Банка. Турбина. Нора

Сосуд с розыгрышем

1

Роб с опаской протиснулся под обрушившейся балкой, покрытой черными бляшками, напоминавшими струпья. Тронь такие — и обсыплешься с головы до ног. К счастью, Роб, как и любой пятнадцатилетний подросток, бывавший дома не больше сорока минут в течение дня, был довольно худосочен. Правда, костлявость не служила оберегом от вони, въедавшейся в одежду, а значит, не гарантировала защиту от воплей матери, имевшей все повадки таможенной собаки.

Комната с ее почерневшими стенами являла безотрадный ландшафт, каждый шаг по которому сопровождался мыслями о стакане воды и легким хрустом. Хрум-хряп-хрясь. Хрустит и хрустит — что с того? Курица на завтрак тоже хрустела и тоже требовала, чтобы ее запили, и Роб с удовольствием отдался первому и проделал второе. Да и вообще он чувствовал себя прекрасно. По-другому и быть не могло, ведь впереди маячил такой великолепный розыгрыш.

Раньше в этих местах простирался бродячий цирк — с шатрами, визгами, бегающими вагончиками, таскавшими красные физиономии, и запеченными яблоками в сахарной пудре, одуряюще пахшими в вечернем воздухе каспийского побережья. Монеты и любовь публики завоевывались легче легкого, а потом пришел огонь, и власть над кошельками и улыбками была низвергнута дымным бичом.

Тем пятничным вечером хлопало так, словно на берег вытащили исполинскую жаровню, на которой раскрывались сушеные зёрна кукурузы, выклеванные из початка размером с улицу. А возможно, то был звук взрывавшихся человеческих легких, а не треск пузырящихся в огне шатров. Роб не кривил душой и ставил на легкие.

Он размышлял об этом, когда наблюдал с гребня холма за Великим Вечерним Пожаром. Огонь удалось усмирить лишь к двум пополуночи. Уцелевшие циркачи, опасаясь вопросов о неприличной горючести использованных материалов, подались куда-то на Запад, где, как слышал Роб, собирали деньги на новое шоу. Или же на адвоката и новый зрелищный пожар.

Роб хихикнул. Он не так уж отличался от этого жаркого, прокуренного синевой лета. Конечно же, поджог устроил кто-то другой, но это вполне мог быть и Роб. А почему нет? Лето на побережье — это же такая скука! Никто не понимает розыгрышей, щипков, желания повалять дурака. Все только и делают, что думают о мороженом, волнах и розовом лимонаде, который-то и вкусным назвать сложно.

Но этот розыгрыш обязательно войдет в историю. Возможно, его даже внесут в учебники по инфарктологии. Роб не был уверен, что такой раздел медицины существует, но верил, что его обязательно изобретут. Как раз для подобного случая.

Комната, куда он забрался, была частью кафе «Перлит», арендованного циркачами. Бывшую одноэтажную забегаловку, травившую посетителей густым бульоном из креветочного хитина, планировали превратить в музей, или в лабиринт страха, или во что-то такое, отчего у людей обострились бы хронические болезни. И не только желудочные. Словом, здесь было бы ужасно весело.

Сейчас от цирковой мечты перепугать как можно больше народу осталась всего одна банка. Огромная, одинокая, наполненная не то супом, не то водой из аквариума, в котором сдохли все рыбки, она стояла на каминной полке. По неведомой жизненной прихоти, пламя не тронуло ни камин, набитый пыльными пластмассовыми поленьями, ни саму банку. Гравировка, сделанная ближе к баночному основанию, гласила: «СОСУД С ГОЛОВОЙ». Или же не гласила, а нагло врала, потому что никакой головой и не пахло.

Чтобы ржака получилась, требовалось всего ничего: доброволец, разгадавший секрет банки, и парочка ротозеев, способных потешно орать. К своей гордости, Роб знал и секрет, и парочку разинь.

Вчерашний день он посвятил изучению цирковых пепелищ. Совершал паломничество от одного пожарища до другого, ища хоть что-нибудь, что могло бы его развлечь. Но всё либо уже растащили, либо сгорело дотла. Единственной интересной находкой была странная кость, которая на поверку оказалась обломанной боковой стойкой какого-то шатра. Она получила плевок и вернулась к прочему праху.

Когда начало казаться, что копоть осела даже на языке, Роб забрел в «Перлит». Здесь-то он и обнаружил комнату счастья. Глухая, без единого окна, прореженная лучами солнца, бившими сквозь сожранную огнем кровлю, эта комната кое-что предлагала.

Банку.

В первые минуты банка немало озадачила Роба: она не двигалась, не давала оторвать себя от каминной полки и вообще вела себя как заправский столб, вкопанный в землю. Чтобы разобраться с загадкой, Робу пришлось перебрать пустотелые дрова и даже заглянуть за саму банку. В итоге он набил себе шишку и по гулкому звуку, с которым ее заработал, определил, что за камином что-то есть.

Скрытый проход обнаружился справа — замаскированный под книжный шкаф самого что ни на есть болезненного вида. Книжки, надо признать, тоже намекали, что их лучше не трогать. Один только иллюстрированный справочник паразитов чего стоил.

Роб сдвинул шкаф в сторону, какое-то время глазел на открывшуюся темноту, а потом нырнул в нее. Опаленные полки, притянутые пружинами, вернулись на место. Силясь что-либо разглядеть, Роб потянулся к мутному источнику света. И бог всех розыгрышей явил чудо.

Голова Роба волшебным образом попала в ту самую банку.

Здесь же, во тьме, находился крошечный стульчик, на котором шутник, прячась за бутафорским камином, с противным хихиканьем дожидался своих жертв. Свободное пространство внутри банки позволяло вертеть головой и гримасничать, не боясь прилипнуть носом или щеками к стеклу. Жидкость, что якобы наполняла банку, на деле находилась внутри ее стенок, создавая для стороннего наблюдателя иллюзию заполненности.

Хохотнув, Роб торопливо полез в секретный проход, напрочь позабыв о том, что ему влетит, если он опять испачкает футболку или шорты. Перевел смартфон в беззвучный режим и нырнул головой в банку. Захихикал. С минуты на минуту должны были подойти Данила и Вэл.

— Это месть, детки, — прошептал Роб, едва не захлебываясь от смеха, бившего прямо в нос. — Нет-нет, это розыгрыш, простите. Или месть? — Он рассмеялся, наслаждаясь крошечной властью шутника.

Разумеется, Роб не планировал мстить друзьям. Да и за что? За то, что вчера отказались шляться с ним по почерневшему берегу? Отказались — и ладно. Тем хуже для них. А насколько хуже — они и сами узнают.

Роб так размечтался о предстоящем розыгрыше, что не заметил, как в кафе раздались голоса. Чтобы не зайтись в булькающем хохоте раньше времени, пришлось вспомнить скучнейший фильм про венгерского почтальона-астронома, посмотренный с отцом прошлым месяцем. Когда смех наконец прекратил щекотать лицо, Роб чуть вывалил язык и уставился перед собой ничего не выражающим взглядом.

Однако зашли в комнату отнюдь не приятели.

2

Первым ввалился крупный обладатель гавайки в узорах из ананасов. В складках его шеи чернела мошка, а мышцы лица словно пытались стянуться к ямочке верхней губы. Взглянув сквозь дыру в кровле на небо, неизвестный с мычанием откинул балку, решив не выискивать по карманам такую мелочь, как гибкость.

— Готово, — оповестил он. — Тащи его.

В комнату проник еще один здоровяк — и тоже в гавайке, но уже с хаотичным рисунком бананов. Тот же бритый череп. То же мясистое лицо, покрытое каплями пота, будто сиропом. Даже белые брюки были точной копией тех, что обтягивали толстые ноги первого субъекта.

«Охохонюшки, близнецы-мутанты», — подумал Роб, напрочь позабыв о том, в каком положении находится.

Затаив дыхание, он смотрел, как братья вталкивают в комнату кого-то тщедушного и хрупкого, будто наспех склеенную вазу. Глядя на дешевые штаны, рубашку с галстуком и бегающий кадык, Роб решил, что этот третий — второсортный клерк, вроде разносчика офисной почты. Стекло банки было чуть помутневшим, а жидкость всё округляла, однако это не мешало вести наблюдение.

— Ну что, Максимка, уверен, что хочешь этого? — спросил первый здоровяк, которого Роб окрестил про себя Ананасовой Рубашкой.

Клерк торопливо закивал:

— Один раз — минус двадцать тысяч, верно?

— Илюня, может, пусть будут все тридцать? — Банановая Рубашка взглянул на брата.

«"Илюня"? — Роб внутренне поморщился. — Господи, что за тупое имя».

— А пусть будут все тридцать. — Илюня почесал живот. Гавайка с ананасами задралась, показав черную рукоять пистолета, небрежно воткнутого за пояс брюк. — Чего нет-то? Мы ж добрые. Матерь божья, а это что?

Взгляды троицы сошлись на банке и ее «экспонате».

Роб моментально взмок, боясь пошевелиться. Страшное осознание прострочило каждую клеточку тела: он не мог вспомнить гримасу, с которой встретил эту странную компашку. Он даже не был уверен, что в эту самую секунду не улыбался от страха.

— Гляди-ка, голова! — воскликнул Илюня. — Вроде как испуганная, да? Что там написано, Иваха?

Иваха, распрощавшись с огульным прозвищем Банановая Рубашка, полученным от Роба, приблизился к банке. Глаза здоровяка, такие же здоровенные, как и всё остальное, расширились от восторга.

— «Сосуд с головой». Нет, ну ты подумай: со-суд! Да не абы какой, а с целой головой! Головищей! Вот так вещица, мать ее в душу! Интересно, башка — настоящая? Такую штуку не грех и дома поставить.

— Поставишь-поставишь. Но потом барахло, чур, выбираю я. И приносим по одной вещи за раз, а не как с теми кроличьими головами.

— Само собой, брат. — Иваха отвернулся от каминной полки. — Ну что, Максимка, продолжим? Два раза. Один — тридцать тысяч. Оба — ровно шестьдесят. И, считай, части долга как не бывало.

— А это не опасно? — проблеял клерк.

