да причем тут ты. Я тоже не любитель замкнутых пространств... Мы все хороши. Действовали импульсивно,

- Не нужно было подвозить ту старуху! С неё всё и началось!

- А ведь и правда – с неё! - согласилась Тася. – Может она специально нам дорогу перепутала?

– И направила к этому дурику? Чтобы он со своими дружбанами-кулешатами зажарил тебя на сковороде к ужину!

- Не смешно! – Тася побледнела и повернулась к окну.

Огни больше не мелькали за стеклом, не слышно было и шепотков. Только ветер подвывал в трубе да шуршали под полом мыши.

- Мне тоже не до смеха! – огрызнулась Ксю. – Я, между прочим, жрать хочу. И пить!

- И я... и я хочу... Горячего чая или какао...

- Как только приедем на дачу – всё будет. И чай, и какао, и шашлык! – Тим бодро улыбнулся. – Холодильник забит. Я готовился.

- Оно и видно. Но пить я хочу сейчас. Должна же быть у деда вода?

- Снега черпани и будет тебе вода... – недовольно прогундосило от печки.

- Так и сделаю! – разозлилась в ответ Ксю. – Могу и для вас захватить. Где здесь посуда?..

Дед не ответил – дремал, чуть завалившись на бок. Дышал шумно, со всхлипами, часть лица, слабо виднеющаяся из-под воротника казалась восковой застывшей маской.

- Спит, - прошептал Тим.

- Похоже, - хмыкнула Ксю. - Моментально вырубился! Тогда я рукой зачерпну...

- Чего?

- Да снега! Пить хочу – не могу!

- Подожди! А вдруг там они! Соседи, которых нельзя впускать! – Тася схватила Ксю за рукав. – Спрятались и караулят!

- Интересно, про каких соседей дед говорил... – пробормотал Тим. – Я вроде бы других домов не видел...

- И мы не видели... – вразнобой ответили девчонки. – Ты вспомни, как заметало! Мы могли и этот дом не заметить.

- До чего странный дом! – Ксю осторожно двинулась в обход комнатушки. – Ни посуды, ни мебели, ни шмоток... Как дед выживает в таких условиях? На чём готовит?

- Может всё хранится там? – Тася показала на выцветшую занавеску, закрывающую узкий проход сбоку печки.

- Сейчас проверим, - Ксю прикоснулась к ветхой тканьке двумя пальцами и, потянув в сторону, заглянула в темный провал. Заряда на сотовом едва хватило, чтобы слабо осветить узкий пустой тупичок и лежащую у стены жестянку.

Тим боком пролез в закуток и поднял находку. Облезлая от старости и проржавевшая местами, закупорена она была очень тщательно – поверх плотно утопленной крышки сохранились кусочки замурзанного серого воска.

- Тяжёлая! Слышите? Там что-то есть! - парень встряхнул банку, и она весело отозвалась-зазвенела.

- Монеты? Клад?! – выдохнули девчонки. – Давайте посмотрим, что там! Открывай её, Тим!..

- Минутку... - Тим вдруг странно дёрнулся, и банка вылетела из рук, так грохнула об пол, что стены домика содрогнулись.

- Меня кто-то подтолкнул! – Тим растерянно смотрел на выпачканные ржавчиной ладони. – Подтолкнул! Что за ерунда?

- Большачонок и подтолкнул, - глуховато прозвучало от печки. – Нельзя ту банку трогать! Ясно вам?

- Но почему? Мы ничего не возьмём, только глянем. Честно-пречестно! Просто интересно – что в ней?

- Похоже на монеты или побрякушки... – Тим легонько ударил по банке, и внутри снова призывно звякнуло.

- Монеты и есть. Полтинами. Клад из серебра.

- Из серебра-а-а... – выдохнули ребята, и Тим снова невольно потянулся к банке.

- Не тронь её! Наложенный клад! С недобрым зароком!

- Но вы же трогали! Вы ее открывали?

- Заглянул разочек. Расковырял по дурости воск, ну и приоткрыл...

- Значит, и нам можно! Интересно же!

- Как бы не пожалела ты о своём интересе... Подходите до меня. Поближе, ну! – дед поманил ребят. – Расскажу вам про клад, так и быть...

Мне её, банку эту, сам приставленный показал. Кладовик иначе. В Касьяновый год дело было.

- Касьяновый? – перебила деда Ксю.

- Год-високос иначе. Когда к февралю хвостиком лишний день приставлен. Не слышала о таком?

- Слышала, конечно. Просто вы его так смешно назвали – Касьяновый.

- И ничего не смешно. Как есть – так и назвал. Рассказывать дальше-то?

- Да, да!

- Ну вот... У нас в деревне в том годе много народу пропало: кого волки порвали, кто в реке по дурости утоп, кто в город подался и сгинул. А друган мой, Колька, из лесу не вернулся. Ранней весной ушёл, а ближе к осени мне повстречался. Приманил огоньком свечи, вот как я вас...

- Вы нас... сюда... заманили?? – вытаращилась на деда Ксю, но Тим прижал палец к губам, показав, что не время начинать разборки.

- Иду я значит, - как ни в чём не бывало продолжил рассказывать дед. – Иду себе, палкой листья ворошу да грибы примечаю. Почти ничего не собрал, не уродились они на високоса-то. Сильно глубоко забрёл и уже хотел повернуть, как вдруг из чащи поблазнило. Огонёчек засиял – тёплый, золотистый. Ну, я и пошёл на него, подумалось - может помощь кому нужна? Что, если дети заблукали, костерок зажгли... Мало ли...

- А там ваш друг? Как же он выживал в лесу? Почему не вернулся? – теперь деда перебила Тася.

- Не мог он вернуться. При кладе приставленным торчал. Нарвался на нечистого, тот его и поставил клад сторожить. При кладах всегда охранители имеются. Да все не по доброй воле остаются – кто по нужде, кто по приказу. Чаще они из тех, кто за кладом и охотится. Бывают, конечно, и из младенцев сторожа. Но то редко. Младенец должен непременно от кликуши родиться, и чтобы в баньке после родов её корёжить начало. Пока повитухи над кликушей хлопочут, нечистый дитё и умыкнёт. Если оно не перекрещено...

- Кликуша – припадочная? Эпилептичка? – проявил знания Тим.

- Порченая. Принявшая в себя беса...

- Это как? Расскажите! – заинтересовалась Ксю.

- Вот про Кольку закончу, тогда поглядим... – дед недовольно засопел. – Про него наперёд попросили! Колька мой в ту весну тоже за кладом подался. Жениться собрался, работящую девку ему сосватали. Даже с приданным небольшим. А его за дармовыми денежками понесло. Наплела Кольке сплетница-баба про особенное место, он, дурень, ей поверил...

Клад он и правда нашёл, по бесовой подсказке. Тот девой красивой прикинулся и ну перед Колькой слёзы пускать, ну руки заламывать – освободи меня, мил человек, отпусти на волюшку. Просит, за одёжу хватается, на колени упала... Задурила парню голову по самую макушку! Он и про свою невесту забыл, деву утешать принялся. Обниматься полез... Она возьми и протяни ему монетку. «Отпускаешь?» - спрашивает. Ну, он и брякнул, что отпускает да ту монету принял. Дева как захохочет, засвистает, в ладоши захлопает! Оборотилась рогатым страшилищем и рассыпалась чёрным пеплом! Остался Колька один, а у ног эта самая банка. И с места сойти не может, и позвать на помощь некого. Так и сидел при банке, пока от голода не зачах... Поздно понял, что бес его в ловушку заманил...

- Зачем это бесу? Какая выгода? – не понял Тим.

- Как зачем? – удивился дед. - Охранителя для клада хотел найти. По доброй воле какой дурак на то согласится. Кладовики по большей части из проклятых или насильно убиенных берутся. Конечно, иной раз и нечистые духи сокровища стерегут. Но то им быстро надоедает, вот и ищут себе замену из дураков. Так мой Колька и попался. А потом и я чуть с ним не остался. Спасибо бабка моя, покойница, в мыслях вдруг представилась и удержала от соблазна!

- Погодите! – Ксю переглянулась с Тасей. – Но вы же банку домой принесли! Забрали её из леса! Почему Колька её отдал?

- Заглядывали в неё, - Тим поддержал девчонок. – Сами же сказали, что заглядывали!

- Обещание я дал Кольке, что панихиду по нему закажу. Ну, и закопал его на том месте, где он меня дожидался. От него к тому времени один лишь костяк остался. Одежу звери подрали, мясо обглодали...

- А как же он с вами разговаривал? – едва слышно шепнула Тася. - Как свечу зажигал?

- Почем мне знать - как? Колька у дерева притулился, Глазницы на меня пустые наставил, над одной присох кожи клок, в другой паутина и паук посерёдке. Мне даже показалось, что это паук со мной разговаривает... Потом уж понял, что голос в голове родится. Тихий такой. Бестелесный.

Дед помолчал, повздыхал в бороду.

- Но свеча!..

- Была свеча. Была, да погасла, как я подошёл... А откуда взялась, кто зажёг? Не знаю. Я всё, что обещал Кольке – сделал. А когда землю рыл – банка эта мне и попалась. По дурости домой её прихватил, думал – благодарность от друга, а она под зароком оказалась.

- И вы в неё заглянули!

- Едва-едва. Ни одной монеты не вытащил. Удержала меня бабка от рокового шагу, опять в голове объявилась. Про зарок она же и сказала. Так-то...

- А что означает – недобрый зарок? – монотонный рассказ деда увлёк Тима.

