Барышевъ

Глава 1

Дорога разбилась давно — ещё до того, как они родились. Трещины, крошево, острые края плит. Большегрузы добили. От Романовки — часа два тряски. И вот: Пристань. Заброшенная…

Анна сидела на мотоцикле «Урал» сзади, обхватив Гордея за пояс, и иногда вскрикивала, когда колесо проваливалось особенно глубоко. Она сжимала фотокамеру на ремне, придерживая её локтем, чтобы не билась о бак. Берегла. Камера — её верный помощник, который помогал профессионально вести блог о заброшенных местах, о том, что остаётся после того, как люди оттуда уходят. И сейчас, покачиваясь на частых кочках, она уже мысленно писала заголовок: «Пристань. Приморский городок, которого больше нет».

Гордей думал о другом. Он думал о том, что дед, служивший здесь в восьмидесятых, когда ещё был аэродром с военными самолётами, рассказывал: «Есть бухта, там стоит валун, а на нём выбита наша фамилия, только с твёрдым знаком на конце, как до революции ещё писали — Барышевъ».

Дед тогда смеялся, но с тоской продолжал говорить о прекрасных садах, от которых на бухте уже ничего не осталось. Гордею было непонятно, шутит он или нет. А теперь, через много лет, сам ехал смотреть, есть ли там что-то, кроме воспоминаний.

Они проезжали мимо высоких сопок, заросших дубом и лещиной, а может, и были уже на одной из них. Дорога вилась между этими густо-зелёными холмами, и иногда за поворотом открывался сказочный вид — такая яркая природа, что Анна часто просила остановиться, чтобы сделать несколько кадров. Гордей любовался своей девушкой, когда она щёлкала кадры, смотрела на горизонт и приговаривала: «Как же здесь красиво. И как же страшно, что люди ушли отсюда».

Гордей лишь кивал и дышал морем — солью, холодной сыростью, прелыми водорослями и землёй после недавней влаги.

В Пристань въехали под вечер. Солнце уже съехало за сопки, и длинные синеватые тени легли поперёк пустой улицы.

Убитые временем пятиэтажки стояли в ряд, по обе стороны от дороги. Окон почти не было — тёмные проёмы, кое-где с сохранившимися деревянными рамами, но стёкла давно выбиты, и ветер задувал внутрь, шевеля остатки обоев и ободранный линолеум. Штукатурка осыпалась, обнажая треснувшие панели, на стенах там и здесь чернели потеки, похожие на застывшие следы.

В одном из дворов Анна заметила обгоревший детский садик. На фасаде здания ещё угадывался заяц — выцветший, с отбитым ухом, с серой краской, которая когда-то была белоснежной. Горка рядом покосилась, качели висели на одной цепи.

— Сайлент Хилл, блин, отдыхает, — тихо буркнула Анна.

Гордей довольно усмехнулся и слез с мотоцикла, разминая ноги. Он достал тяжелый пакет, в котором были консервы, хлеб, чай, сахар. Ему сказали, что здесь живёт один старик, и туристы оставляют ему еду, мол, даже есть табличка: «Не проезжайте мимо, помогите человеку». Гордей планировал не просто оставить, а поговорить с отшельником, спросить у него про бухту Барышева, где, по слухам, должен находиться валун с фамилией.

— А если никто не живёт? — спросила Анна, делая фотографии.

— Да нет, он точно тут, — сказал Гордей. — Мне рассказывали, что он здесь лет десять уже.

— Окей, но домов слишком много, — Анна оглядела панельные пятиэтажки. — И как нам понять, в каком из них он?

— Да сейчас по запаху его найдём, — Гордей в шутку, нарочито сильно, втянул воздух.

Но от одного из домов, второго по счёту от них, шёл слабый и упорный запах дыма с горчинкой жжёной травы. Дверь в подъезд отсутствовала — вместо неё остался проём, завешенный рваной мешковиной. Гордей отодвинул ткань, шагнул внутрь. Анна задержалась на мгновение, потом вошла следом, настраивая под освещение камеру, но пока не снимала — просто держала наготове.