— Отвесим как раз на обозначенную сумму, — заверил Илюня, и в его горле заклокотал смех. — Ну так что, господин хороший, товар — на весы?

— Ладно, ладно, боже мой, давайте.

Роб три раза моргнул и размял лицо. Ему не хотелось гадать, о каком именно действии шла речь, которое бы покрыло такую сумму. Явно что-то похабное. Возможно, стоило вылезти и извиниться, пока еще не слишком поздно. Но внутренний голос подсказывал, что сами близнецы — те еще шутники. И как минимум один из «шутников» вооружен. Так что Роб счел за лучшее и дальше оставаться экспонатом обгоревшей комнаты.

Братья неспешно развернулись спиной к камину. Судя по всему, условия происходящего были обговорены заранее, потому что клерк, вздохнув, покорно замер перед своими кредиторами.

К недоумению Роба, близнецы отвели по одной руке в разные стороны, примеряя их к лицу зажмурившегося клерка. Выглядело всё так, словно вот-вот должна была грянуть двойная пощечина.

И Роб не ошибся.

Отведенные ручищи, больше походившие на загорелых анаконд, рванули вперед. Ладони вмялись в щеки, скулы и уши клерка, породив чмокающий звук. В сознании опешившего Роба возник образ двух сброшенных с крыши кирпичей, что, набрав скорость, плашмя врезались в теплую глину.

Изо рта и носа клерка хлынула кровь, залив подбородок и голубенький галстук. Левый глаз чуть увеличился в размерах, словно его изнутри ударили кием.

Клерк заорал и грохнулся на куски обгоревших досок. Не прекращая подвывать, он принялся ощупывать лицо. Его пальцы попадали в кровь и залезали в рот, говоря о том, что он ничего не чувствует. По крайней мере, сейчас.

Братья исторгли порцию гомерического смеха.

Роб затрясся. Мгновением позже обнаружил, что видит синие точки, похожие на отпечатки пальцев, оставленные страхом прямо на глазах. Близнецы явно были мастерами своего дела.

Илюня бережно поставил стенавшего клерка на ноги:

— Ну, Максимка, как тебе первый раз? Ты хоть слышишь меня? Да? Нет? Кивни, если понимаешь, кто ты и на какой планете находишься.

Клерк, со стоном держась за голову, закивал. На потемневшую от пота рубашку упало несколько капель крови. Получившийся узор напоминал памятный цветок гвоздики.

— Ха. Всё-таки слышит. Так и думал, что промажем. — Иваха выглядел разочарованным.

— У него просто уши не там выросли, брат.

— И то верно.

— Я отказываюсь! — взвизгнул клерк, замер, а потом снова завизжал: — Я больше не буду в этом участвовать! Отказываюсь, ясно вам?! Ясно?!

— Ну что ты! Что ты! — Илюня взглянул на брата, и тот добродушно кивнул. Снова посмотрел на клерка. — Ай, ладно, простим тебе весь долг. Всего один раз остался, сам подумай. Ерунда, как по мне. Ну, что скажешь, дружище? Ты в деле, а?

Клерк притих, пытаясь придать телу устойчивое положение, но его всё равно шатало так, словно он очутился в эпицентре урагана.

— Вот и молодец, — заметил Иваха. — Думаешь — уже хорошо.

Но клерк не думал. Он таращился на Роба, чьи неосторожные движения заметил секундами ранее. Вспухшее лицо клерка недвусмысленно сигнализировало: «Голова в банке — ЖИВАЯ!» Его правая рука, выставив указательный палец, начала подъём.

«Нет-нет, пожалуйста!» — мысленно завопил Роб. Для пущей убедительности попытался впихнуть в банку кисти, чтобы сложить их в каком-никаком молитвенном жесте. Влезли только половинки пальцев.

Клерк никак не отреагировал на это. Он определенно планировал погасить долг перед близнецами, подарив им новое развлечение — шутника в банке. Даже от усердия надул на губах несколько красных пузырей.

Однако братья по-своему истолковали внезапную решимость клерка.

Они развели руки и со звериной силой соединили их на красной и влажной голове жертвы.

Левый глаз клерка всё-таки покинул глазницу — выскочил, будто кровоточащая пробка из бутылки шампанского. Пролетев расстояние до камина, глаз стукнулся о банку и шмякнулся в пепел. Роб тихо вскрикнул, не отрывая взгляда от клерка. Точнее, от его головы. Теперь она напоминала сплюснутый экзотический фрукт — перезревший, липкий и никому не нужный.

Клерк рухнул на обгоревший пол, подняв серое облачко, и близнецы расхохотались. Солнце безразлично прожаривало эту сценку и дальний угол комнаты.

— Нет, ну ты видал! — воскликнул Илюня, разевая огромный рот, в котором, будто розовый слизень, трепыхался толстый язык. — Как мы его, а!

— Видал-видал, — кивнул Иваха. — Но это что? Так, солома. Вот банка — это вещь.

Здоровяки посмотрели на Роба. Убийцы таращились на свидетеля и даже не подозревали об этом.

Роб чувствовал себя обезумевшей статуей: лицо — литая маска с выпученными глазами, а всё, что ниже, — дрожащий попрыгунчик. Ему не хватило совсем чуть-чуть, чтобы собраться с духом и нырнуть в потайную нишу. А вдруг бы это сработало? Братья не выглядели особо смышлеными, так что вполне могли заключить, что голова им померещилась. Для таких букварь, как говорится, состоял из одних только тумаков и затрещин.

К ужасу и облегчению Роба, снаружи заслышались голоса.

К «Перлиту» приближались Данила и Вэл.

3

Роб не знал, радоваться ему или нет. Во-первых, этим дурням грозила участь клерка — а она, как ни смотри, незавидная. А во-вторых, эту самую участь они могли навлечь и на его разнесчастную голову. И что тогда?

— Кто-то идет, — глубокомысленно изрек Илюня.

Брат поддержал его медленным, мучительным кивком:

— Ага, идет.

«Идет-идет, тупые вы боровы!» — в отчаянии подумал Роб.

Неожиданно он понял, что нужно делать. Идея была светлой, хоть и порядком опоздавшей на экспресс сообразительности. Роб нащупал в кармане шорт смартфон и поднес его чуть ли не к подбородку. Ничего толком не видя, попытался отправить приятелям весточку.

Выходило плохо. До того плохо, что Роб не был уверен, не включает ли он в эту самую секунду звук. В таком случае хватило бы и рекламной рассылки, чтобы каминная полка, обычно молчаливая как гробовая доска, вдруг разразилась кудахтаньем. О чём он вообще думал, когда ставил такой глупый рингтон?

Но раньше, чем камин закудахтал, или запел, или зашелся колокольчиком, прозвучал голос Вэла. Как всегда, переполненный раздражающим энтузиазмом.

— Вэл-ком! Вэл-ком! — Его крик пролетел по недрам почерневшего кафе и, как показалось Робу, расколол где-то плафон светильника. Собственно, за подобные вопли Вэл и получил свою кличку. — Роби, Роби, дружочек! Ну где же ты? Мы идем тебя искать! Вэл-ком! Алло, Роб! Чего молчишь?

— Это недоумок где-то спрятался. Роберт, придурок! Если ты нас опять напугаешь, мы тебе все зубы пересчитаем! Учти это!

«Данила, — подумал Роб, лихорадочно пытаясь совладать со смартфоном методом слепого тыка. — Не ходите сюда! Дайте хоть пару секунд, балбесы! Всего парочку! Ну!»

Однако приятели, судя по всему, не планировали покидать «Перлит». Как минимум до тех пор, пока не разыщут того, кто их позвал ради какой-то невероятной ржаки.

— Мы будем бить Роба? — с удивлением уточнил Вэл.

— Пару тумаков точно получит.

«Вот же идиоты! Вот идиоты!» Роб безуспешно елозил пальцами по экрану смартфона, чувствуя, как тот становится мокрым от касаний.

Близнецы затолкали клерка под остов сгоревшего письменного стола. Голову накрыли почерневшей фанерой. Тело присыпали головешками. Не хватило времени лишь на стопы в пыльных сандалиях. Они так и остались торчать немым вызовом наблюдательности.

В комнату влетел Вэл.

— Вэл-ком! Вэл-ком! Ага, Робик-бобик! — проорал он.

Азарт охотника буквально смыло с его лица, когда он увидел близнецов. Руки братьев покрывала сажа. Гавайки и брюки посерели от пота и пепла. Лица были сальными и откровенно скучающими. Глядя на этих здоровяков, можно было предположить, что они сочли пожарище подходящим местом для предобеденной борьбы.

— Простите, а вы мальчика не видели? — выдавил Вэл, совершенно сбитый с толку.

Его пихнул напиравший сзади Данила, и они сделали несколько шагов в глубь комнаты. Вэл, полноватый, в футболке с голубыми и черными полосами, всё еще пребывал в растерянности. Челюсть Данилы тоже отвисла. Немногим выше друга, худой, он напоминал манекена из магазина спортивных товаров, пойманного солнечным лучом.

Близнецы обступили смущенных подростков.

— Какого еще мальчика? — уточнил Илюня. — Не видели мы никакого мальчика.

— Зато прекрасно видим сразу двух, — сказал Иваха.

— Ага, сразу двух.

«Вляпались, — с тоской подумал Роб. — Как пить дать — вляпались». Он не заметил, как несколько раз всхлипнул и мотнул головой.

Этих простеньких действий хватило, чтобы Вэл и Данила побледнели.

— Что вы с ним сделали? — спросил Вэл глухим голосом.

Близнецы напряглись. По их красным, залитым летним сиропом лицам было видно, что они подумали о клерке. Однако самообладание этих двоих определенно имело ту же массу, что и их тела. Илюня безразлично скосил глаза на торчавшие из-под хлама ноги. Убедился, что эту деталь комнаты покамест никто не заметил.

— Чего говорите? — переспросил Иваха. Он ковырнул мизинцем в ухе, смахнул другим пальцем добычу. — С кем мы, говорите, что-то там сделали?

Вэл указал трясущейся рукой на каминную полку:

— Ну как же! Как же! С ним!

Роб едва не съежился, когда банка попала под обстрел сразу четырех пар глаз.