- Он вроде проклятия. Когда клад с приговором зарывают, чтобы тот, кто его найдёт и воспользуется – пострадал, наказание понёс. Такие клады легко в руки даются. Не чудится возле них, не мерещится, не пугает. Сами из земли лезут. Только забери.

Дед замолчал – устал от длинного монолога. Голова его съехала на грудь, нос хрипловато всхрюкнул...

- У меня от этого бреда в голове шумит, - пожаловалась Ксю. – И пить ужасно хочется. Может рискнем? Попробуем дойти до машины?

- Я – за! – неожиданно поддержала её Тася. – Мне здесь не нравится! Чувствую себя Алисой в гостях у безумного Шляпника.

- Точно! Только мартовский заяц где-то потерялся, - хмыкнула Ксю,

- Вы помните, как он сказал, что заманил нас свечой? - начала было Тася и вздрогнула, услышав непонятный звук.

Звук прозвучал совсем рядом, под полом.

Под старыми давно неокрашенными досками кто-то перемещался, шаркая и причитая:

- Голова... моя голова... Оторвали. Забрали. Спрятали... Где теперь искать...

Порчельник

- Голова... моя голова!.. Оторвали. Забрали. Спрятали... Где теперь искать?..

Странный, словно искажённый помехами голос всё бубнил свои жалобы, а под половицами ещё сильнее да громче скрипело и шоркало.

- Кто это? – чуть слышно выдохнула Тася, и снизу немедленно откликнулись, повторили будто с издёвкой. – Кто это... кто это... кто?..

- Похоже на эхо... – Ксю с силой притопнула по полу и прислушалась. - Сквозняк и эхо... да, Тим?

- Нет, - парень покачал головой. - Это что-то другое.

- Другое, другое, другое... – проскрипело под досками, а потом опять спросило про голову.

- Оторвали да бросили... голову мою. Спрятали. Забрали. Не видали вы её? Где теперь искать?..

Не видели мы вашу голову! – собралась было выкрикнуть Тася, да что-то мягкое легонько пришлёпнуло её по губам, вынуждая молчать.

Беззвучно ахнув, девушка отшатнулась, а голос заблажил ещё жалобнее:

- Голова моя... головааа... Плохо мне без головы... Темно! Страшно!

- Не отзывайтесь ему! – закашлялся дед от печки. – Поняли меня? Молчите!

- А вы... вы не боитесь говорить? Вам, значит, можно, а нам - нельзя? – вредная Ксю не желала слушаться деда.

- И вам можно. Только порченому не отзывайтесь. Тогда на голос придёт. Голову оторвет, а себе приладить не сможет.

- Почему не сможет? – машинально переспросила Тася и в испуге зажала рот ладонью.

- Размерчик не подойдёт. – хрипло рассмеялась Ксю, и Тим немедленно погрозил ей кулаком.

- Договоришься ты... - вздохнул дед. - Сама не заметишь, как порченому ответишь. Тогда считай – всё.

В ответ Ксю постучала себя по лбу, а Тася тоненько всхлипнула.

- Голова, голова... Моя голова... – откликнулся снизу порченый. – Не видали её? Кто нибудь!

- И долго он будет так жаловаться? – голос Тима немного дрожал.

Не хотелось выказывать страх перед девчонками, но от завываний порченого, да и от самого дедова дома всё острее продирало холодком позвоночник.

Куда же их занесло нынешней ночью? Смогут ли они отсюда уйти?

- Жаловаться? Дак пока не надоест. Он редко приходит. Только когда новеньких почует.

- Он может сюда войти. Да? И та полоса ему не помешает? – Тася показала рукой на рассыпанную дорожку золы у порога.

- Если отзоветесь ему – войдёт. И большачонок его не удержит. Да ты не куксись. Тебя большачонок в обиду не даст. Вона, крутится рядом, следит, чтобы лишнего не сболтнула.

Тася немедленно огляделась, но никого не увидела. Только снова лёгкое да пушистое мазнуло по руке, словно подтверждая дедовы слова.

- А кто такой порченый? – спросил деда Тим. - Откуда он взялся?

- Порченый? Человек то. А мается потому, что за порчельником подглядел. Ясно?

- Не совсем...

- Порчельниками у нас колдунов называли. Из тех, что заломы на поле крутили. Один от нашей деревни недалеко проживал. Яшка Косой. Девки его взгляда пуще огня боялись, старались в глаза не смотреть, чтоб не попортил.

- Яшка... – поморщилась Ксю. – Неподходящее имя для колдуна. Смешное.

- Настоящего-то имени его никто не знал. Имя ведь ключ. Через него на любого человека управу найти можно. А колдуна обезвредить...

- А у безголового имя есть?

- Было, конечно. Да только теперь утрачено. И не безголовый он. На месте голова-то. Ему только кажется, что её оторвали. – дед закряхтел, выпрямляясь, и почесал в бороде. – Такую сильную морочь Яшка на беднягу навёл. И всё из-за безделки.

Под полом опять заворочалось и тоненько поблажило о голове. Ксюха хотела постучать о доски, но Тим не дал, зыркнул сердито, чтобы не начинала.

- Да я тихонечко. Интересно - он отзовется?

- В тебе, девка, не икотка ли сидит? Всё норовишь поперёк встрять! Точно ведь икотка! Раззявила где-то рот и словила пиявку! А теперь она с нами и разговаривает.

- Я... раззявила? – задохнулась от возмущения Ксю. – Да как вы...

- Раззявила... раззявила... – донеслось из-под досок. – А икотка и влетела!

Ксю собралась было ответить, но Тим сгреб её в охапку и с силой прижал к себе.

- Молчи, молчи, - зашептал горячо. - Оно нас подлавливает! Оно может войти!

- Ксюня, успокойся! – Тася смотрела на подругу с подозрением, словно поверила деду и теперь ждала, что неведомая икотка выпрыгнет у Ксю изо рта.

- Была бы с нами Егошиха – посмотрела б на тебя. Она хорошо икотку выводила...

- Вы лучше про порчельника расскажите! – попросил Тим, не выпуская Ксю из объятий. – Нам очень интересно послушать!

- Про порчельника? То можно...

Яшка-колдун по большей части вредоносные заломы крутил. И не только на зерно – на всякое. На скот, на хозяйство. На человека мог – на голову, на руки-ноги. Большой вред причинял. Боялся его народ...

- А на что похожи заломы? – у Таси никак не получалось нарисовать в голове картинку.

- Дак на что... – почесался дед. – Вроде пучка они. Колдун собирает колосья в пучок, оставляя на корню. А после пригибает пучок к земле. Иначе заломы закрутками, куклами называют. Потому как похожи они на безделицы, что бабы детям для игры сворачивают.

Самым действенным и страшным считается почернелый залом, из тридцати колосьев свёрнутый да обвязанный женскими волосами. Волосы те порчельник из бани ворует, в том ему банник способствует.

Залом завсегда противу солнца крутится, да с приговором, с проклятием. Страшная штука...

- А снять его можно? Срезать и сжечь? – спросил деда Тим.

- Можно-то можно, только не каждому. Простой человек, если срежет залом, или болезнь лютую подхватит, а то и того хуже. Убирать заломы приглашали или другого колдуна, или знахаря из сильных. Они раскрут и делали, вырывали заломленные колосья. Но прежде себя заговором ограждали, чтобы порча к ним не прилипла. Вырванное тут же сжигалось, а пепел пускали по воде.

Иной раз поджигали прямо на корню. Это если всю полосу выжечь требовалось.

Иной раз «отговаривали», молитвы читали. Но то хуже помогало.

А чтобы не пакостил впредь порчельник-то поступали иначе – срезали залом кочергой да на погост относили. Там и оставляли, чтобы сгнило. Но такое только очень сильный колдун сработать мог. Другие не брались, слишком велик был риск. Работать-то ночью приходилось. И чтобы никакого света! Всё по темну! А уж по дороге к погосту всякие на раскрутчика набрасывались, старались под руку подтолкнуть, подножку подставить, вырвать закрут. Только очень сильные выдерживали.

Егошиха клялась, что после их работы порчельник как трава по осени иссыхался, сила из него в землю утекала.

- А этот ваш, который голову ищет, он за что пострадал? – подала голос Ксю.

- Он-то? За дурость. На тебя очень похожий – лез куда не просят, говорил, когда требовалось смолчать.

Рассорился с соседями и решил их подпугнуть, скрутить из колосьев залом. Дождался ночи, пришёл на поле – а там Яшка орудует! Видать заказ поступил на порчу-то. Стоит голышом, борода топорщится, из глаз искры сыплются! А на плече – лягуха! Здоровущая, с сову размером! И угольки в глазах тлеют!

Яков как пошёл топтаться по кругу, как пошёл. И приговаривает что-то, бормочет заклятки. А потом давай руками по земле водить. Нащупал потолще стебли, перехватил у корней, пересчитал вслух каждый. Ровнёхонько тридцать взял! А уж после скрутил, да в серёдку что-то запрятал. А поверх насыпал золы.

Как дело сработал – начал одёжу собирать, тут то лягуха нашего дурня углядела да как каркнет! Он после божился, что так всё и было – каркнула лягуха вороной!

- Он божился? Безголовый? – брови Ксю поползли вверх. – Вы же сами сказали, что с ним нельзя разговаривать!

- Тогда еще можно было. Навет Якшкин по осени сработал, когда время жатвы пришло.

Яшка на мужика тогда лишь взглянул и засмеялся. Сорвал колосок да давай постукивать себя им по голове. Лёгонько касался. Размеренно. Тук да тук, тук да тук. А уж потом колосок бедоносцу-то и протянул! И рукой так показывает – мол повтори. Тот и повторил, не мог не послушаться. И с каждым ударом будто гвозди в голову заколачивал. До того больно ему было. А Яшка с лягухой смотрели и гоготали...