Внутри также пахло сыростью, плесенью, мочой и ещё чем-то сладковатым, гнилым. Пол повсюду был завален мусором: битое стекло, обрывки газет, ржавые банки. Лестница уходила наверх, ступени выщерблены, перила погнуты.

Гордей поднял голову и крикнул:

— Эй! Есть кто? А-у. Мы к вам с гостинцами!

Голос ударился о стены, многократно отразился и угас, тишина склеилась. Анна ощутила, что волосы на руках встали дыбом — не от холода, хотя в подъезде было прохладно, а от этого отсутствия отклика.

— Давай поднимемся, — сказал Гордей и начал шагать по ступеням. Перила под его рукой жалобно скрипнули.

На втором этаже они заглянули в квартиру. Дверь висела на одной петле, створка её была приоткрыта. Гордей толкнул так, что та с противным стоном отворилась. Внутри — пустота… Голая комната, бесцветные обои висят клочьями, на полу валяются детские ботинки, маленькие, с оторванной подошвой. Анна ахнула и начала фотографировать.

На третьем этаже — квартира с приоткрытой дверью, там в углу комнаты, на обрывке матраса, лежал скелет. Он был небольшим — явно скелет животного, собаки или лисы. Кости его побелели, шерсть почти не сохранилась, только клочья серого меха, прилипшие к матрасу. Череп был повёрнут к двери, и зверь смотрел провальными глазницами на вошедших. Анна вскрикнула и резко дернулась обратно.

— Тихо, тихо, — сказал Гордей, обхватив её за плечи. — Ну это же просто собака лежит, бедная.

— Зачем мы сюда пришли? — шепотом спросила Анна. — Давай уйдём. Старика нет.

— Есть, — ответил Гордей. — Я слышал шорох. Наверху.

Он был прав. Сверху, с четвёртого этажа, донёсся звук — не шаги, скорее, шарканье, словно кто-то волочил ноги по полу. Гордей вышел на лестничную клетку, посмотрел вверх. На площадке этажа никого не было, но шарканье повторилось — ближе… Запах дыма теперь стоял в воздухе уже ощутимо.

— Эй, хозяин! — крикнул Гордей. — Мы продукты для вас привезли!

Из темноты верхнего лестничного пролёта показалась фигура, но появилась не сразу, а так, словно вытекла из тени и отделилась от стены. Старик. Лицо его было изборождено морщинами так густо и глубоко, что черты почти стёрлись, и только глаза — светлые, водянистые, бегающие — оставались живыми. Он был низким, сгорбленным, в ватнике, раньше точно зелёного цвета, а теперь выцвел до белесо-серого. Он опирался на палку и, шатаясь, спускался навстречу.

— Уходи, — сказал старик, даже не поздоровавшись. Голос у него был скрипучий, как шорох сухих камней. — Уходи обратно, пока не поздно… Он снова и снова приходит.

— Кто приходит? — спросил Гордей, делая шаг на ступеньку вверх.

— Не тащи её. Уходи. Я выхожу только когда уходят все.

Анна ухватила Гордея за руку подрагивающими пальцами и потянула вниз. Она очень быстро говорила, и голос срывался — Гордей услышал только: «…пожалуйста, давай уйдём».

Гордей посмотрел на старика, потом на Анну, потом снова на старика, и тот уже стоял на площадке третьего этажа, рядом с дверью квартиры, где лежал скелет, и смотрел на них из-под косматых бровей. Взгляд его был не злым, лишь тоскливым, даже почти умоляющим.

— Ладно, — сказал Гордей и поднял пакет с продуктами. — Мы оставим это здесь. Возьмите, там много.

Он положил пакет на ступеньку. Старик молниеносно, с неожиданной для его возраста прытью, схватил его и шмыгнул в темноту коридора. Гордей только услышал, как под его подошвой хрустнуло стекло, и едва различимая улыбка промелькнула на лице отшельника — или ему просто показалась отражением в осколке оконного стекла?

Анна тащила Гордея к выходу. Они спустились, вырвались из подъезда, вдохнули свежий морской воздух — и Гордей почувствовал, что у него пересохло в горле, хотя внутри здания он не заметил этого.

Он обернулся. Их собственные тени, тени деревьев и домов удлинились, и в глубине лестничной клетки пятиэтажного дома замерцал огонёк — возможно свеча, возможно отражение заката.