Внезапно всё стало еще сложнее. Роб ощутил, что вот-вот чихнет. Нос задергался, как у собаки, в глаза будто сыпанули перца, а рот начал крошечными рывками втягивать воздух. «Господи, нет! Пожалуйста! Это будет глупейшим разоблачением в мире!» Ему вдруг привиделось, что внутри его носовых пазух ползает жучок — разносчик чумы спонтанного чихания. И на пути к своей неведомой цели жучок царапался и кашлял на всё подряд.

— Что вы несете, мелюзга? — наконец прорычал Иваха, поворачивая голову к подросткам. — Эта штука была здесь, когда мы пришли. И эта дрянь моя, ясно вам?

Данила двинул Вэлу коленом под зад, чтобы тот прикусил язык, и поспешно ответил:

— Конечно, ясно. Вы абсолютно правы: нам эта дрянь совершенно ни к чему.

— Но это же Роберт! — возмутился Вэл. — Что вы с ним сотворили?

Илюня сделал крошечный шажок по направлению к подросткам — крошечный для комнаты, но сокрушительный для психики. Данил и Вэл как по команде уставились на ананасы, изображенные на гавайке здоровяка.

Одну из тропических шишек покрывала кровь.

Это было видно даже Робу с его насеста, хотя сами близнецы не замечали досадного прокола. Пользуясь тем, что все отвернулись, Роб наполовину вылез из банки и быстрыми, невероятно быстрыми движениями почесал нос. Зуд отступил, а жучок издох, не успев заказать отходную.

— Хочешь сказать, мы что-то сделали с каким-то там Робертом? — спросил Илюня у остолбеневшего Вэла.

— Да он просто придурок, не обращайте внимания, — быстро ввернул Данила.

— Придурок? — Иваха задумался, а потом хохотнул. — Ладно уж, забирай своего «придурка». И валите отсюда поживее, пока мы не передумали.

Данила молниеносно выпихнул Вэла из комнаты и выскочил следом, но перед этим посмотрел на банку. Роб перехватил его испуганный взгляд и страшно вытаращил глаза, показывая, что ему нужна помощь, что он застрял и что жизнь вообще не похожа на розыгрыш. Но был ли от этого толк? Никакого. Данила лишь вздрогнул и еще больше побледнел.

«Господи, этот идиот подумал, что у меня предсмертная конвульсия или что-то в этом роде! — мысленно простонал Роб, когда приятели исчезли в почерневшем коридоре. — И пусть. Пусть так думает. Мне-то что? Меня убили, а голову отрезали и засолили. Вот и вызовите полицию, болваны!»

Это немного успокоило Роба. Его узнали, а значит, скоро всё закончится. Надо лишь немного подождать. Он не сомневался, что Данила позвонит куда следует. Но эта уверенность не прожила и десяти секунд.

В развалинах кафе заслышалась короткая перебранка.

— Пусти!

— Ты из ума выжил?! Нам туда нельзя!

— Какой же ты балбес, Даня! Там же Роб! Мы должны забрать его!

— Стой! Да стой же!

Близнецы переглянулись. Илюня опустил руки к паховой области, будто терпеливый прихожанин, ожидающий причастия. Иваха же расплылся в мечтательной, китовьей улыбке.

Первым опять выскочил Вэл, и Роб с тоской подумал, что тому никогда не хватало мозгов вовремя остановиться.

— Вэл-ком! Вэл-ком! — Вэл едва не подпрыгивал от возмущения. — Почему у вас на камине пылится аквариум с головой нашего друга, а? Разве не понимаете, что его нужно вернуть родителями, чтобы они не убивались? Разве боль родителей для вас ничего не значит?!

Илюня внимательно посмотрел на Вэла:

— А ты сумасшедший мальчик, знаешь об этом? Звучит так, будто какой-то другой мальчик пострадал из-за нас. Как обидно. — Подтверждая безбрежность обиды, поцокал языком.

На пороге комнаты показался взволнованный Данила. Он вытянул руку и не глядя попытался нащупать загривок Вэла.

— Не слушайте его, пожалуйста! Ну, пожалуйста! Он — придурок, я же говорю!

— Придурок или нет — вы никуда не пойдете, — заявил Иваха. Улыбка канула в массивы его лица. Он толкнул Данилу в комнату. — Нельзя же оскорбить кого-то и просто уйти. В какой стране мы, по-вашему, живем, а? Мы не дикари.

Не сговариваясь, близнецы полезли под гавайки. Высвобожденные пистолеты с неохотой поймали лучи солнца.

Вэл мигом растерял весь запал:

— Я ничего такого не имел в виду, дяди! Я… ну… Родители Роберта… они же, ну, будут волноваться и всё такое… Вы же понимаете, правда?

— Твои обвинения ранили нас прямо вот сюда. — Илюня положил ладонь себе на грудь и смял гавайку. — Ай. Ужасно неприятно. Даже больно. Но мы знаем, как унять эту злую-злющую боль.

— Как? — шепотом спросил Данила и сбивчиво закончил: — Мы с мужчинами не… того.

— Ну вот, еще одно оскорбление. И за что? Унять боль — это очень и очень просто, — с размеренностью маятника сказал Иваха. — Вы стукнитесь лбами, мальчики. И если ударитесь от души — так и быть, уйдете. Мы забудем ваши обидные слова. Даже в полицию не сообщим о них.

— Да и дело-то пустячное, — поддакнул Илюня, — поцеловаться вот этими потными штуковинами, что сидят у вас на плечах.

Роб уже догадывался, что произойдет дальше. Вероятно, клерк своим «злым-злющим» невыплаченным долгом тоже оскорбил близнецов до глубины души. И они тоже проявили к нему снисхождение, предложив смыть обиду и сам долг незамысловатым развлечением. Что ж, смыли так смыли. Робу оставалось лишь беспомощно надеяться, что лбы приятелей покажут свое лучшее качество, за которое всю троицу частенько ругала Антони́на, их учительница по химии.

Вэл в нерешительности подошел к Даниле. По их опустошенным лицам было видно, что они и сами не до конца понимают, что делают.

— Вот так, молодцы. — Иваха убрал пистолет под «банановую» гавайку. — А теперь положите руки друг другу на плечи. Да, отлично. И вцепитесь покрепче. О, и головы не забудьте откинуть.

Данила и Вэл послушно выполнили всё, что им велели. С откинутыми головами и разинутыми ртами, они выглядели перепуганными насмерть танцорами, замершими в начальной позиции некоего опасного танца. Робу на ум пришла мысль, что такой танец мог исполняться только на могилах и только свежими, ледяными телами.

— А если… а если мы откажемся? — спросил Вэл, страшно кося глаза в сторону братьев.

— Заткнись, тупица! — прошипел Данила, соображавший куда быстрее партнера.

— Не откажетесь, — заверил их Илюня. Со скучающим видом взглянул на гарант своих слов — пистолет, который так и не убрал. Наконец посмотрел на подростков. — Ну что, попробуем? На счёт три. И не халтурьте нам. Ну? Раз… два… три!

Роб обмер, почему-то ожидая слабого треска, как от столкнувшихся вафельных рожков, из которых вынули шарики мороженого. Однако Данила и Вэл всё-таки схалтурили. Да, они бахнулись лбами, но звук удара вышел тихим и скорбным, как больничный поцелуй. Оба заскулили от боли, а Данила даже присел. На его лбу вздувалась желтоватая шишка.

— Нет, нет и нет. Халтура как она есть. — Иваха с неодобрением покачал головой. — Мы покажем, как это делается. Поможем, так сказать. Вы же не возражаете, а, мальчики?

Его плотной улыбке не смог бы противостоять и мясник с ножом. Приятели испуганно закивали. Они не возражали. Закивал и Роб, предвидя чудовищный итог.

— Вот и славно, — подытожил Иваха. — Ну что, Илюня, тебе какого?

— Возьму-ка я, пожалуй, придурка. Он мне сразу понравился.

— После этого вы нас отпустите? — Данила распрямился, потирая шишку.

— Конечно. Если ноги вынесут отсюда — свобода ваша.

Вэл внезапно расхныкался. Но кого волновала такая мелочь? Иногда идет дождь, иногда летит грязь из луж, а иногда вот такие сосунки дают слабину. Словом, слёзы не тронули здоровяков. Они встали позади подростков и обхватили их затылки ладонями. Затем подались вперед, словно намереваясь толкнуть «снаряды», способные сломать само пространство.

Но сломаться, как понимал перепуганный Роб, могли разве что черепа его незадачливых дружков.

И «ядра», будто пущенные из пушек, устремились друг к другу.

КРРАК.

Вэл взвизгнул, а Данила заплясал на цыпочках, когда их головы, толкаемые поршнями чужих рук, столкнулись. Это уложилось в одно мгновение. И если слух утверждал, что лопнули два не особо прочных горшка, заполненных чем-то вязким и определенно глупым, то глаза не врали. Роб видел, как лбы и лица приятелей смялись.

Тела подростков, сцепившись разбитыми черепами, будто машины — бамперами, упали.

Мертвы.

Роб ощутил себя безвольной субстанцией, что будет дрожать дни, годы и вечности, если прямо сейчас ее коснуться. Судьба клерка, безусловно, намекала на серьезность положения, в котором очутился Роб, но участь приятелей — она зараженным копьем била куда-то в глубь сознания. Разрывала в клочья по-детски наивную убежденность в собственном бессмертии, если угодно.

— Чёрт, как мы их, а! — заухал Илюня и наконец убрал пистолет, который до этого держал в свободной руке.

Иваха лишь отмахнулся:

— Не до того. Берем «сосуд» и сматываемся отсюда.

— А с этими что?

— А ничего. Пускай себе лежат. Ноги-то их уже не держат.

Братья подошли к каминной полке и замерли, разглядывая банку и ее фальшивое содержимое. Роб неожиданно осознал всю комичность ситуации. Он не мог покинуть нишу за камином, как и не мог бесконечно долго не моргать. Мочевой пузырь, будто предвестник идиотской смерти, опорожнился, но Роб едва заметил это. Не заметил он и как выронил смартфон, и тот тихо скатился по ноге.