- И ничего нельзя было сделать? Нельзя ему помочь? – шепнула Тася испуганно.

- Жёнка его после к другому колдуну бегала, да тот не взялся. Поздно пришла, сказал. Если бы сразу. А как сразу, коли дурак только через неделю открылся. До того в лёжку лежал да постанывал. Никак не могли добиться – что с ним произошло.

С тех пор и бродит сам не свой. Голова вроде на месте, а ему чудится, что нет её. Вот и жалится, просит, чтобы поискали. Но поддаваться нельзя. Он уж давно сам злом стал. Любому, кто пожалеет да отзовется – голову скручивает.

- Весело у вас... – Ксю высвободилась из объятий Тима и подошла к окошку, поскребла ногтем толстую наледь. – Какая долгая ночь! Который теперь час?

Тим в ответ лишь пожал плечами. Телефоны у них давно разрядились.

- Ночь-то? Долгая! – подтвердил дед. – Нынче она как тесто тянуться станет.

- Ну у вас и сравнения! – пробормотала Ксю. – Как тесто!

Опасаясь, что она опять прицепится к деду, Тим поспешил спросить про колдуна.

- А что Яшка? Не пожалел мужика, не расколдовал?

- Яшка сам в скорости сгинул. Расправились с ним его помощнички.

- Как так?

- Расправились. Они ведь всё время дело требуют, всё время хозяина теребят. Сильные колдуны противу них под щекой защиту держат. Благословлённый хлеб. Высохший кусочек просфоры. И Яшка такой держал. Да только по пьянке проглотил. Тут то ему и конец пришёл.

- Вы знаете – какой?

- Чего же не знать. Знаю. Повесили его головой вниз, ногами кверху. На старой ели за околицей. Она длинная выросла. Да почти потеряла иголки. А нижние ветки в растопырку торчали, перекладинами. К одной Яшку и подвесили. Егошиха сплетню после принесла – будто бы его по голове сильно били. Много мелких гвоздей понатыкано было. Яшка-то голову налысо оскабливал.

- Ужас, ужас! – не выдержала Тася. – Я теперь спать не смогу от ваших историй!

- Дак этой ночью вам спать нельзя. Сами видите – неспокойно у нас. Пересидеть ночку нужно. Вот разговорами вас и занимаю.

- А почему спать нельзя? В чём причина? – Тим протяжно зевнул, с трудом подавляя внезапное желание прилечь.

- Святиха рядом крутится. Всегда в это время приходит. А ну как во сны к вам заглянет? Так там навсегда и останетесь.

Глумица-полуночь

- Святиха рядом крутится... – повторил дед задумчиво. – Рыщет-ищет лазейки, чтобы сны людям попортить.

- В детстве нам бабушка про дрёму рассказывала. Помнишь, Таська? – Тим посмотрел на притихшую сестру. – Дрёма будто бы детям сны навевает. Хорошим – интересные, а плохим – страшные. Наказывает их за шалости.

- Чего ж только детям? – подивился дед. – Дрёма для всех старается. Над каждым платком своим особенным помахать успевает. А уж что привидится – от неё не зависит. Что человек к себе притянет, то ему и покажется.

- Вот тут соглашусь. Посмотрит человек трэшачок, а ночью его кошмары и замучают, - усмехнулась Ксю. – Я лично снов не вижу. Без них как-то спокойнее спится.

- То и плохо, что не видишь. К таким людям святиха и подбирается.

- Да кто она вообще такая?

- Глумица-полуночь... – голос деда сделался тише. – Слышите? Ходит...

Снаружи и правда кто-то ходил – негромко похрупывал снег и что-то мелодично позвякивало.

Ветер успел утихнуть, а ребята даже не заметили этого. Наверное, метель тоже унялась. И уже совсем скоро рассветет.

Выйти бы посмотреть - что там? Не ослабел ли мороз? Да только после дедовых слов боязно это делать.

- Слышите? – переспросил дед. – Она близко. Точно, неугомонную вашу почуяла!

- Она в дом не сможет войти? – Тася на цыпочках прокралась к двери, проверила засов – надёжный ли.

- А святихе того не надо. Она ведь в сны приходит. Присядет на крыльцо и будет колыбельную побренькивать. У неё колокольцы особенные. Усыпляющие.

- Да кто это – святиха?

- Святиха-то? Как вам попонятнее сказать-то... Она святке то ли кума, то ли какая другая родня. Хотя Егошиха говаривала, что святиха и святке – это две половины, вот как у яблока или еще чего. Одна – к людям с интересом, другая – с умыслом.

- Я сейчас сдвинусь! – Ксю потрясла головой, словно отгоняла от себя дедовы слова. - Как это – половина? Как это вообще выглядит? Со спины – мужик, а с лица – баба? Или наоборот?

- Зачем так. Каждый по отдельности. Разделили их давно. Только одного без другого не бывает. Если святке объявился, то где-то рядом и святиха охоту затеяла. Её по колокольцам очень легко определить.

Святке - он мастер загадки загадывать, встретит кого и давай пытать. Обычно три попытки даёт. Три вопроса для каждого припасает. И если не знает человек ответов – тогда всё. Ухватит за горло и давай трясти! Так всю душу по крупицам и вытрясет. Святиха-то раньше всегда при нём толклась, в мешочек те крупинки собирала. Да повздорила об чём-то, вот святке её и прогнал. Погнать-то погнал, а далеко уйти святиха не может – повязаны они. Вот и толкётся рядом, свои злодейства замышляет. Придумала вот в сны пробираться, а уж там...

Словно в подтверждение дедовых слов перезвон за стенами дома усилился. Колокольчики теперь позвякивали совсем рядом, всё настойчивее привлекая к себе внимание. Их мелодичный проигрыш звучал умиротворяющее, навевая ностальгические воспоминания о детстве.

Ребятам немедленно захотелось свернуться клубочком у печи и вновь ощутить ласковые бабушкины руки на волосах, услышать ее неторопливый мягкий говорок.

Веки потяжелели и смежились, словно под чьим-то давлением.

Тим с Тасей привалились друг к другу и улыбались, всё глубже погружаясь в полузабытьё.

- Дили-ли... дон... дон... дили-ли... дон-н-н... – нежно звенело и переливалось в воздухе, обнимало, убаюкивало, манило куда-то.

В темноте комнатушки колокольцы вдруг замерцали яркими фонариками-огоньками. Такими теплыми, такими желанными! Сулящими каждому, кто их увидит, радость и нескончаемое счастье.

Ксю потянулась за одним и замерла на ледяном на полу.

Мрак разъехался по сторонам как бархатный занавес, и она увидела ёлку, воспитательницу, подружек, обряженных снежинками... У неё было похожее платьице, только попроще. Его сшила бабушка, украсила бусинками и мишурой. Ксю раскапризничалась - ей хотелось более блестящий наряд, а еще и кружевную юбочку, - и весь утренник дулась на всех. И подарок от Деда Мороза её тоже разочаровал – в кульке оказались обычные карамельки и медвежонок-брелок с кривоватой мордочкой. И стало так жалко себя, что она разревелась!

Меня никто не любит, никто не любит, никто!..

- Никто! Никто! Не любит! – немедленно подхватили колокольцы, закрутились снежинками всё быстрее, всё неистовее.

И вот уже Ксю окружила настоящая метель. И не было больше ни ёлки, ни детей, ни воспитательницы. Лишь впереди маячил зыбкий силуэт, махал руками, манил. Откуда-то Ксю поняла, что рядом с ним ей сбудутся все её мечты! Её ждут подарки, много подарков! То самое кружевное платьице, и популярность, и успех! И завистливые взгляды неудачников, и деньги, много денег... А к ним впридачу - весь мир на ладони! Всё, всё, что она только не пожелает – всё ждёт её впереди!

- Иди же к нам, к нам-м, к нам-м-м!.. – пели колокольцы, а фигура проявлялась всё отчётливее, всё ближе.

Ксю увидела белое, будто слепленное из снежной крупки лицо. Красный как на шутовской маске рот, растянутый в неестественной улыбке. И черные воронки-глаза, в которые её немедленно потянуло...

- Бам-м-м! – грянуло возле уха, задребезжало противно и громко, сминая полотно сна. – Бам-м-м-барабам-м-м! Барабам-бам-бам-м-м...

Колокольцы оборвали свою песню, лицо прорвалось словно тонкая бумага, и из щели на Ксю полезла гремящая ржавая банка!

- Очнулась! Она просыпается! – кажется, это кричала Тася.

- Давай же, Ксюха! Открывай глаза! – Тим тряс перед девушкой той самой банкой с монетами, про которую им успел рассказать дед. И от грохота, издаваемого ею, немедленно потяжелел затылок и заныло в висках.

- Убери её! Что... происходит? – промямлила Ксю, приподнимаясь. Тело подчинялось неохотно, она сильно замерзла и едва смогла сесть.

- То и случилось, - глуховато пробурчал дед. – Святиха тебя поманила. А друзья удержали.

Не делая попыток помочь ребятам, он так и сидел возле печи. Из одёжки торчала лишь лохматая седая макушка, в давно нечёсаных волосах запутались щепочки и сухие травинки.

- Поманила глумица-полуночь... – повторил дед, слегка покачиваясь. - Друзей благодари, что не дали увести.

- Мне... холодно... – Ксю сильно трясло. – Хочу чая! Горячего! Кипятка!

- Чаю... – усмехнулся дед. – Где ж я его тебе возьму, чаю-то? Иди что ли поближе к огню. Может, что и почувствуешь.