— Ну поехали скорее, — выдохнула Анна, надевая шлем. — Пожалуйста.

Гордей кивнул. Он завёл мотоцикл, развернулся, направив колёса к выезду из посёлка, в сторону моря. Когда они проезжали мимо детского садика с обгоревшим зайцем, он бросил взгляд в боковое зеркало: ему показалось, что в одном из тёмных окон стоит фигура — сгорбленная, с палкой…

Они выехали на дорогу, туда, где асфальт ещё более-менее держался, и мотоцикл пошёл ровнее. Анна прижималась к спине Гордея, обнимая его покрепче.

— Это был просто сумасшедший старик, — сказал он громко, чтобы перекрыть шум мотора и ветер. — Ты не бойся.

— Я не боюсь, — произнесла Анна, голос у неё был взволнованным. — Но он сказал «он приходит снова». Не про тебя случайно?

Гордей не ответил. Он смотрел на дорогу впереди, на зелёные сопки, на темнеющее небо, на облака, которые подсвечивались закатным розовым. Природа была богатая и прекрасна, и в этой красоте было что-то знакомое, равнодушное, что не требовало ответа.

Гордей прибавил скорость, когда впереди показалась ровная серая полоса дороги. Скоростная линия лежала поперёк сопок и уходила вдаль, к морю. Это был аэродром. Когда-то здесь базировались ракетоносцы, истребители, палубная авиация — дед Гордея рассказывал, как в восемьдесят четвёртом они ещё гоняли на взлёт, оглушая окрестности рёвом турбин. Как ни странно, бетонная лента была ещё цела, только кое-где проросла трава и темнели трещины, похожие на сухие русла рек. Но в целом покрытие держалось, и мотоцикл шёл по нему с ровным, нарастающим гудом, как по шоссе.

— Держись! — крикнул Гордей и выжал газ.

«Урал» рванул так, что Гордея вдавило в руль. Ветер ударил в грудь, загудел под шлемом. Анна сзади вскинула руки — пальцы растопырились, будто она и вправду могла удержаться в воздухе. Она засмеялась; смех тут же смешался с рёвом мотора. Гордей тоже рассмеялся — от скорости, от ровного бетона под колёсами, от того, что после бесконечных ям мотоцикл наконец перестал вытряхивать из них душу. Солнце било в глаза. Их тени скакали по полосе, ломались на трещинах и опять вытягивались впереди.

— Я лечу! — закричала Анна, и Гордей почувствовал, как она сильнее сжала бёдра, удерживаясь на сиденье. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шлема, и они таяли в воздухе.

Они проехали мимо кармашков — широких бетонных площадок, где раньше стояли самолёты. Теперь там были только пятна мазута, заросшие полынью, и ржавые обломки каких-то конструкций. Гордей покосился на них, но не сбавил скорости. Ему казалось, что если он остановится, то что-то нарушится — то самое ощущение полёта, которое сейчас охватило их обоих.

Но аэродром кончился. Бетонная лента упёрлась в грунтовку — плотную, укатанную, с глубокими колеями, которые оставили внедорожники, явно часто снующие к морю.

Гордей сбросил скорость, и гул мотора упал до размеренного урчания. Анна опустила руки, обняла его за талию, прижалась щекой к его спине.

— Жалко, — сказала она. — Я хотела ещё.

— Ещё будет, — ответил Гордей. — Мы же к морю едем.

Он остановился, достал из бардачка телефон, открыл загруженную спутниковую карту. Зелёное пятно сопок, синяя бухта, и маленькая метка, которую он поставил некоторое время назад, когда готовился к поездке. Она горела на экране оранжевым кружком.

— Там, — показал он пальцем вперёд, в сторону заросшего холма. — За тем гребнем, если верить координатам.

— А если не верить? — спросила Анна, перегибаясь через плечо, чтобы видеть экран.

— Надо верить, — улыбнулся Гордей. — Я же потомок. Мне положено.

Анна фыркнула, но ничего не сказала, только поправила камеру, висящую на груди, и стала оглядывать кусты по сторонам. Дорога сузилась, превратилась в тропу, по которой явно проезжали джипы. Гордей выруливал, объезжая корни и камни, и Анна, помогая, как могла, подталкивала ногой, когда колесо вязло в мягкой земле.