— Мне кажется, я вижу небольшое запотевание, — наконец проговорил Илюня. Он чуть наклонился. — Вот тут — у рта и носа. Голова как будто… дышит!

— Тем лучше — правдоподобнее, — отозвался Иваха. — Ну что, головушка, собирай манатки — и в путь, домой.

«Он сейчас коснется банки и поймет, что она не двигается, — с ужасом понял Роб. — А потом он дернет ее со всей дури — и она, вместе с полкой, слетит с моей головы. И прости-прощай — вот вам новая игрушка».

Однако Иваха не спешил прикладывать силу. Казалось, застывшее в растворе лицо зачаровало его. Здоровяк выглядел спокойным и задумчивым. Он словно пытался рассмотреть мысли, все до одной, что навеки застыли в водах загадочного сосуда.

— Дома полюбуешься, Иваха. Я жрать хочу. И пить, если уж на то пошло. — Илюня попытался взять банку. — Ага, загвоздка.

Роб ощутил легкую вибрацию. Здоровенные ручищи, заслонявшие мир, исчезли.

— Ты что, сломал ее? — Иваха раздраженно засопел.

— Не говори ерунды. Банка прилипла. Видать, подтек раствор, вот она и приклеилась.

Больше ждать было нельзя, и Роб решился. В конце концов, он забрался сюда ради розыгрыша, разве нет? Так почему бы не довести дело до конца?

И Роб подмигнул правым глазом.

А потом левым.

Наконец он распахнул рот во всю ширь, вывалил язык и глухо заорал, изображая оживший экспонат.

И случилось то, что обычно происходит, когда разыгрывают очень и очень плохих людей.

Иваха оттолкнул брата и без раздумий расстрелял банку с сумасшедшей головой.

4

Смерть настигла Роба в момент его величайшего розыгрыша, и после этого мало что изменилось.

Распрощавшись с телом, Роб переехал к братьям и занял центральное место в гостиной. Там он находился среди акульих челюстей, осколков черепов, оружия самоубийц, сушеных кроличьих голов и прочих диковинных и отталкивающих вещей. Разбитое пулями стекло банки заменили, дно подлатали, а гравировку «СОСУД С ГОЛОВОЙ» закрыли аккуратной полоской латуни с буквами «РОБЕРТ». Вдобавок теперь Роба окружала настоящая смесь из формалина и спирта, в которой он без усилий держал глаза открытыми.

И порой, когда желание подурачиться было особенно сильным, ему даже удавалось дернуть веком.

Гости близнецов были в восторге.

Крот Синяя Борода

1.

К тропинке, обозначенной дождем, направлялся улыбающийся мужчина. Дождь шел на прошлой неделе, но Дюша Гризин упрямо ходил этим маршрутом, утаптывая окольный путь старыми ботинками. Нужно было лишь сойти с асфальтированной дорожки, огибавшей монастырь.

Мальвина стояла у огромного лопуха, который, казалось, мог целиком завернуть ее в себя. В глазках померанского шпица застыло недоверчивое удивление.

— Ну что ты откопала там, мама?

Шпиц тявкнул.

За спиной Дюши раздался смешок. Неотличимый от сотен других, что всю жизнь пеплом осыпали лысеющую макушку Дюши.

Он обернулся и подслеповато прищурился.

На асфальте стояли две девушки. Одна из них держала на сгибе локтя закрытый фиолетовый зонтик.

— Господи, вы ведь это несерьезно? — спросила девушка с зонтиком.

— Товар по акции не желаете? — Дюша отчаянно улыбался. Наконец шестеренки его разума сцепились. — Чем могу быть полезен?

— Мы слышали, как вы назвали собачку мамой. Тут не так много людей, но вы совершенно точно здесь один.

Дюшу бросило в жар.

— Да, надо же, один. Ее зовут Мальвина, и она действительно скоро станет мамой.

— Ой, а можно потрогать ее пузико? — оживилась подружка зонтоносицы.

— Нет-нет, Мальвина не любит чужих, увольте. Попробуйте заглянуть в нашу торговую сеть позднее. Мы сделаем всё, чтобы этот товар как можно скорее появился на полках.

На прощание девушки одарили Дюшу хорошо знакомыми взглядами. Он даже был уверен в существовании школы, где обучают смотреть вот так — с брезгливостью и разочарованием. Лупить взглядом мамы! Дюша улыбнулся, являя собой тупую готовность услужить. Всё по заветам торговой сети, в которой он работал кассиром.

Он и одевался так, будто только что вернулся со смены или же направлялся на нее. Зеленая стеганая жилетка, красный лонгслив, потертые джинсы и коричневые ботинки, давно побелевшие от многочисленных сгибов и заломов на коже.

Сам Дюша не видел ничего зазорного в том, чтобы придерживаться своеобразного стандарта. Так и человек с горбом понимает, что одежда не скроет уродства. В Дюшином же случае уродство было комплексным, набранным, будто костяшки домино, из множества комбинаций.

Вот, например, лысина. Вполне обыденное явление. Но стоит добавить к лысине шелушащуюся кожу, и взгляд навсегда прикипает к пересушенной полусфере. Вдобавок, сходя с конвейера, Дюша получил низкий рост, склонность к полноте, скверное зрение и писклявый голосок. Так что в свои тридцать пять он выглядел глубоко за сорок, если не за все пятьдесят.

Зато у него была Мальвина. И он называл ее мамой. Но не потому, что собачка была беременна. Мальвиной звали мать Дюши. Глупое, буратинообразное имя, если так подумать. А если подумать еще глубже, то в жизни Дюши всё было таким.

— Что ты нашла, ма?

Мальвина, мельтеша лапками и фыркая, устремилась к нему. Она разрывалась не то от ярости, не то от попытки донести какую-то мысль. Дюша подошел к лопуху и обнаружил кротовую нору. Рядом лежал ее мертвый хозяин, распластавшись на крупных земляных зернах.

Мальвина покосилась на Дюшу и вцепилась зубками в тушку крота.

— Ма, брось это! Ма! Ты вынуждаешь меня повышать голос, а это не то, что хотят клиенты нашей торговой сети!

Восторженно повизгивая, Мальвина шмыгнула в кусты.

Средь кустарников, дрожащих на ветру, Дюша натолкнулся на еще одну кротовую нору. Как и в предыдущем случае, хозяин норы, бездыханный и скорченный, лежал рядом. Словно маленький грязный выкидыш, оставленный ночным морем.

Дюша взглянул на небо. Минувшей ночью ворчал гром. Не исключено, что одна-две молнии шарахнули в землю и убили всех грызунов в окрестностях. Дюша не знал, что кроты не относятся к грызунам, но некому было упрекнуть его в невежестве. Он посмотрел на купола монастырского храма, потом опять уставился на мертвого крота.

Крот определенно являл собой пример случайной и бестолковой смерти.

Дюша позвал Мальвину, но шпиц убежал дальше в чащу. Здесь пасмурный день казался еще мрачнее.

Мальвина с мертвым кротом в пасти носилась по крошечной лужайке.

— Мама, немедленно прекрати меня позорить! — Дюша находил в этих словах болезненное удовлетворение. — Ну, посмотри же, посмотри, все глазеют только на тебя! Даже водители побросали свои автобусы, чтобы увидеть, как капризничает маленькая девочка!

Мальвина выплюнула подтухшую добычу и принялась рыть ямку под осиной. Делала это горделиво и чопорно, как будто демонстрировала свою белую шубку. Потом понюхала поврежденный дерн и бросилась к другому месту. Немного повозившись там, устремилась дальше.

Мальвина его не слушала. В ту же игру Дюша играл и с мамой. Жаль только, маму нельзя было посадить на поводок и при необходимости врезать ей газеткой. Он направился к Мальвине и внезапно ощутил, как правая нога проваливается в бездну.

Мир подпрыгнул и лязгнул зубами Дюши.

Чуть выше колена возникло давление. Впрочем, не такое сильное, чтобы мысль о капкане оказалась правдой.

Дюша опустил глаза и всё понял.

Он умудрился провалиться в кротовую нору. И довольно глубокую. Дюша уперся руками в землю и выдернул ногу. Мальвина радостно тявкала. Она хотела сунуться в образовавшееся отверстие, но Дюша остановил ее.

Чем дольше он смотрел на это, тем меньше понимал.

В земле находилась комнатка. Ее стены — очевидно, ради прочности — подпирали отсыревшие дощечки от деревянного продуктового ящика. Сама комнатка была крошечной. Нога Дюши пробила потолок, просыпав немного земли и сломав одну дощечку. Так что света проникало предостаточно, чтобы увидеть жуткую находку.

На стенах комнатки висели мертвые кротихи.

Их истерзанные шкурки держались на маленьких гвоздиках. Причем гвозди, насколько мог судить Дюша, были вставлены в зазоры дощечек, а не вбиты. Дюша был уверен, что видит именно кротих, а не кротов. Почти все маньяки — мужчины, а их жертвы — женщины. Есть, конечно, исключения, но Дюша отталкивался от самого простого объяснения.

Он натолкнулся на логово маньяка из животного мира. И вероятно, вовсе не гроза расправилась с другими кротами, вытурив их из нор. Возможно, кто-то избавился от свидетелей или излишне любопытных соседей.

Дюша не удержался и улыбнулся. Он был слишком потрясен, чтобы рассмеяться.

— Ты это искала, ма? Теперь-то ты счастлива, разрушив не только жилище, но и чужую жизнь?

Мальвина не ответила. Что-то в ее позе насторожило Дюшу. Собачку трясло от ужаса. На белоснежные шаровары стрельнул росчерк мочи.

Дюша проследил за взглядом Мальвины и вздрогнул.

Комнатка была махонькой, это так. Но она определенно соединялась с другими. Перемычками служили ходы в земле.

Из одного такого на человека с собачкой таращился крот.

Это был самый уродливый крот, который когда-либо попадался Дюше на глаза. Упитанный, больше похожий на черную лоснящуюся крысу. Лапы-ковши побурели от чужой застарелой крови. Уродливое рыло заканчивалось невообразимым кожным наростом, похожим на щупальца.