- Ей лучше подвигаться! – Тим подхватил, затормошил Ксю. - Давай же! Походи! Попрыгай!

Тася присоединилась к брату, слегка подтолкнула подругу, потащила по комнате.

- Перестань, Тась! – вырвалась Ксю. - Вдруг эта услышит!

- Святиха-то? Не. – успокоил дед. - Вишь, колокольцы примолкли? Ушла она. Упустила блажное время.

- Блажное? – не поняла Тася.

- Блажное. Худые минуты. Неурочные. Недобрые. Такие в каждом часе запрятаны. Тот миг, когда до вас, людей, легко добраться и за собой сманить.

- А почему вы святиху так странно называете? Глумица-полуночь?

- Как есть, так и прозываю. Глумица – потому как беспокоит людей, глумится над ними, за собой уводит. На Святки ей для того почти целая ночь отведена. Вот и появляется в полночь и бродит до утра. И норовит в блажную минуту подманить зазевавшегося. Ты подходи сюда, подходи, строптивица. – снова пригласил дед Ксю. - Садись у печки.

И Ксю послушалась – до того замерзла.

Печь почти не давала тепла, и её продолжало трясти.

И тогда дед отмахнул в сторону полу тулупчика, неловко потянул его с себя.

- Ты возьми-ка, возьми мою одёжу-то. Набрось поверху себя.

Ксю и рада была бы это сделать, но её остановил запах.

Тяжёлый. Землистый. Тошнотворный. Гораздо более ощутимый, чем раньше.

От него заслезились глаза, и желудок сжался муторным спазмом.

- С-спасибо. Не надо! Я перебьюсь!!.

Ксю заставила себя встать и побрела через комнатушку к окну.

Когда же наступит этот клятый рассвет? Когда, наконец, взойдёт солнце??

- Повезло тебе, девка... – прошамкал дед, снова зарываясь в тряпьё. – Не то, что соседке нашенской...

- А что с ней стало? – спросил Тим, уже понимая, что сейчас последует новая история.

- А то и стало... Полуношная навредила. Рассказать, что ли?

- А давайте...

- Ну вот... Соседку нашенскую, девку-Симку полуношная совсем измотала. Только станет засыпать – а тут и она! И начинает вредить, начинает мотать – с боку на бок вертеть, на грудь налягать, страхи насылать. Ночь то человеку для отдыху дадена, а тут какой отдых. Трудно ей стало по хозяйству управляться. Глаза впали от бессонья, перестала есть. Тогда уж догадались к Егошихе сходить. Та сразу припечатала – полуночница вашу Симку мает.

- А есть ли на неё укорот? – спрашивают.

- Есть. – отвечает.

И согласилась помочь.

Ей за то мешок муки посулили, пару курёнков да сала. На том и сторговались. Денег-то она не брала.

Так вот. Велела Егошиха растопить баню пожарче. И как приснёт - снести туда Симку. Но сперва с банным дедкой договориться, чтобы принял да не мешал обряд творить. Гостинец отнести да попроситься попариться.

- Банный дедко? - шепнула Тася.

- Ага. Он при бане надзирающим состоит. Четвертый пар всегда ему оставляют. Ну и задабривают. Без этого никак: и угореть можно, и кипятком ошпариться. А то и кожи лишиться, если забьёт головой под каменку да начнёт её на лоскуты обдирать.

Ну вот. Сделали всё как надо. И стала Егошиха хлопотать над Симкой. Положила на полок, начала веником постёгивать. Да не берёзовым или дубовым. А из липовых веток. Постёгивает да приговаривает, постёгивает да приговаривает. И слышит – словно кто-то ей вторит, бормочет басовито, только слова другие:

- Парю, парю, на косточки разбираю-ю-ю... Парю, парю, на косточки разбираю-ю-ю...

Почти сразу и веник из рук у бабки вырвался да давай сам собой махаться, давай сам собой по Симке хлестать!

Девка, бедная, мычит что-то, ужом извивается, красная сделалась, а глаз открыть не может...

- Парю-ю-ю – ревёт в бане. – На косточки разбираю...

- Кого паришь? – спрашивает Егошиха. – Не полуношную ли?

- Её, её парю-ю-ю! Полуношную парю-ю-ю...

- Так парь её горазже, чтобы прочь отошла да вовек не пришла!

Ух, как завыло по углам, плеснуло кипятком на каменку, и выкатился из-под неё уголёк. Обратился в чёрного кошака да прыг на спину Симке! И давай лапами мять, давай топтать! И веник рядом всё шибче, всё сильнее хлещет.

Уже вся спина ссадинами взялась. уже протянулись по ней кровяные дорожки...

Только тогда запричитала, заскулила полуношная, изо рта Симкиного комком вывалилась, шибко к дверям покатилась. Да кот её в три прыжка догнал и когтями разорвал!

А Симку-то по прежнему корёжит! По прежнему крутит!

И углядела Егошиха, что тень по стене ползёт! Корявая такая, как ветки у старой яблони.

Тут-то и смекнула, что присаду, вроде икотки, банник подрал.

А полуношная – вон она, на месте осталась да глаза отвести пытается.

Тогда уж сама бабка гвоздём об стену хватила, так и прибила нечистую!

И стихло всё. Только Симка всхлипывала на полке. Но то уже от облегчения. Егошиха потом два дня и две ночи проспала – до того умаялась. А Симка ничего. Уже с утра в огороде спину гнула. Дело-то молодое, вот и быстро оправилась.

А мать-то её в баньку чёрного хлеба понесла да пива из солода, в благодарность. А там мужичонка её поджидает – махонький, волосом порос, морда кошачья и глаза блюдцами. Хвать узелок и под каменку. Только хвост напоследок махнул.

Уж так мать оттуда бежала, так бежала!

Пришлось её водой отливать до того спужалась банного дедку.

Но ничего. Обошлось.

Только на Симке след остался. Вроде как метка, что полуношная её задела. Родинка во лбу. С семечко размером. На твою похожая, только поболе.

- На мою? – Ксю испуганно схватилась за лоб. – Но у меня нет никакой родинки! Тася, Тим, скажите!

- Вроде нет... – Тася потянулась посмотреть и, прикусила губу, увидев между бровями подруги крошечное коричневое пятнышко.

- Что там? Тася!

- Всё чисто! – соврал Ксюхе Тим и тут же спросил у деда, что может означать такое пятно.

- Да что же, одно и означает. Пометила девку нечистая сила. В любой момент снова привяжется. К Симке вот вскорости и привязалась. Гуделки-дугини за собой сманили. А всё потому, что в недобрый час в лес подалась да мать ослушалась. Вредная была девка. Вот как ваша Ксюха.

- Какие ещё гуделки-дугини?

- А русалки. Особая порода. Интересно вам послушать?

- Мы бы с радостью, да домой хочется, - Тим переглянулся с девчонками. – Мы и так у вас столько времени отняли...

- Ты время моё не считай. Ночь-то еще не закончилась. Так что садитесь да слушайте. Всё безопаснее, чем по метели в ночи блукать.

Гуделки-дугини

- Что мнётесь? Хотите послушать про гуделок-то? – дед покосился на ребят из-под воротника и тотчас отвёл взгляд.

- Не хотим! – выкрикнула Ксю. – Мы домой хотим! Понимаете? Домой!

Тим потянулся её обнять, зашептал что-то успокаивающе, а Тася понимающе вздохнула. Она разделяла желание подруги, хотела побыстрее покинуть неприветливый холодный дом, позабыть всё, что примерещилось этой ночью: не вспоминать ни дедовы страшилки, ни его самого - замшелого, словно подернутого паутиной и плесенью.

- От девка! – причмокнул дед. – Ну в точности Любашка. Кузнецова дочь. Той тоже ни слова не скажи, ни присоветуй путного. Бедовая бабёнка была, да недолго прожила...

- Какая еще Любашка! – простонала Ксю, закатывая глаза.

- Да говорю же - кузнецова дочка. Отец её, слышь, с нечистью знался. У него в кузне всякие вились. Ну, и Любашка рядом. Считай, выросла при кузне. Матери-то с малолетства не знала. Вроде как утопла мать её. Егошиха про то всем деревенским растрепала. Как только кузнец с девчоночкой поселились у нас, так сразу и вызнала про мать-то... Потом, много позже, и мужик Любашкин в лесу сгинул. За дровами отправился и с концами. Та же Егошиха сказывала, что кузнец его к лешаку послал, не ладили они меж собой. Да... Многое кузнец понимал и умел, а внучку не сберёг. Приспала Любашка дочку-нарождёнку.

- Приспала? Это как же? – нахмурился Тим, а Ксю страдальчески сморщилась.

Вот к чему все эти вопросы? Зачем вообще слушать очередную стариковскую бредятину?

- Приспала. Ну, придавила во сне. Сразу как родила, так и придавила. Ребёночек под грудью лежал. она налегла пошибче и всё... В баньке дело было. Егошиху Любашка до себя не допустила, заявила, что сама справится. Она ведь от отца многое переняла. А вот не доглядела за дочкой. Правда Егошиха намекала, что сама Любашка девчонку порешила. Помутилась немного, после того как мужик в лесу пропал. Но то догадки одни. Наговоры. Что там вправду случилось уж теперь не узнаем. Да и надо ли?

- Жуткие у вас истории... – Тася не поняла, как оказалась возле печи. Прикоснувшись к серому небелёному боку, почувствовала ладонями стылую шершавую поверхность и вздрогнула.

- Печка потухла...

- И правда! – будто бы удивился дед. – Большачонок! Подкинь-ка в топку гнилушек!