Растительность вокруг была буйной, пьянящей, отчего запах моря сливался с чем-то — пряным, терпким, как скипидар: по краям дороги стояли кусты леспедецы, мелкие фиолетовые цветы которой уже начали увядать, и аралии, высокие, с игольчатыми листьями. Где-то в тени чернела лимонная трава, а над ней нависали крупные ветви маньчжурского ореха.

— Ой, это пахнет лекарством, — сказала Анна, растирая в пальцах траву. — Или ядом.

— Возможно, и то и другое же дружит, — отозвался Гордей, толкая мотоцикл вверх по склону. — Тут ещё дикий виноград растёт, и ягоды. Медведи ягодку любят.

— Медведи? — Анна напряглась.

— Ага, белогрудки. И тигры. — Гордей оглянулся, подмигнул ей. — Но ты не бойся. Тигр — он умный. Он сначала долго смотрит. И только потом как прыгнет!

— Гордей! — Анна шлёпнула его по плечу. — Прекрати. Мне и так страшно.

— От чего? — он ухмыльнулся, но в голосе уже не было шутки. — От змей? Они тут есть, полозы, щитомордники. Но если не наступать — не тронут.

— И ты ещё про тигров говоришь, — буркнула Анна, но шаг ускорила, прижимаясь к нему ближе.

Ещё минут пятнадцать они ломились через кустарник. Ветки забивались между спицами, скребли бак, цепляли руль; под колёсами ехали камни и сыпалась земля. Гордей то вёл «Урал» рядом, навалившись плечом на седло, то заводил и протаскивал его на метр-другой, пока тот снова не вяз.

Анна снимала — заросли, тени, стволы деревьев, которые росли криво, словно их искривил не ветер, а что-то другое, древнее, что давило на них снизу.

Потом кусты расступились, и они вышли на открытое пространство.

Море открылось сразу — без берега, без перехода. Склон обрывался вниз, отвесный, осыпной, поросший низкой травой и кустарником, и внизу, метрах в тридцати, шумела тёмно-синяя вода. Она была неспокойной — мелкая рябь, белые барашки, — и за ней, до самого горизонта, простиралась пустота, лишь изредка прерываемая силуэтами скалистых островков.

Солнце почти село, и вода казалась не синей, а тёмной, почти чёрной, только у самого обрыва она искрилась багрянцем.

— Ничего себе… Это так красиво, — выдохнула Анна и подняла фотокамеру. Снимала панораму, медленно поводя объективом, задерживаясь на каждой детали: на скалах в воде, на волнах, на редких чайках, которые кружили где-то далеко.

Гордей стоял рядом, смотрел по сторонам и вниз, вглядываясь в склон, и на камни, которые нагромождались у подножия. Он пытался найти тот самый валун с фамилией. Но вместо него — только мокрые, облизанные прибоем и покрытые мхом, булыжники, да огромные пучки водорослей на светлом песке.

— Где фамильный камень? — спросила Анна, опуская камеру.

— Нет его, — произнёс Гордей и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он ещё раз достал телефон, сверил координаты — они были там, где надо… Но никакой усадьбы, никаких садов, даже намёка нет, остался только дикий, пустой берег, скалы и море.

— Может, его убрали, — предположила Анна. — Или занесло землёй. Всё же столько лет уже прошло.

— Может, — глухо ответил Гордей. Он чувствовал ту же самую пустоту, что стояла в Пристани. Его дед говорил, что они — потомки, и тут стоит печать их предков, а тут — ничего, кроме обрыва.

Они нашли спуск — не слишком крутой, с осыпью и цепкими корнями, — и через пару минут уже стояли на мелкой гальке, переступая с ноги на ногу. Море было прохладным, бодрящим, но не ледяным: человеку, привыкшему к более тёплой воде, оно показалось бы свежим. Анна и Гордей, разгорячённые дорогой, вошли без колебаний.

Они плавали, смеялись, брызгались, пока солнце окончательно не коснулось горизонта. Потом вышли, натянули сухое, расстелили на камнях куртки и легли рядом, глядя в небо, которое начинало розоветь и лиловеть. Гордей положил голову на её плечо, она лениво водила пальцами по его мокрым волосам. Море размеренно дышало рядом с ними.