Нарост раскрылся, словно крошечная пятерня с шевелящимися пальчиками. Дюша где-то слышал, что таких кротов называют «звездоносами». Но он и подумать не мог, что эта штуковина выглядит столь отвратительно! Белый дневной свет совершенно не уязвлял кротовьего зрения. Глазки-бусинки смотрели мстительно, с запредельной злобой.

— Сейчас мы всё исправим, не извольте беспокоиться, — пробормотал Дюша, опускаясь на колени. — А вы пока можете взять другой товар. Или что-нибудь по акции.

Он сунул руку, чтобы убрать обломки, и крот рванул со своего места. Дюша вскрикнул, когда острые зубы пробили ему кожу на ребре ладони. Несколько ужасных мгновений он видел, как крот тянется за рукой, буквально висит на ней. А потом кожа лопнула, и крот шлепнулся обратно в свою жуткую берлогу.

Дюша с тяжелым сопением вскочил на ноги. Мальвина надрывалась от лая. У нее, в отличие от хозяина, хватало мозгов не совать мордочку куда попало.

— Спасибо, что воспользовались нашим магазином. Хорошего вечера! Да! — Дюша подхватил Мальвину. — Видишь, что ты натворила, ма? Теперь все владельцы газет и пароходов будут судачить о нас! Какой ужас! О ужас!

Он развернулся и зашагал в сторону асфальтированной дорожки, продираясь сквозь кусты. Аптечка! Аптечка! Ему срочно нужна аптечка из машины! Позади послышалось шуршание. И достаточно явственное, чтобы на ум пришла огромная злая крыса, шныряющая в траве.

Дюша всхлипнул и побежал. Мальвина в его руках дрожала.

До самой машины Дюша ощущал на себе мрачный взгляд крошечных черных глазок, хоть это и казалось невероятным.

2.

Солнце еще только выпутывалось из крон деревьев, и Дюша был уверен, что заснет на ходу, как только оно окончательно утвердится в небе. Он плохо спал этой ночью. Ему казалось, что квартиру обнюхивают призрачные грызуны-мутанты. Звуки доносились даже из маминой комнаты!

Возле уличного кофемата Дюша остановился и достал портмоне, рассчитывая купить себе кофе.

На ботинки с пластиковым перестуком что-то упало.

Дюша опустил глаза. У его ног просыпалось содержимое кошелька. Три банковские карты и накопительные карты торговых сетей были изгрызены. А водительские права так и вовсе разрешали управлять транспортом какой-то дыре-шестеренке.

Дюша сунул руку в портмоне и ничуть не удивился, когда его пальцы выглянули с другой стороны. Дюша огляделся и на всякий случай улыбнулся. Вряд ли испорченный кошелек — повод для веселья, но Дюша ничего не мог с собой поделать. Он собрал всё, что упало, и сунул в задний карман джинсов.

Всё опять просыпалось на асфальт.

Еще одна дыра.

Послышался чей-то смех. Дюша ощутил, как смерзается в ледышку. Зрение отключилось, старательно вымарывая людей, которые то ли шли на работу, то ли просто курили.

— Мы заботимся о своих клиентах, да, мама? — пробормотал Дюша.

Он сгреб свое порченое имущество и зажал в ладонях. Потом выкинул всё это в урну со вчерашним мусором. Запоздало подумал, что мошенники могут воспользоваться данными его банковских карт. Но станут ли они ради этого разгребать пропитанные жиром коробки из-под острых крылышек и залежи косточек?

Только если это очень настойчивые мошенники.

Тихо подвывая от досады, Дюша полез в мусорку. Испачкавшись в жире, отыскал банковские карты. С идиотской улыбкой поспешил в торговый центр, делая вид, что его слепит солнце. В туалете смыл испорченные карточки в унитаз. Здесь же обнаружил, что его карманы — зеленой жилетки кассира, рубашки, джинсов — не удержали бы и дырки от бублика.

Все они были дырявыми.

Все, кроме внутреннего кармана жилетки, где лежало портмоне.

Кто-то хотел, чтобы Дюша в самый неподходящий момент убедился, что портмоне и его содержимое — всё пришло в негодность. Ключи от машины не пострадали только потому, что не успели отправиться ни в одну из этих черных дыр гардеробной вселенной Дюши.

Он вышел в торговый зал и сел за пятую кассу. И вдруг занервничал. Поблизости определенно шныряло нечто маленькое, не дающее себя обнаружить, но вместе с тем достаточно огромное, чтобы источать ощутимую злобу. Дюша ахнул.

Злобу излучали пакеты с удобрениями!

Они стояли на стеллажах через один проход. Между упаковками «Садового мастера» притулился крот. Возможно, это была крыса. Наверняка, огромная портовая крыса, сумевшая ужаться до размеров крота!

Дюша зашагал к полкам с удобрениями. И чем ближе подходил, тем больше убеждался, что видит вчерашнего хозяина разрушенной норы. Того самого, что держал в комнатушке мертвых женушек-подружек, будто взаправдашняя Синяя Борода.

— У тебя ведь лапы-ковши, — прошептал Дюша. — Как ты вообще сюда добрался?

Штуковина на морде крота раскрылась, словно инопланетный цветок, а сам он зашелся в злющем попискивании. Дюша испуганно отшатнулся. Он страшился этого крота, хоть и не понимал, с чего бы взрослому мужчине опасаться зверька. Страх явно имел иррациональную, пещерную подоплеку.

Устрашенный, Дюша поспешил за кассу. Крот к этому времени скрылся. Дюше хотелось, чтобы крота приняли за крысу и размазали по полу. Он и сам мог бы привлечь внимание к наглецу, но боялся, что попросту завизжит, как только распахнет рот.

Появились первые покупатели. Они шатались по отделам со строительным и садовым барахлом, набирая полные тележки гипсокартона, декоративных гномов, секаторов, потолочных плинтусов, поливалок для лужайки и прочего, что особенно хорошо продавалось в начале сезона.

Монотонная работа кассира напоминала конвейер. Можно вообще не думать. На настоящем конвейере тебе бы уже снесло голову, но только не в царстве цифр и штрихкодов.

Однако на втором часу конвейер дал сбой.

Стул под Дюшей вдруг разразился каким-то особенно жалобным скрипом. Дюша как раз пробивал комплект шлангов, когда стул застонал. Последовал громкий треск — и Дюша очутился на вымытом полу. Просто слетел туда — без какого-либо предупреждения или объявления войны со стороны мебели.

Очередь и другие кассиры перепугались.

Перепугались охранники. Они решили, что Дюшу Гризина пристрелили прямо на рабочем месте.

Не испугался только сам Дюша. Он был слишком изумлен для этого. Его широко распахнутые глаза не отрывались от стального штыря. К этой штуковине полагалось бы крепиться сиденью, но сейчас там сверкали разрушительные царапины. Как будто поработали крошечные горячие ножички, расплавившие сталь, будто масло.

Дюша проворно растянулся на полу — и увидел-таки крота. Тот мчался не хуже крысы, ловко подскакивая на своих лапах-ковшах. А потом крот-крыса растворился в ходячем и шуршащем лесе из ног и колесиков стульев.

Дюша сел на задницу. Встал.

— Прошу прощения за задержку. Следующий.

Очередь и кассиры выдохнули.

Выдохнули охранники.

Не мог выдохнуть только Дюша.

Напоминая пожелтевшего робота, он пробивал товары стоя еще минут десять, пока ему не принесли стул.

Во второй половине дня новый стул постигла судьба старого. Дюша опять полетел на пол. На сей раз крот поджидал его. Дюша заорал как ненормальный и замахал руками, когда крот, вереща, кинулся на него.

Мрачные охранники поставили Дюшу на ноги и уверили, что никакого крота нет, не было и не будет. Вдобавок за второй испорченный стул Дюшу отругали. Взамен ему дали самый неудобный и прочный стул, какой только сумели найти. Просто четыре стальные ножки, на которых зиждилась покатая платформа со спинкой.

Дальше Дюша работал, поджимая ноги к груди.

На него стали жаловаться. Никому не хотелось, чтобы очередь обслуживал какой-то плешивый гопник, забравшийся с ногами на стул. Дюше же казалось, что чертов крот обнюхивает его щиколотки и облизывается. Это граничило с паранойей.

В итоге Дюшу, изможденного и порядком всем надоевшего, отправили домой.

Он так спешил, что по пути на парковку налетел на скамейку. В машине было душно, но Дюша от волнения позабыл открыть окна. Что угодно, лишь бы не находиться в бесконечном помещении с крохотным маньяком.

«Матиз» выскочил на проезжую часть. Дюша прижал педаль тормоза — но ничего не произошло. «Матиз», пущенный в дорожный поток, и не думал замедляться.

Впереди замаячил перекресток. Светофоры гневно полыхали красным.

«Матиз» несло прямо на притормозившие машины.

Дюша заголосил. Ничего лучше не придумав, дернул руль, и «матиз» выскочил на встречную полосу.

Светофоры уже намекали желто-банановым светом на скорые неприятности. Первым перекресток пересекал большой серебристый автобус. Водитель зевал и пытался опустить козырек, пряча глаза от солнца.

Отчаянно сигналя, Дюша попытался притереть машину к домам.

«Матиз» запрыгнул на тротуар — и встал на дыбы. А точнее, на два колеса. После этого машина со скрипом и лязгом перевернулась на крышу. Автобус легонько саданул «матиз» в багажник, но Дюша всё равно ощутил себя космонавтом в центрифуге.

Машина крутилась на месте. Дюша кричал.

Он прощался не только с жизнью, но и с обедом.

Когда всё закончилось, Дюшу, обмякшего и заблеванного, извлекли из «матиза». Его снабдили влажными салфетками и бутылкой воды. Он привел себя в порядок и отказался от госпитализации, соврав медикам о прекрасном самочувствии. Пока он допивал воду, с горестным видом наблюдая, как «матиз» увозят, к нему подошли двое полицейских.

— Мы мельком посмотрели вашу машинку, Андрей Карлович, — сказал первый, внимательно следя за его реакцией. — Тормозные шланги как будто перерезаны. Кто-нибудь желает вам смерти?

Дюша посмотрел на них как на идиотов. Судя по всему, они не шутили.

— Бог? — наугад предположил он.