Рядом зашебуршало, и из кучи соломы выкатилось несколько сморщенных древесных грибов. Один за другим они нырнули в печку, и та прыснула, дохнула едким дымом.

- Нельзя откликаться, нельзя с ними заговаривать... – просипел дед, прихватив Тасю за руку. – Запомни! Станут звать – ты молчи!

- Хорошо, хорошо... – отняв руку, Тася незаметно повозила её о джинсы, пытаясь стереть липкий влажный след. – Не волнуйтесь. Я буду молчать.

- То-то же! И большачонка слушай. Он тебя придержит, если что. Послужит защитой. Только не забывай подкармливать. Когда молока, когда хлеба. Ему много не надо.

- Обещаю! Обещаю! – Тася в отчаянии взглянула на брата.

Похоже, что дед окончательно сошёл с ума! Не хватало еще, чтобы свалился с припадком! Или начал бросаться на них!

- Так что там с Любашиной дочкой? – быстро нашёлся Тим. – Вы нам не досказали.

- Дак что... Приспала девчоночку. И покрестить не успели. А таких погост не принимает. Вот кузнец её под осиной и закопал. Любашка-то в доме дочку хотела оставить, под порогом упрятать. Раньше бывало, что некрещённых младенцев и под порогом, и под полом в избе зарывали. Или в саду, на гумне... Но то мертворождённых. Они ведь вроде заложных могут сделаться. И извести семейство. Хотя и гуделка Любашкина её с кузнецом извела. Не успокоилась, пока за себя не отомстила.

- Что вы несёте? Под порогом закапывали! Под полом! Дикость какая-то! Безумие! – передёрнулась Ксю.

- Что было, то было. Дитятя-то ведь непокрещёное. Вот и выбирали местечко, чтобы над ним ходить да ногами вроде как перекрещивать. А кузнец малую под осину унёс. Оттуда её русалка и раскопала...

- Раскопала? Русалка? – ахнула Тася. – Как??

- Дак как – обыкновенно. Руками и раскопала. Ногтищи у неё как у совы когти, чего ж не раскопать?

- У русалки когтищи? Русалки же такие воздушные, лёгкие, красивые. Я про них читала.

- Красивые... – забулькал смехом дед. – Ох, девка... Чарование то. Вроде морочи они навевают. Сама подумай – ну какая красота у утоплой? Особливо если долго на дне пробыла. Правда врать не стану - при полной луне им легчает, то да. Лунный свет ведь до самого дна проникает, и русалки под ним чуть живее становятся, тогда и выходят о прошлом погрустить, хороводы поводить, цветов нарвать да людей попугать. Но то лишь на Троицу. На Зелёной неделе им время благоволит. Так-то трудно им по земле ходить. Да и не за чем. Разве что в баньке попариться на Святки...

- И куда же русалка дела ребёнка? – перебил деда Тим, так захотел узнать окончание жуткой сказки.

- К себе и унесла. На дно. И сделалась та малява гуделкою. Говорить ведь не могла, гундела только – гуу-дууу, гуу-дууу. А на кривой неделе повадилась домой проситься – приползёт и давай под дверями скрестись да гудеть. Да громко так, у нас вся деревня слыхала. Ещё засветло от неё дома оберегал народ – кто полынь у крыльца развешивал, кто любисток, кто зорю. А моя жёнка чесноком спасалась. Егошиха ей это присоветовала. Не терпят ведь русалки чеснока-то.

- Девочка тоже стала русалкой?? – растерянно переспросила Тася.

- Так да! Об этом вам и толкую. Под водой прижилась, там и осталась.

- И что же – она до сих пор... ну, живёт? Под водой? – Ксю нервно поправила волосы.

- Живет. В реке. У неё там вроде гнезда, из соломы да перьев курячьих. На Зеленой-то неделе русалки много под воду такого добра по деревням тырят. А потом потерчатам из него домики наверчивают. Чтобы не плакали. Нянчатся с ними, да. Своих-то дитёнков нету. Редко кто от водяного разрешится. От водяного-то дугини рождаются. С хвостом как у рыб и лягушачьими глазами.

- Боже, боже! Как мне это вынести! – забормотала Ксю. – Русалки, потерчата, гуделки, дугини... Когда уже будет утро? Ну, когда же! Я домой хочу! Смыть с себя этот кошмар!

- Я бы тебя в баньку позвал, да давно развалилась банька. Хотя сейчас туда и соваться нельзя, кривая ведь неделя! Теперь в баньке другие моются...

- Это кто же? – спросил Тим.

- Много кто. И с ними русалки. Они в холода зябнут на дне, да и скучно им у водяного. Вот в баню то и наведываются. Да не морщись ты, девка! Правду говорю. Егошиха сама видала. Они-то в бане и одёжу себе подбирают. Сами ведь голышом ходят, только волосьями и закрываются. А в баньке бабская одёжа остается. Так они её и забирают. Обряжаться пытаются. Им, бывает, одёжу и специально оставляют. Вроде откупа. Ну, и гребни. То самое важное для русалки.

- Чтобы волосы расчесать?

- Вроде того. Хотя, откровенно скажу – любой гребень об их мочало зубцы пообламывает. Русалочьи патлы только деревянный продерёт. Который от лешака...

Дед забормотал что-то еще – про вражду водяного и лешего, про то, как лешие русалок в лес сманивали, но Тася это прослушала - отвлеклась на возню в трубе. Там уже давно что-то скребло по кирпичам, а теперь вдруг выдохнуло со стоном:

- Ууу-хоооо... ууу-хоооо... ууууу...

- Гуделка! В трубе гуделка! – взвизгнула Ксю. – Все слышали, да? Она забралась в трубу!

- Это ветер, - попробовал успокоить её Тим. – Не бойтесь, сюда никто не проберётся.

- Парень ваш дело говорит. – подтвердил дед. – А в трубе не гуделка, то безымень мается. Пускай себе поёт. В дом ему ходу нету.

И словно в ответ на дедовы слова сверху совсем жалостно взрыднуло:

- Оуооо-уууууюю...

- Вон как заходится, бедолага. – вздохнул дед. - Их теперь много по земле шебуршится. Не находят покой некрещёные.

- А кто это – безымень? –Тася трепетала от страха, но не могла унять необъяснимую тягу к дедовым сказам.

- Некрещёный же. Младенчик. Как увидят такие человека – сразу просят об имени. Это чтобы душа успокоилась.

- Оуооо-уууууюю... Оуооо-уууууюю... – откликнулось в трубе, и дед досадливо цыкнул.

- И часто он так поёт?

- Этот-то? Не. Только когда людей почует.

- А давайте дадим ему имя? – встрепенулась сердобольная Тася. Безымень представился ей упитанным младенцем вроде купидона, только без крыльев и с несчастной мордашкой.

- Молчи! – выкрикнул дед. – Не тебе здесь порядки устанавливать. Нельзя ему имя! Нельзя ему улетать! Здесь его дом, ясно? Косточки под амбаром прикопаны.

- Э... к-каак?.. Под амбаром?? – поперхнулась Тася. – Откуда вы знаете?

- Сам и прикопал, когда моя-то недоноска родила. Подняла мешок, ну и всё ... Он уж бездыханным появился. Ничего не помогло. Вот Егошиха и велела снести его под амбар. Он мирный у меня, не дает заскучать. Так что не надо ему имени, не ваша это забота...

Дед совсем поник, и из глубины тулупа доносились теперь до ребят чуть слышные всхлипы-причитания.

- А давайте и правда дадим ему имя? – шёпотом предложила вредная Ксю.

- Не надо. Не лезь куда не просят. – отверг ее предложение Тим. - Не знаешь, что в ответ прилетит.

- Да что прилетит... – недовольно протянула девушка, но Тася не дала ей договорить.

- Ты его отпустишь, а потом сама его место займёшь. Не думала о таком?

- Дура! Чтоб у тебя язык скрутило!

- Как бы у тебя самой язык не отвалился. – ответил за Тасю дед. – Накаркаешь ещё, ворона!

А Тим, чтобы не дать девчонкам поссориться, снова спросил про гуделку.

- Вы говорили, что гуделка Любашке отомстила?

- Отомстила. – согласился дед. – И Любашке, и кузнецу.

- А как? Что она сделала?

- Любашку в реку сманила, там уж русалки её защипали.

- Почему защипали?

- Ну как же... она ж дитё приспала? Приспала. Вот за то самое и защипали.

- А почему она пошла за гуделкой? – удивилась Ксю.

- Дак как не пойти, если дитя зовёт? Любашка шибко по дочке убивалась сначала. Это уж потом поспокойнее стала, смирилась. Но услышала и сразу пошла. Сердце материнское повело. Кузнец как понял, что с дочкой случилось – долго её тело искал. Так сам и сгинул. Вот как бывает в жизни-то...

Дед вздохнул. А из трубы вдруг протянуло тоненько, надрывно:

- Ку-ку, кума,

- Крещу дитя.

- Какое?

- Слепое.

- Чьё?

- Моё...

Суженый-скаженый

- Ку-ку, кума...

-Крещу дитя.

-Какое?

-Слепое.

-Чьё?

-Моё...

Голоса в трубе не собирались останавливаться, и Ксю демонстративно заткнула уши, не желая вслушиваться в назойливое унылое бормотание.

- Складно выводят. – деду как будто нравилось пение потерчат. - Я еще мальчонкой их слушал. Залезу, бывало, на печь, а в трубе знай поёт, знай плачется. И в подполе поскрипывает, вторит – скрыу-скрыу-скрыу...