Ночь пришла незаметно. За тонкой тканью бывалой палатки шуршала трава, стрекотали сверчки, а внизу море мерно перекатывало волну за волной.

Анна лежала рядом, нежно обнимая Гордея. От неё пахло солью, дымом и влажными волосами. За входом в палатку давно погас костёр; иногда ветер шевелил остывший пепел, и тот едва слышно шуршал по камням.

— Ты расстроился? — спросила она.

Гордей не ответил сразу.

— Немного.

— Из-за камня?

Он кивнул.

— Ты же не ради камня сюда приехал, — тихо сказала Анна. — Ты хотел понять, правда ли это всё.

— А если правда?

Анна чуть приподнялась на локте.

— Значит, правда. Ты ведь сам знаешь.

Она посмотрела на него в темноте, ожидая ответа, но он молчал.

— Обещаю, завтра найдём. Мы ещё не обследовали всё как следует. Может, твоя навигация подводит.

Гордей усмехнулся. Координаты были точными — их оставил его дед.

Анна потянулась к рюкзаку, нащупала камеру и включила её. Голубоватый свет широкого дисплея на секунду выхватил её лицо — ещё тёплое после моря, с влажными прядями, прилипшими к вискам.

— Я проверяла, что наснимала, — сказала она. — И кое-что увидела.

— Что?

Анна несколько раз нажала боковую кнопку, отыскивая нужное место, пока на дисплее не возник берег: чёрная вода, красная полоска заката на горизонте, скалы. Кадр очень медленно уходил вправо, и несколько секунд совсем ничего не происходило — только рябь, блики, дальние островки.

Потом по воде прошла тень.

Она лежала поверх волн — длинная, размытая, странно ровная для отражения, затем скользнула между двумя полосами прибоя, не ломаясь на волнах, не меняя очертаний. И двигалась она почему-то против течения.

— Я подумала, облако, — прошептала Анна. — Но облаков ведь не было.

Гордей забрал у неё камеру и перемотал запись назад. Посмотрел ещё раз. Потом ещё.

Тень возникала в последней трети кадра — там, где вода уже темнела у подножия скал. Она не была похожа ни на лодку, ни на дельфина, ни на пятно мазута. Слишком большая. И двигалась слишком плавно.

А потом на записи случилось то, чего Гордей сначала не заметил.

Вода вокруг тени дрогнула.

Не разошлась кругами — наоборот, будто стянулась к ней. Будто что-то огромное шло под самой поверхностью, и море несло его к берегу, хотя никакой волны от него не поднималось.

Кадр дёрнулся. Анна, видимо, опустила камеру.

Перед тем как запись оборвалась, в правом нижнем углу экрана на секунду появилось что-то ещё — силуэт, почему-то показавшийся ему знакомым. И совсем рядом с берегом.

Гордей резко выключил камеру.

— Может, засветка. Не переживай так, — сказал он.

— С тобой мне всегда спокойно, — ответила Анна.

Он молча обнял её покрепче, хотя сам уже не мог отделаться от того, что увидел на экране.

Сверчки за палаткой стрекотали ещё несколько секунд.

Потом разом смолкли.

***

Гордей проснулся от того, что Анна трясла его за плечо.

— Гордей, — шептала она, и голос её сильно дрожал. — Гордей, там кто-то ходит.

Он не сразу понял, где находится. В палатке было душно и почти темно; только сквозь ткань просачивался тусклый красноватый отблеск от углей костра.

— Где? — спросил он шёпотом, прислушиваясь.

Звук повторился. Тяжёлый, мягкий шаг — не как у человека, не как у зверя, идущего на четырёх лапах. Что-то среднее, другое. Шаги доносились со стороны, где стоял мотоцикл.

— Тигр, — выдохнул Гордей. Сердце забилось быстро, в горле пересохло. Он медленно сел, стараясь не шуметь, и нащупал рукой куртку, где лежал сигнальный пистолет. Перед поездкой он сунул его туда почти не думая — ему просто показалось, что лишним не будет. Теперь ему стало не по себе от собственной предусмотрительности.