Полицейские рассмеялись и вручили ему пародию на визитку. Дюша пообещал заехать завтра же и поплелся домой. Он был вне себя от ужаса. Что, если тормозные шланги испортил крот? А почему нет? Если он расправился с двумя стульями, то и шланги не представляли для него проблем.

Дюша побежал.

Он боялся, что дьявольское крошечное существо и сейчас наблюдает за ним. Всё это было абсурдно и неправдоподобно, но Дюша верил, что крот по-настоящему опасен. И вдобавок сверхъестественно быстр. Так что Дюше пришлось тоже стать очень быстрым, если он хотел жить.

А он хотел.

3.

Домой Дюша ввалился с двумя полными пакетами. Внутри извивалась наживка из рыболовного магазинчика и посверкивали хромированные мышеловки. Мышеловки предлагала и торговая сеть, в которой работал Дюша, но он не хотел возвращаться за ними. Так что мышеловки были приобретены в хозяйственном магазинчике неподалеку от дома.

Еще с порога Дюша встревоженно позвал:

— Мама! Ма!

Где-то в глубинах квартиры огрызнулась Мальвина.

Они жили в старой трешке. Шпиц нашелся на подоконнике в гостиной.

Временами Дюша переставлял сюда миски Мальвины, а себе брал ужин, обычно смердевший так, словно в аду запустили производство краковской колбасы. Они с собачкой ужинали и смотрели на улицу с высоты третьего этажа. Лишь по этой причине миски с сухим кормом и водой стояли на подоконнике со вчерашнего дня.

Сама Мальвина выглядела нездоровой. Она вывалила пузико на белую поверхность подоконника и тяжело дышала.

— Мама, ты что, опять обожралась? — воскликнул Дюша. — Ну сколько можно повторять: воздержание в пище — единственное, что позволит тебе найти мужчину! Я же не вечен, как Иисус! И не смогу всегда быть рядом, ма! Ну что ты молчишь? Посмотри только на себя. Свинья!

Распекая Мальвину, Дюша осторожно гладил ее и ощупывал. Это ведь глупая собака, а глупые собаки только и делают, что жрут всё подряд. Тут на глаза Дюше попалась миска с сухим кормом.

Корм выглядел странно.

Как правило, кусочки представляли собой выпуклые шайбочки, цветом напоминавшие усохшую тушенку. Но сейчас миску Мальвины заполняли черные и черно-коричневые цилиндрики, будто нарезка из сухого прута.

Дюша наклонился и принюхался. Резко отвернулся, зажимая нос. Прежде чем он успел забрать миску, Мальвина с рычанием кинулась к ней. Она ничем не делилась с Дюшей. И сейчас не стала. Даже кротовым дерьмом, каким-то образом подменившим корм.

— Мама, ну что ты творишь! — возмутился Дюша. — Немедленно прекрати! Воспитанные девочки ведут себя прилично!

Но Мальвина успела два раза наполнить пасть, а потом миска уплыла у нее из-под носа, унося цилиндрические «подарочки». Мрачный и решительный, Дюша высыпал содержимое миски в унитаз.

Покончив с этим, он осторожно выглянул из туалета. Крот побывал у них дома! Он испортил одежду и портмоне. Сожрал собачий корм и подменил его неаппетитной подделкой, тужась всю ночь. А затем отправился с Дюшей на работу и там перегрыз тормоза, пару стульев и, возможно, тройку-другую глоток!

Дюша понял, что сходит с ума. Зашвырнув миску в раковину, он достал из шкафа другую емкость и наполнил ее настоящим кормом. Мальвина дожидалась там же, мучаясь животом на подоконнике.

Она опять зарычала, как делала всегда, когда Дюша касался ее мисок.

— Кушай, мама, поправляйся, — велел он, ставя миску. Мальвина кинулась к ней и шумно зачавкала. — Однажды я насыплю гвоздей в твои кукурузные хлопья, ма. Чтобы ты потише завтракала. Как мышка. Как малявонький крот.

Продолжая бормотать, Дюша затеял возню с мышеловками. На платформы, соединенные со спусковыми механизмами пружин, он клал купленных личинок короеда. Чтобы они не сваливались, он сажал их на суперклей, и личинки умирали. Потом взводил мышеловку и ставил ее на уготованное место.

Дюша «заминировал» всё, что мог.

Кухне досталось одиннадцать мышеловок — три под стол, по одной под стулья, вдоль напольных шкафов и у холодильника. Ванная и туалет получили в общей сложности девять. Дюша почему-то был уверен, что засранец-землекоп обожает сидеть под всякими чугунными и эмалированными горшками, наблюдая за своей жертвой.

Гостиную и свою комнату Дюша тоже обставил мышеловками. Последней он защитил мамину комнату. Воздух там был тяжелым, а мебель сплошь состояла из удушливых громад в викторианском стиле. Оттуда Дюша вылетел как ошпаренный. Ему всё казалось, что вот-вот раздастся визгливый голос, требующий, чтобы он катил свои маленькие яички к себе в детскую.

В одном Дюша был точно убежден: Мальвина не покинет своего прибежища на подоконнике до следующего утра. Дюша хорошо знал свою собаку. Ее неразборчивость в еде уже приводила к подобным состояниям легкого отупения.

Так что Дюша полагал, что обрел все шансы изловить крота.

Он обошел квартиру по периметру, выискивая места, где мог проскочить мелкий и опасный проныра. Ничего не обнаружив, Дюша расстроился. Впрочем, не настолько, чтобы у него пропал аппетит.

Разогрев полуфабрикат — дитя кровосмешения выпечки, фритюра и промышленного жира, — Дюша приступил к еде. Ему приходилось удерживать ноги на весу, чтобы случайно не поддеть какую-нибудь мышеловку.

Ужиная таким образом, Дюша скроллил факты о кротах, находя их зловещими и незаслуженно сокрытыми от общественности.

— Кроты бегают по своим лабиринтам со скоростью двадцать пять метров в минуту?! — беспомощно вскричал Дюша. Дальше было еще хуже. — Кроты вращаются вокруг оси, уплотняя почву… Кроты парализуют дождевых червей, кусая их, после чего хранят их живыми в кладовках… Их слюна содержит токсин… Некоторые способны улавливать электрические поля… В Средние века кротов считали посланниками дьявола!

Вилка выпала из ослабевшей руки Дюши.

Он поднялся из-за стола и как во сне направился в мамину комнату. Там на стене висело огромное дубовое распятие. На него когда-то молилась Мальвина Гризина, исторгая псалмы своим тонким голосом. Перед ним, покаянно опустив голову, когда-то всхлипывал маленький Дюша, пока в его мальчишеские коленки впивались толченые леденцы, косточки от вишен и всё то, что Дюша брал без спросу.

Дюша сдернул распятие со стены. Расплылся в глупой ухмылке, когда обнаружил, что оно — прости, Боженька — чертовски тяжелое. Дюша на цыпочках покинул мамину комнату, запер ее на ключ и пошел к себе.

До заката еще оставалось время, но Дюша слишком вымотался, чтобы с толком провести его. Вдобавок ему позвонили из полиции и спросили, не вспомнил ли он каких-нибудь недоброжелателей. Дюша ответил, что единственная его недоброжелательница давно мертва, и повесил трубку.

Так он и уснул — с тяжелым распятием на груди и смартфоном в руке, утверждавшим, что кроты работают на дьявола.

Проснулся Дюша от скрипа.

Он лежал в темноте, вжимаясь в постель. Сквозь жиденькие шторы пробивались полосы уличного освещения, пытаясь изобразить на стене голубовато-желтый тростник.

Скрип усилился.

— Мама, это ты? — позвал Дюша темноту.

Его захлестнул ужас. Неприятные скрипучие звуки доносились из маминой комнаты — уже давно пустой, но всё еще пахшей ее духами.

Всколыхнулся давний страх.

Иногда ночь приносила не только сон, но и кошмарное осознание того, что мама всё еще находится в своей комнате. Но она не кашляла, требуя, чтобы Дюша заварил ромашку или закрыл окно. Она просто сидела в гробу и молчаливо раскачивала его. Расталкивала древесину, в которой ее должны были закопать. Расшатывала крепления, доводя их до невыносимого скрипа, который можно было услышать только в темноте.

Незадолго до своей кончины она потребовала от Дюши, чтобы он поставил гроб с ее телом у нее в комнате на ночь. Подразумевалось, что явятся желающие присоединиться к ночному бдению. Но Мальвину Гризину ненавидел не только ее собственный сын. Он сполна хлебнул той ночи, когда ему пришлось сидеть один на один с трупом.

— Мальвина! Иди сюда, девочка! Иди к папе! — Отходя от кровати, Дюша взял распятие.

Ступать приходилось осторожно, чтобы не угодить босыми ногами в одну из мышеловок. Он вышел в гостиную и замер у двери в мамину комнату, опустив голову. Со стороны подоконника донеслось царапанье. Вероятно, Мальвина сейчас потягивалась, с ленцой поглядывая на своего рыхлого, насмерть перепуганного хозяина.

Дюша прислушался.

Скрипы в маминой комнате стали громче.

Несомненно, для этой злобной и властной женщины намеренно подобрали такой же скрипучий и недовольный гроб. Дюша ни разу не заходил в ее комнату посреди ночи со дня кончины. Не зашел бы и под угрозой смерти.

Он представил, как она восседает в своем гробу, поставленном на широкий стол с панелями из красного дерева, и изображает, как плывет по реке. И гроб-лодочка покачивается в такт движений ее бедер-окороков. Там, во мраке, раздутая, покрытая трупными пятнами женщина с глумливой улыбкой спускается по реке. Что угодно, лишь бы сынуля обмочился от любви к мамочке.

Тут Дюша вспомнил, что распятие довольно тяжелое. Достаточно тяжелое, чтобы изгнать любой ужас из квартиры.

Дюша отпер дверь в мамину комнату.

— Мама, я захожу, — предупредил он и съежился от звука собственного голоса.

Мальвина на подоконнике тяжело дышала. Потом она издала неясный звук. В другой момент Дюша успокоил бы собаку. Дал бы ей сладкое клубничное средство от живота, которое и сам пил. Наверное, стоило сделать это сразу.