- А в подполе кто пел? Тоже младенцы? – Тася тоже охотно зажала бы уши, чтобы хоть как-то отгородиться от творящихся здесь странностей, но было неловко перед дедом. Их с Тимом приучили уважать стариков, а дед был очень, очень стар.

- В подполе-то? Не младенцы. Нет. В подполе большуха мельничку крутила. Почти каждую ночь забавлялась, а по утру мать рассыпанную муку находила. А по ней следочки, вроде мышиных. Всё вокруг было затоптано.

- То мыши и были! Или крысы. – немедленно прокомментировала Ксю.

- Говорю же – большуха! В подполе у нас целое семейство обреталось – большуха, большак и их дитёнки. Вроде доможилов они, под полом обустроились. И почти не проказили, нет. Только вот мельничка их привлекала. Да я и сам покрутить ручку любил. Она знай поскрипывает, а мучица знай сыплется... А мать не давала, поймает и ну по рукам лупить. Боялась, что ручку сломаю. Да... – протяжно выдохнул дед. - Хорошее было время. Да только всё вышло.

- А вы большуху видели? Когда мельничку крутила?

- Не показывались они. Не хотели. Только мать раз увидала, как из подпечья полезла мохнатая лапка да хвать уголёк! Ох, и крику мать подняла. И ведь не лапки испугалась! А пожара. Побоялась, что загорится дом-то. От уголька. Но обошлось. Лишь внизу застучало – то большачата угольком заиграли.

В старом-то доме большое подполье было. Раздолье им.

Соленья там держали. Мешки с зерном. Ну и меленку ручную, чтобы зерно перемалывать. Жернова его перетирали, а по жёлобу ссыпалась мука. Меленку ту дед мой из дубовой колоды вытесал. Хороший был мастер. И так полюбилась она большухе, что как ночь – так и крутит ручку-то, так и крутит!

Скрыу да скрыу, скрыу да скрыу...

- Да мы поняли, поняли! – сквозь зубы процедила Ксю. – Сколько можно повторять!

- Большое подполье было... А в брошенной избе – так еще поболе! – дед проигнорировал её возмущённый выпад. – В нём, слышь-ка, сестра моя старшая на Святки сгинула. Так и не вернули. Я сам-то её плохо помню, но говорили - работящая да ладная была деваха.

- Что значит – сгинула в подполье и не вернули? – не унималась Ксю. – Её там искали и не нашли?

- Какое там найти, когда нечистый за собой утянул!

- Просто надоело ей вашу меленку крутить. – съязвила Ксю. – Вот она из дома и сбежала. С гусаром каким-нибудь. Ускакала в светлую даль.

- Ты совсем? – Тася состроила возмущенную гримасу. – Можешь помолчать хоть немного?

- Сама и молчи. Когда хочу, тогда и говорю!

- Девочки, девочки! Не начинайте, хорошо? - попросил Тим. – Вот приедем на дачу, тогда хоть подеритесь.

- Сгинула, говорю! – возвысил голос дед, пытаясь перекричать Тима. - На Святки и пропала.

- А что с ней произошло? Вы знаете? – это спросила Тася.

- Дак что... Решили они с подружками гадать. Дождались, когда по домам все улягутся. И ближе к полуночи встретились на улице. Нужный дом на отшибе стоял. Обособленно от других. Чёрный, неприветливый, страшный. В нём когда-то бабка-лекарка век доживала. А как не стало её – дом захирел. У неё-то не было родни, а другие сунуться побоялись.

Всякое про тот дом говорили. И про огни синие в ночи, и про звуки, и про плач. Про свинью, сидящую на трубе. Про колесо, что по двору каталось.

Кто-то видел, как из окошка рука тянулась и платочком белым махала, подзывала к себе.

Кому-то сама хозяйка чудилась – стояла у заборчика и руками вокруг себя поводила, нащупывала что-то. А глаза белые, слепые!

Мало кто мимо дома проходить решался, а если и приходилось – то бегом, не глядя в его сторону. Но и тогда звуки слышались, будто преследовал их кто, и в спину - дыхание!

Плохая слава за домом утвердилась. Мужики подумывали его совсем снести, да не решились. Мало ли. Побоялись потревожить бабкин дух, зло на себя навлечь. А эти курицы гадать туда подались. Ох и дуры!

Дед прочистил горло и всхрапнул. И Тася подумала, что сейчас он снова заснёт.

- И что в подполе случилось? – Тим негромко хлопнул в ладоши, привлекая внимание рассказчика.

- Случилось... Полезли они туда. А правил-то не соблюли! Поклоны наперёд не положили, разрешения не испросили, не принесли с собой ни хлеба, ни сусла.

Подполье стылое. Мышами пропахло. И темнота-а-а...

Подружки сестрины после сказывали – уж так страхом их продирало, так продирало-то! Казалось, что смотрит кто-то! Да так пристально, так зло смотрит!

Вместе идти в подпол было нельзя. Так они перед тем, как начать – жребий тянули. Из щепок. Кто самую длинную вытянет – того последний ход. Вот он-то сестре моей и выпал...

Вы, девки, запомните – опасное-то дело в подполье гадать! Никому не присоветую!

- А почему последний ход? Почему - не первый? – удивилась Тася.

- Вот! Правильно спрашиваешь! Старики сказывали, что было в этом гадании одно условие нехорошее – кто последний пойдёт спрашивать, то обратно уже не выйдет. Будто бы в счёт платы останется.

- И девушки это знали? – Тася прижала кулачки к груди. – Знали, да?

- А то. Иначе зачем было жребий тянуть.

- И всё -равно пошли?

- Не верили они, думали – пугают. Говорю же – дуры девки. Вот как ваша подруга.

- Перестаньте уже обзываться! – фыркнула Ксю. - Так что там случилось с сестрой?

- Кабы знать... Полезли дуры каждая в свой черед. По темну полезли. Нельзя было со свечой. Ну, и спрашивать стали про женихов. Спросят и ждут – каков ответ будет.

- А кто им отвечал? Большуха? Или большак?

- Думаю, другой кто. Эти-то свои, доможилушки. Они при людях живут-то. В пустом дому им плохо. Скорее всего девок подполянник подкараулил. Он сеструху и увёл.

- Подполянник?

- Подполянник. Он из проклятых детей. Вырос среди нечисти, и сам таковским сделался, позабыл всё человечье.

Думаю, что ему девки вопросы и задавали.

Там правило такое – задом пятиться надо, после спросить о желанном и слушать. Если шкрябанье раздастся, будто веником по полу елозят – к бедности то. К нужде. Плохой жених девке попадётся. А если заскрипит, заработает, будто меленка зерно мелет – то к добру. Значит, в достатке жить девке предстоит. Так-то.

- И что?

- И ничего! Сестра последней в подполье и зашла. И всё. Ни крика, ни шороха, ни визга. Девки подождали, подождали и по домам разошлись. Лезть за ней туда побоялись.

- Ничего себе подруги! – возмутился Тим. – Бросили человека и ушли. А если ей плохо стало. Может упала или еще что-то?

- Побоялись. Только утром признались, где ночью шастали. Мужики туда снарядились, но так и не нашли сестру.

- Она точно сбежала. Уверяю. - покивала Ксю. - Подождала, пока те дуры уйдут и смылась. Может, сговорилась с кем-то. В город уехала.

- Да зачем ей ваш город сдался! Когда она замуж выскочить мечтала. И парень на примете был. Он после её подружку сосватал. Какой там город...

- Но это самое разумное объяснение!

- Ксю, перестань. – попросила подругу Тася. – Разве всё происходящее с нами сейчас можно объяснить разумно?

- Слушай её. Девка умная. – похвалил Тасю дед. – Вот я вам еще про овинного расскажу...

- Вы не устали? – изобразила участие Ксю. - Всё рассказываете и рассказываете.

- А что делать, коли вам спать нельзя? Вот и приходится развлекать гостей. Вы про овин-то послушайте. Одна девка в тот же год в овин гадать бегала, так её едва овинник не придушил. Но помял сильно, долго синяки не сходили. И поделом! Пошла гадать, а круг не очертила!

А как увидела овинного, так крестом себя осенила, вот он и бросился. Не любят такие креста!

- Но я читала, что наоборот при встречах с нечистью помогают крест и молитва. Знамение крестное. Вот такое. – Ксю быстро и небрежно перекрестила себя, вызвав недовольное ворчание рассказчика.

- Не права ты, девка. - голос деда сделался глуше и ниже. – Не спасет от нечистых крест. Удержит на время – то да. Но полностью не оградит. Хоть сколько по сторонам поклоны клади да осеняй себя щепотью. Тут другое работает.

- Что другое? – Тим внимательно наблюдал за дедом.

Дед будто сделался меньше, совсем провалился в тулуп, из-под которого теперь торчали одни лишь залатанные валенки.

- Относы да обереги, вот что! Противу лешака, к примеру, лутовка помогает. Не посмеет он к тому, кто с лутовкой, подойти. А убить его можно только медной пуговицей или хлебными крошками. Обычная пулька лешака не возьмёт.

- Чем-чем? – прыснула Ксю. - Хлебными крошками?

- Хлебными крошками. А хлеб до того в церкви освятить.

- Вот! Вы сами себе противоречите! Говорите, что не боятся креста и молитва не поможет, а освящённый хлеб, значит – поможет?

- Ты слушай да запоминай, не ровен час – повстречаешь кого... Не любит эта братия креста, потому как звереет от него. Недаром что ль в баньку креста не носят? Задобрить банника стараются, оставляют крест снаружи. Было бы все просто – шли бы с крестом на шее и парились. И не боялись. Но нет же! Ты поменьше читай – умнее будешь!