Анна вцепилась ему в руку мёртвой хваткой, её пальцы дрожали, ногти впивались в кожу, и Гордей почувствовал, как она тянет его обратно, не давая подняться.

— Не ходи, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Я только посмотрю, — ответил он так же тихо. — Посиди тут.

Он высвободил руку, поднялся на ноги и включил фонарь. Луч лёг на мотоцикл — блеснул по мокрому баку, зацепил спицы, багажник. Вокруг было пусто... Никого.

У самых кустов темнела примятая трава с несколькими глубокими вмятинами, будто кто-то задержался там и смотрел на палатку.

«Урал» лежал на боку, словно мотоцикл только что толкнули, колесо его медленно крутилось.

Гордей опустил луч фонаря на землю. Следы. Нечёткие, размытые, но явно не тигриные — они были узкими и длинными, с отпечатками, похожими на пальцы. Он присел на корточки, провёл рукой по краю — земля была влажной, и определить, когда именно оставлен след, не представлялось возможным: минуту назад или несколько часов, сырость делала его одинаково свежим на вид.

— Гордей, — снова позвала Анна, и в голосе её зазвучала истерика. — Уедем сейчас, пожалуйста.

Он вернулся к ней, сел рядом, обнял, ощущая грудью, как её зубы стучат, хотя ночь была тёплой.

— Дождёмся утра, — сказал он медленно, стараясь говорить ровно. — Осталось всего пару часов до рассвета. Мы посидим у костра, я разожгу его поярче, и всё будет хорошо.

Гордей уговорил её выйти к костру — там хотя бы было светлее. Он подбросил сухих веток, дунул на угли, и пламя сразу вспыхнуло, осветив поляну.

Анна придвинулась ближе к огню, обхватила колени, но и камеру не выпускала из рук — держала её наготове, нервно водя объективом по кустам.

— Может, это была моя нога, — сказал Гордей, стараясь улыбнуться. — Я так неуклюже слез с мотоцикла, что и след странный получился. Вот так как-то.

— А мотоцикл кто уронил?

— Подножку, наверное, поставил криво. Или зверёк задел.

Он помолчал, глядя на лежавший у кустов «Урал».

— Посидим до рассвета. Потом уедем.

Гордей сел рядом, положив сигнальный пистолет на колени. Слышно было живое потрескивание костра и успокаивающий шум прибоя.

Анна подняла камеру, начала снимать — просто так, бесцельно. Она навела объектив на костёр, на кусты, на Гордея. Потом повернула камеру на себя, сделала селфи.

На прямоугольном экране возникли их лица.

— Улыбнись, — сказала она. — Чтобы не забывать.

Он улыбнулся, глядя в объектив. Анна нажала кнопку, и на мгновение экран осветился вспышкой, а потом застыл, показывая снимок.

Гордей почувствовал, как её тело напряглось, Анна замерла и было ощущение, что она совсем не дышала.

— Что? — спросил он, но она не ответила. Она смотрела на экран расширенными глазами, и в них отражался ужас.

Он взял у неё камеру, повернул к себе. На снимке они улыбались, на заднем плане — кусты, тени, костёр. И лицо, которое смотрело на них двоих из темноты, прямо из-за спины Анны. Оно было смазанное, совершенно размытое, словно движущееся. Но оно было. Прямо за её плечом, в метре от них, когда они делали это фото.

Гордей резко обернулся. За спиной — только кусты и тьма. Никого.

— Кто здесь? — крикнул он, вскакивая на ноги. Голос его сорвался, он направил фонарь в темноту, лихорадочно водя лучом. — Выходи! Я тебя вижу!

Кусты молчали, и только ветер шевелил листья, и где-то внизу мерно дышало море.

— Анна, — сказал он, не оборачиваясь, — иди бегом в палатку, я…

Он повернулся и замолчал.

Анны не было...

Она сидела здесь секунду назад — он чувствовал её присутствие, и тревожное дыхание. Теперь же на её месте только примятая трава и камера, оставленная на куртке.

— Анна! — закричал он так громко, что голос хрипло сорвался. — Анна!

Фонарь дёргался в руке. Кусты, палатка, мотоцикл, снова кусты.