Но сейчас ему хотелось во что бы то ни стало покончить с давним страхом.

Он распахнул дверь и, помахивая распятьем, вошел. Ступал торжественно, словно планировал застать вампира, обнюхивающего собственные портки. Под ногу подвернулась дощечка, и большой палец правой ноги зажало в огненных тисках.

Дюша заорал, корчась в темноте.

Но даже в таком состоянии он увидел, что комната пуста. Сквозь незашторенное окно струился лунный свет. В этой обцелованной ночью сцене не было ничего пугающего. Просто старая комната с утесоподобной мебелью.

Прыгая на одной ноге, Дюша оторвал от себя мышеловку, напоследок еще разок прищемив ноготь. После этого зашвырнул сработавшую ловушку в темноту и затворил за собой дверь. А заодно напомнил себе, что ночным кошмарам не место в реальности. Возможно, теперь-то они навсегда оставят его.

Мальвина по-прежнему лежала на подоконнике.

Она дышала с присвистом, и Дюша подумал, что шпиц где-то раздобыл новую порцию кротового дерьма и теперь с трудом переваривает его.

— Как ты себя чувствуешь, мама? — Дюша встал рядом и погладил теплую спину Мальвины. — Может, заварить тебе чаю и дать чего-нибудь от кашля? Главная беда любой ночи — это кашель. Обильное питье уймет боль в горле, мама. Многие девочки забывают пить перед сном, потому что боятся идти ночью в туалет. — Он прижал распятие к груди. — Но ночью, оказывается, тоже спокойно.

Тут Дюша заметил, что лапки Мальвины дрожат, как при судорогах. Он нахмурился, исследуя во мраке собачку. Нащупал влажное и горячее, похожее на каплю свежесваренного бульона. Это обжигающее пятнышко венчало макушку Мальвины. Дюша в растерянности потрогал его, а потом подался к окну, чтобы лучше видеть.

Подушечку пальца покрывала темно-красная субстанция.

Ощущая во внутренностях холодный ком, Дюша по-новому взглянул на Мальвину. Собачка лежала у своих мисок на животе, овеянная луной. Ее бока ходили ходуном, словно изнутри их толкал злобный крошечный кулачок.

— Слюна крота содержит токсин. — Дюша едва замечал, что бормочет. — Они кусают дождевых червей и запасаются ими, будто грушами, на всю зиму…

Он вынул смартфон из пижамных штанов и включил фонарик. Распятье примостил на подоконник. Направил свет Мальвине на мордочку.

Глаза собачки были пусты, как у чучела.

Предвидя кромешный ужас, Дюша всхлипнул. Раскрыл Мальвине пасть. Зубы и десны шпица покрывала кровь. Сами зубы напоминали белые зернышки граната, утопленные в густую красноту.

Дюша посветил в пасть — и завизжал.

В разодранном горле Мальвины сверкали бусинки кротовых глаз.

Забравшаяся в шпица тварь зашипела, словно намекая, что это еще не конец.

Дюша с воплем отскочил. Он обливался слезами и стенал от страха. Какая-то сила заставила его поднять тяжеленное распятье над головой, но у Дюши не хватило смелости, чтобы обрушить символ веры и искупления на парализованную собачку.

Бока Мальвины опять пришли в движение.

Засевшее внутри существо лезло наружу.

Обхватив рукой морду Мальвины, Дюша что было сил сжал ее челюсти. Наконец сгреб в охапку и помчался к туалету. Под ногами сработала еще одна мышеловка. Включив свет, Дюша откинул крышку унитаза. Он всегда держал ее опущенной, потому что Мальвина могла забраться куда угодно — и куда угодно уплыть по трубам. Дюша взревел, засовывая Мальвину мордочкой в слив.

Голова собачки скрылась почти сразу — но уперлись лапки.

Пришлось поднажать. Дюша столько времени убил на воспитание псины, а она даже не пролезала в сраный унитаз!

— Залезай, ма! Залезай, жирная ты дрянь! Ну же! Давай! — Он схватил ершик и принялся лупить им, едва замечая слабый хруст. — Залезай! Залезай! Наш магазин лучший! Он полон полезного инвентаря, который пригодится вам и дома, и в саду! Вы только посмотрите, какой он качественный!

Наконец Мальвина скрылась из виду.

Смылась вместе с потоками воды, обрушившимися водопадом на ее тельце. Дюше пришлось смыть еще раз, потому что чаша унитаза окрасилась в неприятный розовый цвет.

Распрямившись, Дюша захлопнул крышку унитаза.

— Передавайте привет мамочке.

Его взгляд упал на пол.

На коврике пестрели капельки крови. Они выходили из туалета и начинались где-то в гостиной. Вероятно, на подоконнике. Скорее всего, крот попытался экстренноэвакуироваться, когда понял, что Дюша не разожмет пасть своей еще живой собачке. Неужели стоило пережимать что-то еще?

— Ты не мог выбраться, — выдохнул Дюша. Он сходил в ванную за шваброй. — Просто не успел бы! Не успел бы, хоть ты обвертись вокруг оси!

Крови было не так уж и много. На уборку ушло около минуты.

Если бы крот действительно прогрыз себе выход, то возня со шваброй могла затянуться. И всё же Дюше было не по себе. Только по этой причине он лег в постель, прижимая к груди распятье. В маминой комнате били часы, отбивая медным звоном два часа после полуночи. Больше никаких звуков не доносилось, и Дюша спокойно уснул.

Минут через тридцать он проснулся.

У него на лице что-то сидело.

Оно было в меру тяжелым, как мешочек, набитый песком, и в меру острым, как шальной осколок морской раковины. Дюша испуганно распахнул глаза, видя лишь тьму. В это мгновение что-то укусило его в левый глаз. Только по счастливой случайности укус пришелся в веко.

Дюша с воплем сел в постели, хлопая себя по лицу.

Крота сбросило.

Даже за собственными воплями Дюша слышал, как коготки лап-ковшей цепляются за одеяло. Не прекращая орать, Дюша скатился с кровати и бросился в темноту квартиры, размахивая вокруг себя распятием, будто дубиной. Мышеловки с щелчками хватали его, рассекая кожу на ступнях и выламывая ногти из опухавших пальцев.

Дюша чувствовал, как крот бросается на его пижамные штаны, пытаясь по ним забраться. Задыхаясь от ужаса, Дюша выскочил на лоджию и с лязгом захлопнул за собой дверь. Крот внутри продолжал неистовствовать. Он совершал замысловатые прыжки, походившие на ритуальный танец. Шерстка лоснилась от крови померанского шпица.

Дюша беспомощно оглядел ночную улицу. Носился апрельский ветерок. Через дорогу шумела река, скованная бетоном. Воды текли неторопливо, словно перекатывая свинец. Можно было закричать во весь голос. Или даже попытаться перелезть к соседям.

Но Дюша предпочел забиться в угол лоджии, усевшись там на старые коврики.

Рассказывая всем о кроте, он сошел бы за сумасшедшего. Их жизнь с мамой и без того оставила в памяти соседей множество воспоминаний, которые, как считал сам Дюша, хотелось выскрести металлическим скребком — вместе с кожей и мясом.

Позабыв об израненных ногах, Дюша привстал и одним глазком заглянул в квартиру.

В полумраке блестели мышеловки. Четыре штуки. Все они заняли позицию у двери на лоджию. Вероятно, в этот момент несносный крот тащил откуда-нибудь еще одну.

Тихо поскуливая, Дюша вернулся на коврики.

К рассвету он обязательно что-нибудь придумает.

Что-нибудь такое, что остановит крошечного демоненка.

4.

Рассвет застал Дюшу в позе набожного эмбриона, вжавшегося в старые коврики. Пижамные штаны и футболка для сна намокли от росы. Солнце, отражаясь от реки, бросало в окна россыпи света. Но проснулся Дюша вовсе не потому, что ощутил себя рассветной пташкой.

Пахло сигаретами.

Ветерок забрасывал их вонь прямо на лоджию к Дюше.

Он распахнул глаза. К нему в убежище заглядывала сонная голова. Во рту головы дымилась сигарета. Лоджии разделяли глухие кирпичные стены, но это и по сей день мало кого останавливало.

— Это частная собственность, — осипшим голосом сообщил Дюша. — Так говорила мама.

— А тебя дорогая мамуля опять за окно выставила, как сворованную курочку? — поинтересовалась голова, выпуская клубы дыма.

Праведное возмущение переполнило Дюшу. Однако он, как никто другой, знал маму и допускал, что и остальные тоже могли кое-что знать. Дюша вскочил и, вытаращив глаза, наставил на голову распятие. Вид тяжелой деревяшки отрезвил голову.

Она отшатнулась и зашлась в кашляющем утреннем смехе.

Дюша нырнул в квартиру и ожидаемо угодил в мышеловку. Сейчас, на свету, остальные мышеловки и кротовое дерьмо лежали как на ладони. Сам же крот как сквозь землю провалился. Но Дюша не собирался вступать в заведомо проигрышное сражение. Вместо этого он переоделся и налепил на озябшие ступни весь пластырь, какой только сумел найти. Потом отыскал лопату, которой они с мамой копали грядки в палисаднике.

Перед уходом из квартиры Дюша выдавил в рот немного зубной пасты. Разжевывая ее, спустился на улицу. Утро было погожим, благословляющим голубыми поцелуями любое начинание, и у Дюши поднялось настроение. Он пошел на автобусную остановку и сел на нужный ему маршрут, напоминая заправского дачника.

Путь до монастыря занял пятнадцать минут.

Сойдя с подножки автобуса, Дюша вприпрыжку помчался к асфальтированным дорожкам. Там он соскочил на неприметную тропинку, когда-то намеченную дождем.

— Это было где-то здесь, мамуля, — бормотал Дюша, ломясь сквозь кусты. — Где-то тут развезся ад, выпуская исчадие на твоего сыночка.

Разрушенная нора была на месте.

Дюша замер, ощущая, как колотится сердце. Он подошел ближе и скинул сумку на траву. Положил рядом лопату. Мертвые кротихи висели на своих местах — жалкие и неугодные всем животным богам. Теперь в их шкурках завелись белые личинки. Возможно, они водились там и раньше, но их своевременно съедали.