- И что та девушка? Кто ей помог? Как она спаслась от овинника? – Тасе хотелось дослушать историю.

- Скаженный ей помог. Услышал крики и заглянул в овин. Отчего-то нечистые его опасаются. Хотя он сам не пойми каковский – словно в ином мире обретается. Вроде все видит и слышит, а делает наоборот. Хочет что-то сказать, а не может. И свет белый ему не мил, и жизнь не мила. Что жить, что не жить — ему все едино. Ни к чему не стремится, ни о чём не мечтает. Знай, горюет о чём-то. А спросишь – сам не знает, о чём.

- Почему так?

- Да от блазни. На звёзды засмотрелся – и словил. Потому и скаженный.

- Не пойму вас что-то. На звезды вроде бы можно смотреть. – Тим переглянулся с девчонками.

- Смотря какие звезды. Если падучая – ни в коем разе нельзя! То ведь не просто звёзды – то души грешников в неба валятся. Не могут удержаться на нём, вот и летят. А засмотришься – словишь такую себе. Тогда считай всё. Пропащий ты человек.

Ксю засмеялась тихонечко, представив как растопыренными человечками с неба сыпятся чьи-то грешные души. А Тасе, наоборот, жалко стало незнакомого скаженного. Ведь ни за что пострадал человек!

- Так он её преследовать потом стал. – между тем дед продолжил рассказывать. - Куда она – туда и он. Но то не сразу, а после того, как сама же его приманила.

- Скаженного приманила? – изумилась Ксю. - Зачем ей дурак?

- Да не его приманила – жениха зазывала под Крещение. Вот скаженный и пришёл. Зазвали – так принимайте.

- Но почему он?

- Да кто ж тебе скажет про то. Откликнулся на её просьбу. А почему – не ведаю. Она обряд замыслила. Вот он и пришёл. Вскорости, как его провела.

- А что за обряд?

- Вот не знаю. Совсем малым тогда бегал. Помню что-то с хлебом связанное было. То ли бросала его за забор? То ли первому встречному вручить должна была? Да еще и с завязанными глазами и непременно ночью. Говорю же – дуры девки! Кто ж ночью незрячим шастает? Спасибо, что скаженный ей под руку попался. А не похуже кто. Бабки шептались, что она после овина тоже умом повредилась. Вот и составилась парочка всем на зависть.

Дед засмеялся, заклекотал, но Ксю не дала ему потешиться, почти сразу влезла с очередным заявлением.

- А я читала, что на Святочной неделе кресты по домам чертили. На воротах. На дверях. Для защиты!

- Опять ты за то! "Не начертаешь в крещенский сочельник креста у себя на дверях - быть худу, жди беды!" - это что ль читала-то? – прогудело презрительно из-под тулупа. – А что кроме крестов там пучки травяные навешивали – не читала? Чертополох да полынь по окнам раскладывали – не читала? А под порог стершуюся подкову упрятывали? Такие у кузнеца на брагу выменивали. Вот где настоящий оберег!

Ребята притихли, впечатлённые его реакцией, а дед неохотно продолжил.

- Кресты ваши, положим, тоже оградить могут. Только не те, которые просто так намалёваны. Те без пользы будут, хоть всё ими распиши.

- А какие - с пользой? – всё же спросила Ксю.

- Что ты за девка! Знаешь, что любопытной хвост прищемили?.. – прикрикнул дед. - Нет у тебя хвоста? А будешь лезть, куда не просят – появится! Длинный вырастет. И на всю жизнь останется...

Блазь

- Есть у неё хвост, есть. Есть... – задребезжало у самого уха, и Ксю больно рванули за волосы.

И засмеялись противно да гаденько:

- А теперя нету-нету-нету!..

Дико вскрикнув, девушка обернулась и увидела ухмыляющуюся Тасю.

Подруга держала в руке пучок из волос и потрясала им как трофеем.

- Ттыы.. что?.. – вместо слов у Ксю вырвалось неразборчивое бульканье. – Что это? Вволосы... мои волосы??!!

- Твои, твои, - прочирикала Тася и, размахнувшись, швырнула пучок за спину Ксю.

Обалдевшая от происходящего, та крутанулась назад и оказалась возле чернеющего провалом окна. На стекле больше не было наледи. Как не было и самого стекла. А с той стороны из глухого мрака на неё смотрела она сама. Свисающие неровными прядями волосы теперь едва доставали до плеч. А ведь должны были спускаться до талии!

- Нет! Нет!! Что это? Как?? - тоненько заскулив, Ксю принялась ощупывать прядки, а из окна на неё вдруг глянула Тася, и, превратившись в горбатую маленькую тётку, резво прыгнула вперёд.

- Отмахнула! Отмахнула! – тётка заскакала вокруг Ксю, выделывая дикие пируэты. В одной руке у ней было зажато что-то смахивающее на кривой нож, а в другой всё тот же несчастный пучок волос.

- Мои волосы-мои волосы-мои волосы... – заорала Ксю и попыталась выдрать добычу из длинных тёткиных рук.

Тётка оказалась вёрткой и сильной, не отпуская добычу, продолжила безумную пляску, и у Ксю немедленно закружилась голова.

- Отвали!.. Пусти меня!.. Не трогай!.. – Ксю изо всех сил пыталась отбиться от жуткой т.в.а.р.и, но та крепко вцепилась в девушку и потащила её к печи.

- Помогите! Тим! Тася! Кто-нибудь! – простонала Ксю, безуспешно пытаясь выдраться из цепких лапок.

- Ксю... Ксю... Очнись! – сквозь шум в ушах проклюнулись слабые голоса. – Ксюха! Ну, Ксю-ю-ю! Да что с тобой?!

Волочение прекратилось.

Кто-то встряхнул её, больно ущипнул за щёки.

Вскинувшись, Ксю некоторое время молча смотрела на размытые лица друзей, не понимая куда подевалась её обидчица.

- Здесь была тётка! С моими волосами! Где она??

Тася и Тим растерянно переглянулись.

Ксю выглядела совершенно безумной и несла непонятную дичь.

- Никого не было. Кроме нас – никого. Ты сидела, и вдруг задёргалась, бросилась к окну, потом начала от кого-то отбиваться...

- Не понравилось тебе? – проскрипело от печки. – Тот то. Меньше будешь языком трепать.

- Что это было?? – Ксю схватилась за голову и едва не разрыдалась от облегчения. Собранные в длинный хвост волосы никуда не делись. – Опять бред? Но здесь была та мерзкая тётка! Я видела, я чувствовала её! Она на меня напала!

- Мокуша тебе помлилась. Озыкнуло тебя. Поблазнило. Чтобы меньше языком трепала. Ага.

- Это вы подстроили? – Ксю захотелось поддать деду, но помешал шок от пережитого потрясения.

- Зачем я? Она сама. Крутится где-то... Вот тебя услышала и поигралась. Пока вы у меня в гостях, ничего с вами не случится. А то бы забрала хвост-то. Поняла?

- Что я должна понять? – взвилась Ксю. – Что какая-то... какая-то тварь ни за что хотела снять с меня скальп?

- Почему ни за что? – дед даже удивился. – Ты ж змеючка из змеючек! Язык что помело. Молотишь им без разбору. А это нечистым как магнит. С таким языком и порчу подхватить легко. Порча часто по ветру летает. Прилепится – ты и не заметишь. А потом начнётся...

- Что начнётся?

- А всякое. Смотря на что сделана, порча-то. Она разная бывает. Может – на время, чтобы проучить. А может – на всю жизнь. Раньше-то колдуны таким промышляли – требовалось им зло вокруг себя рассеивать. Иначе помощнички из бесов замучить могли. Так колдуны порчу по воздуху пускали – просто так, на кого попадёт, то и ладно. Иной раз сами и снимали. И бывало – к другому кому обращаться приходилось.

Между нами, но у Егошихи тоже помощнички водились. Моя жёнка видала у неё в корзинке что-то вроде камушков сереньких в мешочке...

- Откуда она узнала – что в мешке камешки? Подглядела?

- Ага. Развязала тесёмки – а там они. Жёнка уже и взять один потянулась, да Егошиха вовремя застала. Ох и ругалась! Ох и послала жёнку мою. Та домой едва приковыляла...

- Странно... – пробормотал Тим. – Я слышал, что порчу на людей специально наводят. Ну, на конкретного человека.

- Правильно слышал. То самая страшная порча – намеченная. Егошиха же и рассказывала про один такой случай. Вот послушайте...

Задумала одна вздорная баба соседку извести. Из зависти да злобы. Ну и подбросила ей на порожек шарик, заговорённый колдуном. Махонький такой катышек из овечьей шерсти. А в ней – волосы запрятаны. Уж не помню сейчас – кошачьи ли, человечьи? А баба наученная была, не стала поднимать его руками. Полынным стеблем смела на осиновый листок. А уж после подожгла на заднем дворе возле баньки.

Так он так дымил! Так дымил! Переполошились в деревне. Думали – пожар у кого. Прямо как от хорошего костра черный столб повалил. Такая там дрянь была упрятана! А дым-то слышь, прямёхонько ко двору той, второй, потянулся. Так и прознали, кто спакостничал.

Вы запомните - ничего с земли не подбирайте, никогда! Ни вещь, ни оставленные срезанные цветы, ни ягоды, ни что другое. Ни-че-го!

Одна вон грибы в лукошке на перекрестке нашла и домой притащила. Спасибо, Егошиха увидала – велела обратно отнести, положить на место да три раза плюнуть на сторону. Тем и спасла девку-дуру... Поняли меня?

- Поняли. – покладисто согласилась Тася. И Тим кивнул вслед за сестрой.