Гордей выбежал к обрыву и едва не поскользнулся на камнях. Луч ушёл вниз, скользнул по воде.

Никого.

Он рванул вверх по тропе.

— АННА!

Тишина. Ни шороха, ни шага, ни вздоха.

Он выхватил сигнальный пистолет, вскинул его к небу и нажал на спуск. Ракета с шипением ушла вверх.

Через мгновение небо вспороло белым светом. Деревья, кусты, обрыв, море — всё стало резким, почти дневным.

И в этом свете он увидел её.

Анна стояла далеко, метрах в ста, за папоротником — там, где тропа уходила в глубь сопки. Не двигалась. Просто смотрела на него.

— Анна! — закричал он и бросился к ней, спотыкаясь о камни, цепляясь за ветки. Фонарь прыгал в руке, луч метался по стволам, сухим листьям, паутине.

Гордей уже не чувствовал ног. Выскочил на поляну, где видел её, — и остановился.

Это была не она.

Перед ним стоял камень — большой валун, покрытый мхом, вросший в землю по самую середину. На его поверхности, там, где мох был содран, читалась надпись, выбитая глубоко, с твёрдым знаком на конце:

БАРЫШЕВЪ

На буквах осталась ладонь — свежая, размазанная. Кровь затекла в выемки резьбы и поблёскивала в луче фонаря.

Гордей провёл дрожащими пальцами по выбитой фамилии — и память обрушилась на него вся, без остатка.

Анна погибла здесь два года назад…

Он тогда искал этот камень так, словно от него зависела жизнь. Анна просила не уходить далеко, звала его к воде, но он отмахнулся. Сказал: «Я скоро вернусь».

Камень он так и не нашёл.

Зато у самой кромки прибоя нашёл её.

Были полицейские, чужие лица в белых халатах, бледная мать Анны в коридоре морга. Лампа тогда над ней мигала коротким белым светом — совсем как вспышка её любимой камеры.

Похороны под холодным дождём он помнил смутно, тогда он пил таблетки, от которых спал без снов.

Были долгие месяцы, когда он запрещал себе вспоминать море.

А потом он снова приехал в Пристань. И опять. И ещё раз…

И каждый раз она сидела за его спиной на старом «Урале». Каждый раз смеялась на бетонной полосе. Каждый раз говорила, что они непременно найдут камень.

Гордей уткнулся лбом в холодную поверхность валуна.

— Прости, — шептал Гордей. — Прости меня.

Он плакал тихо, без рыданий, внутри же у него обречённо орала страшная боль невозвратного.

Потом достал из кармана складной нож. Лезвие плясало в пальцах. Под своей фамилией он начал царапать камень. Сначала ничего не получалось: рука срывалась, металл скользил по влажной поверхности. Тогда Гордей навалился всем своим телом и стал вырезать букву за буквой, до боли в ладонях, до крови.

АННА ПИРОГОВА

Он резал камень до самого утра. Старик всё это время стоял за спиной и кивал — в такт каждому штриху.

Буквы вышли по-детски неровными. Гордей провёл по ним окровавленным большим пальцем и впервые закричал — так громко, что с ближних деревьев сорвались все птицы. Кричал в море, в сопки, в пустой посёлок за холмом; кричал от того, что не мог вернуть её, не мог умереть вместо неё, не мог перестать приезжать сюда.

— Спасибо тебе! — выкрикнул он наконец, захлёбываясь слезами. — Спасибо, что нашла!

Море ответило мощной волной. Она накатила далеко на берег и отступила, унося мелкие камни с сухими водорослями.

Гордей поднял голову, сел за руль старого «Урала», повернул ключ. Двигатель откликнулся сразу.

Анна сидела у него за спиной, обхватив руками за пояс. Фотокамера висела у неё на груди. Она улыбнулась и крикнула сквозь встречный ветер:

— Ну что, потомок? Повторим?

Гордей ничего не ответил.

Уже совсем скоро мотоцикл скрылся за поворотом, среди тёмных сопок.

На поляне стало совсем тихо…

Ветер шевельнул мох на валуне. Под старой фамилией, рядом с неровно вырезанным именем Анны, темнели буквы:

ГОРДЕЙ.