Дюша пожалел, что не взял какие-нибудь садовые перчатки, а ведь их полным-полно в кладовке. В полумраке норы блеснули глазки. На Дюшу смотрел тот самый крот. Как и день назад, он выглядывал из хода в соседнее помещение, до которого не успела добраться нога Дюши.

Ужас пронзил Дюшу от макушки до пят. Он оглядел сумку: один ее угол был прогрызен. Дюша так увлекся сборами и поездкой, что не заметил, как захватил с собой своего истинного врага!

— Чего тебе надо, сумасшедший грызун? — разорался Дюша. — Чего? Так привык забирать у кого ни попадя их дорогих мамочек?

Крот злобно зашипел. Его носовые отростки раскрылись, напоминая крохотную тошнотворную звездочку. Черенок лопаты сам скользнул Дюше в ладонь. Он распрямился, понимая, что вот он — шанс покончить со всем разом. И всё же Дюше хотелось не этого.

Он нуждался в справедливости.

Или хотя бы в ее пародии.

Только по этой причине удар лопатой пришелся по участку земли выше дьявольского создания. Кусок почвы обвалился, засыпая коридор с кротом. Не дожидаясь, когда противник придет в себя, Дюша сунулся в нору и принялся вытаскивать мертвых кротих. Они были мокрыми от росы и личинок и твердыми как камни.

Дюша покидал кротих в сумку и помчался в глубь чащи.

Некоторое время он плутал среди осин, пока наконец не обнаружил то, что искал. Холмик, обозначавший кротовую нору, темнел в сочной салатовой траве. Дюша взбодрился: дальше холмики были на каждом пригорке и почти под каждым деревом. Настоящее кротовье царство.

Он наклонился к норе и проорал:

— Только не пугайтесь! Я сейчас продемонстрирую принцип работы садовой лопаты!

Дюша распрямился и воткнул лопату в землю.

Он осторожно снял верхушку холмика и, удерживая ее в ковше, переложил на траву. Срез был чистым, без крови. Сложно заручиться поддержкой, переруби Дюша первого же крота. Открылся разветвляющийся ход — плотный и ухоженный, прокрученный тысячекратным повторением вокруг своей оси.

Дюша достал первую мертвую кротиху. Поместил ее на развилку крошечных туннелей.

— Посмотрите, это ваши матери, сестры и дочери! Это сделало чудовище, которое приходило в ваши дома и обманом забирало ваших женщин!

Вскочив на ноги, Дюша бросился к следующей норе. Там он столь же бережно снял верхушку земляного холмика и положил внутрь очередного мертвого зверька.

— Посмотрите, что с ними стало! Он издевался над ними! Держал на вешалках, будто пальто! И наверняка приходил за новыми! Я угадал, да? Он всегда приходил, ничего не объясняя и не рассказывая? Так я расскажу вам!

И Дюша рассказывал.

Он вскрыл столько нор, сколько в сумке сыскалось мертвых кротих. Каждую из них он вернул, присовокупив к возвращению красочный рассказ об ужасах семейной жизни с Синей Бородой и об опасности для всех, кто раскрывает его секрет. Когда кротихи закончились, Дюша еще некоторое время вскрывал норы и вытирал руки о землю, рассчитывая донести запах дохлых самок, въевшийся ему в кожу.

Домой Дюша вернулся умиротворенным, полным целебного терапевтического эффекта.

Войдя в квартиру, он первым делом перепроверил все мышеловки и взвел те из них, что уже отстреляли свое. Потом забросил грязную одежду в стирку и принял горячий душ. Не спеша осмотрел ранки на ногах. Обработал те из них, что вызывали беспокойство. В целом, ничего страшного.

Остаток дня Дюша провел в постели, просматривая объявления о продаже померанских шпицев. Его коробило от одной только мысли, что мама сидит где-то в клетке, ожидая, когда Дюша соизволит раскошелиться. Так он и уснул, не боясь ни скрипов в маминой комнате, ни говорящих голов с сигаретами, ни коготков, постукивавших по линолеуму.

Следующее утро принесло Дюше подарок.

На прикроватной тумбочке лежала голова крота. Преследовавший Дюшу крошечный маньяк умер. И умер, судя по пустым глазницам, в страшных муках. Кто бы это ни сделал — братья, отцы или сыновья тех мертвых кротих, — Дюша готов был расцеловать их.

Он свесил ноги с кровати и задумался. Победа над врагом — это хорошо. Но что же делать с самой головой?

Спустя минуту Дюша улыбнулся.

5.

Мальвина носилась по асфальтированным дорожкам как угорелая, тявкая во все углы. Густо пахло цветущими яблонями, хоть вчера и прошел дождь. Сам Дюша чувствовал себя прекрасно. Он опять вырядился так, словно собирался усесться за кассу и своим отчасти женственным голосом сказать: «Товары по акции. Посмотрите, пожалуйста».

Война с кротом закончилась месяц назад, принеся неожиданный трофей в виде головы ужасного подземного создания.

Дюша воспринял это как должное. Он смастерил доску и приклеил на нее голову крота. Этот небольшой маскарон украшала надпись на латыни: «Dolus an virtus quis in hoste requirat?»[1] Дюша повесил дощечку в гостиной, у секретера, который так обожала мама. Туда же переехало распятие, как инструмент борьбы со злом.

Мальвина внезапно замерла. Ее ушки навострились, а черный носик задрожал. Она нырнула в траву, безошибочно найдя тропинку, сделанную дождем по трафарету из веток.

— Мама, немедленно прекрати эти выходки! — крикнул Дюша.

Он стыдливо втянул голову в плечи, ожидая, что ему опять сделают замечание. Но окрест простиралось раннее воскресное утро, наполненное слабым туманом, и никому и в голову не пришло, что нужно выбраться из теплой постели и поехать к монастырю, чтобы отчитать бродившего там лысеющего кассира.

Дюша потопал за Мальвиной по влажной траве.

Собачка лаяла где-то поблизости. Она рывками неслась совсем в другую сторону, подальше от кротовьих земель. Дюша расслабился. Здесь он еще не гулял. Под ботинками хрустели старые ветки.

Когда Дюша уже начал получать удовольствие от смены маршрута, Мальвина вдруг запрыгала. Ее мордочка озарилась охотничьим азартом.

Дюша хорошо знал, что это означает.

— Нет, мама. Нет! Мы возвращаемся. Возвращаемся сию же минуту!

Шпиц не слушал его, усердно работая лапами. Словно красовался шубкой. Полетели прошлогодние листья и клочья травы.

— Этого не повторится, мама, — в ужасе прошептал Дюша.

Он попятился.

Внезапно мир странным образом опрокинулся. Сперва правый ботинок, а потом и всё остальное провалилось куда-то. В колене заискрила, заиграла боль.

Дюша вскрикнул, холодея от одной только мысли о том, во что он мог вляпаться.

Он плюхнулся на задницу и выдернул ногу. Растер нывшее колено.

Эта нора была куда больше, чем кротовая. Земляные стены комнатушки выглядели искусственно обтесанными, только западная представляла собой кусок древесно-стружечной плиты. Кое-где стены украшали липкие обертки от пластиковых бутылок из-под газировки. На утоптанном полу лежали мертвые крольчихи. И лежали они совсем не так, как полагалось бы лежать зверью, встретившему естественную смерть.

Эти крольчихи — всего семь — были избиты и ободраны. Кто-то обглодал их мордочки и животы, а перед тем хорошенько отдубасил задними лапами. Вдобавок головы крольчих находились в петлях из лески. Сама леска торчала из деревянной стены, удерживая «коллекцию» на привязи.

Дюша потерял способность дышать, когда увидел всё это.

Из норы на человека таращился кролик.

Он был черным и лохматым. От него разило чем-то вроде тухлого жареного лука. Смотрел кролик с неприязнью, и она с каждой секундой крепла, понемногу эволюционируя в настоящую едкую ненависть. Так могут таращиться лишь на того, кто случайно раскрыл чужой секрет.

Дюша понял, что дрожит всем телом. Остекленевший, злобный взгляд кролика сулил многочисленные беды. И смерти. Мальвина заливалась лаем, прыгая на краю разрушенной норы. Черный кроль даже не смотрел на нее.

— Добрый день, не желаете ли приобрести что-нибудь по акции? — Дюша полез в карман жилетки, пытаясь найти там какую-нибудь конфету.

Ничего.

Пусто.

Дипломатический промах.

— Наш магазин предлагает широкий ассортимент садовой и бытовой техники. — Дюша встал на краю норы, чуть присел и подался вперед, как перед прыжком в воду. — Вам нужно лишь подойти к стойке информации и заполнить карточку о себе. Чуть ближе… подойти…

Кролик его не боялся.

Собственно говоря, в этом Дюша и нуждался.

Он с воплем опустил ногу. Каблук ботинка впечатался черному кролику в голову. Там захрустело. Боясь, что вредитель огородов смоется, Дюша встал на ногу. С рычанием покачался на ней, будто пьяная цапля. Потом выдернул ногу и обрушил вновь. Кролик и не думал убегать хотя бы по той причине, что от его головы ничего не осталось.

Тяжело дыша, Дюша взобрался на привычный уровень грунта.

Мальвина задумчиво смотрела на хозяина. Потом заглянула в нору и фыркнула. Эта падаль ее не интересовала. Дюша завертел головой. Ветер стряхивал с листьев остатки ночного дождя. Заросли неторопливо покачивались в такт дуновению.

— Этого не повторится, — прохрипел Дюша. — Слышите? Этого больше не повторится.

У него опять улучшилось настроение. Прежде чем выйти на асфальтированные дорожки, он обрушил края норы, засыпая ее, а потом тщательно вытер ботинки о траву. Совершенно счастливый, Дюша вернулся к людям. Он смог постоять за себя. И сделает это снова, если кто-нибудь удумает вывалить ему на голову свои проблемы.

Теперь-то он знает, как быть.

Жаль только, мама нашла способ избежать этого.

[1] «Кто станет разбираться между хитростью и доблестью, имея дело с врагом?» (Вергилий, «Энеида», книга II)