- Сколько времени? Когда уже рассветёт? – Ксю попыталась подняться, но Тася удержала подругу, зашептала. – Скоро. Скоро рассвет. Не волнуйся.

- Да, близится он... Скоро настанет, - пробормотал дед. – Заканчивается моё время...

И тут же рядом всхлипнуло-вздохнуло – так тоненько да жалобно, так грустно. И Тасе в руку ткнулось что-то пушистое и мягкое, пощекотало ладонь и пропало.

- Ой! Кто здесь! Рядом со мной что-то пробежало!

- Дак большачонок мой. Больше некому. Не бойся его. Он не тронет. – голос деда прозвучал совсем глуховато. – Ты всё запомнила, что говорил тебе?

- Всё, - шепнула Тася, плохо понимая – о чём это он. Переспрашивать совсем не хотелось, а хотелось сбежать из этого дома и не вспоминать никогда о необъяснимом своём приключении.

- Скоро уж рассветет, - продолжил дед совсем тихо. – Хотел бы я, чтобы вы подольше погостевали, но не дано. Ну, хоть ночку переждали и то ладно. Да и я повидал людей-то, вспомнил прошлое. И на том спасибо. Понравились вам мои россказни или нет?

- Очень понравились! – Тим с жалостью смотрел на неподвижный холмик у печи. Дед съёжился под своей одёжкой, пустые валенки завалились на сторону. – Спасибо, что приютили. Спасибо за ваши рассказы! Мы столько интересного узнали!

- Ну, то то. Вы на мокушку-то не обижайтесь. Она к хорошим с добром, бабья заступница. Но вредных на дух не переносит. А ваша девка ох и вредная! Намучаешься ты с ней, паря.

- Опять вы за своё... – у Ксю не было сил затевать новые препирательства. – Нормальная я.

- Была б нормальная – не озыкнуло бы...

- Что это за слово? – тут же поинтересовалась Тая. – Что оно означает?

- Да говорил уже – озыкнуло-поблазнило. Вроде морочи-блази подкинуло.

В худой час вас в дорогу понесло. В переходное время. У каждого человека есть худой час, нехорошее время. Магнит для всех несчастий и неприятностей. Всё плохое именно тогда происходит. От того и название. Спасибо, что стрешную встретили... Вот и направила ко мне-то...

А озык – он вроде оговора, нехороших слов или мыслей. Как и недобрый взгляд.

Так и быть, признаюсь вам - не сдержался я, уж простите. Вот и озыкнул лихоманку вашу хвостатую. навёл на неё блазь. Чтобы ей мокуша почудилась да проучила.

- Так это вы? Вы меня помотали? – вытаращилась Ксю на неподвижный тулупчик.

- Зачем я? Мокушка. Но не по-настоящему. Смекаешь?

- Не по-настоящему?.. – Ксю ничего не понимала, и каждый новый ответ деда запутывал всё сильнее.

- Причудилось тебе всё. Но настоящая мокушка тоже недалеко. Хоть и заброшена изба, но память о прожитом в ней сильна еще. Память бы мокушку сюда и притянула. Если бы я захотел – так бы тебе хвост и оттяпала бы. У неё ножик на маленький серп походит. Острый...

- Зачем ей ножик? – машинально переспросила Ксю.

- А чтобы волосья дурным девкам обрезать!.. Вот как тебе! Чтобы знала, когда можно говорить, а когда и язычок прищемить лучше. Раньше-то, когда в силе была, мокушка и языки обрезала. Чтобы бабы ими без толку не трепали. Эх, было время наше, хорошее времечко. Куда только подевалось? Как вода в песок утекло...

- Как же вы меня достали! – Ксю поднялась и, пошатываясь, подошла к деду.

Сама не понимая - зачем, рванула за воротник тулупа, и тот раскрылся, явив свалявшийся заскорузлый от грязи мех. Облачко из пыли и трухи брызнуло наружу, и Кю закашлялась от острого т.о.ш.н.о.т.в.о.р.н.о.г.о запаха подгнившего мяса.

- Достали, достали, достали! – откуда-то сверху на Ксю посыпалась солома. Под чьё-то непрекращающееся завывание сухие стебли больно царапали кожу на лице, норовили ткнуться в глаза, набиться в нос и рот!

Тулуп вдруг поднялся и завис в воздухе, а потом медленно подплыл к Ксю и упал на неё сверху, запеленал в тугой кокон, не давая возможности вздохнуть.

Вместо меха внутри оказалась всё таже солома – колола, царапала, впивалась гвоздями!

Ксю не могла ни шевельнуться, ни позвать на помощь, руки и ноги сделались ледяными, непослушными...

- Ксю, Ксюха! Да Ксю же! Проснись! Проснись! – настойчивый голос с трудом пробивался сквозь ватную пустоту. – Ксюша! Уже утро! Просыпайся! Нам нужно уходить!

Кажется это Тим?

Точно Тим!

Ксю дёрнулась, потянулась на голос и разом очнулась от кошмара.

Она лежала, зарывшись в солому. Тело казалось деревянным от холода, нос заледенел. Тим легонько похлопывал её по щекам, пытаясь добудиться. Рядом притоптывала Тася, дышала на руки, пытаясь хоть немного отогреть их.

- Наконец-то! Мы уже испугались! Ну ты и горазда дрыхнуть! – облегченно выдохнул Тим.

- Где дед? Я... убила деда? – Ксю с трудом села, посмотрела в сторону печи.

Старенький полушубок горкой лежал на полу, возле него валялись стоптанные валенки и древняя табуретка, какая-то ржавая жестянка, пучки соломы и травы, и среди них - любимая Тасина варежка. Печь не топилась. Было очень холодно и пахло противно – как от застоявшихся в вазе цветов. В мутное оконце пробивался слабый бледный рассвет – долгожданное утро наконец-то наступило!

- Дед? Тебе тоже приснился дед? – изумился Тим. – Тась, прикинь – нам всем снилось одно и тоже!

- Дед... я его убила... – Ксю затрясло.

- Что ты несёшь! Это всего лишь сон, Ксю! Не было никакого деда. Дом давно заброшенный. Мы спрятались здесь от метели, неужели забыла?

- Не знаю... кажется... – Ксю прижала ладони к лицу. Мысли словно чужие тяжело перекатывались в голове, не давая сосредоточиться и вспомнить.

- Вставай! Давай, потихонечку! – Тим потянул её, а Тася принялась отряхивать налипшую солому с курточки и джинсов.

- Подвигайся, Ксю. Походи... Шевелись, Ксю. Сейчас вернёмся к машине, приедем на дачу. Затопим печь, запечём картошечки...

- И чая...

- Будет тебе чай! – подмигнул Тим. – И что-нибудь покрепче! Давайте, девчонки. Отправляемся. Я уже подразгреб возле двери. Там столько было снега...

- А банку заберём? Там же монеты.

- Банку? – Тим как-то странно посмотрел на Ксю. – Оставим, конечно. Это чужая банка, Ксю.

- Но там же вроде клад!

- Это нам только приснилось! – Тася аккуратно сгребла солому в большую кучу и шепнула тихонечко. – Спасибо!

- Ты кого благодаришь? – удивилась Ксю.

- Да так. Дом благодарю. И вообще...

- Дом! Ты в своем репертуаре! – Ксю окончательно пришла в себя. – Но в банку нужно заглянуть! Вдруг там и правда клад!

- Мы не станем этого делать. – Тим потащил Ксю к дверям. - Зачем нам неприятности.

- Тим прав. - Тася поддержала брата, а потом потянулась к своей варежке и снова что-то зашептала.

- Тась, ты идёшь? - позвал Тим от порожка.

- Да, да, иду!

Тася чуть подождала, и когда Тим с Ксюхой покинули дом, поклонилась печке:

- Спасибо вам, дедушка, что приютили!

По дому словно пронёсся ветерок, а в ушах проскрипело:

- Молочко ему давай, и хлебушка... он у меня хороший...

- Обязательно! – пообещала Тася и, прижав варежку к груди, выбежала вслед за ребятами.

На дереве прострекотала сорока – откуда только взялась?

Помахивая хвостом, поскакала по крыше, покосилась чёрным блестящим глазом и взлетела с шумом, разметав снеговую пыльцу.

Сквозь тусклую дымку пробивалось солнце, мир вокруг просыпался, обещая хороший ясный день.

Уже пройдя немного вперёд, Ксю оглянулась и охнула:

- Дом! Он пропал! Тимка, Тась! Его нет!

- И правда! – Тим удивленно присвистнул. – Скорее всего его из-за снега не видно. Он же маленький был совсем...

- А был ли он вообще? – задумчиво протянула Ксю.

- Хочешь вернуться и проверить? – усмехнулся Тим.

- Вот уж нет! Хочу поскорее всё забыть! Пошли уже искать машину.

- Таська, тебе нужно особое приглашение? – поторопил Тим сестру.

- Иду, иду, - Тася побрела за ними и всё оглядывалась на маленькую дедову фигурку в тулупчике, что махала ей рукой на прощание от покосившейся двери.

Внутри варежки что-то завозилось, устраиваясь поудобнее, и Тася осторожно просунула палец, погладила мягкий, тёплый мех.

Большачонок обрёл новую хозяйку. Не будет больше плакать в пустом холодном доме, не будет тосковать по деду и его жёнке. Сколько годочков промаялся один - не сосчитать...

Дед перестал махать и поковылял за дом, в глубину леса - туда, где среди старых сосен прятались почерневшие, покосившиеся от времени кресты. Долгая святочная ночь завершилась. Нужно было успеть, пока солнце не вошло в полную силу...